Тексты Бирмана и Миронова — хороший пример того, что в истории почти никогда не существует универсальных решений и окончательных, исчерпывающих ответов. Оба автора предлагают работать с одними и теми же цифрами, но видеть в них разное: кто-то фиксирует падение уровня жизни, кто-то — его долгосрочный, пусть и неровный рост.
На первый взгляд это может показаться слабостью исторического знания: как так, если данные одни и те же, почему выводы разные? Но на самом деле это не дефект, а нормальное свойство науки — особенно если выйти за рамки школьного учебника, где всё разложено по полкам и снабжено правильными ответами.

Историческое знание устроено так, что одни и те же источники допускают разные интерпретации в зависимости от выбранной оптики, масштаба анализа и исследовательских вопросов. Разные авторы обращают внимание на разные аспекты, по-разному взвешивают факторы и по-разному расставляют акценты — отсюда и противоречия.

Именно в этом пространстве несовпадающих выводов и рождается содержательная дискуссия. Не как борьба «кто прав», а как попытка лучше понять сложность прошлого, которое почти никогда не укладывается в одну линию и одну версию.

Подписчик канала Илья написал мне в чат с практическим вопросом о работе в архивах. Напомню, что вы всегда можете обратиться за советом или консультацией — я постараюсь в меру своих сил и знаний ответить. В этот раз я решил вынести ответ в публичное пространство, потому что уверен: он может быть полезен не только Илье. Так что сегодня рубрика #непрошеные_советы — по просьбам трудящихся.

Вот что пишет Илья:

«Хотел бы спросить у Вас сугубо практический совет, касающийся работы в архивах. При работе в ГАРФе глаза разбегаются от обилия источников, и всё кажется исключительно важным (я даже пытался перепечатывать воспоминания рабочих, чтобы они всегда были под рукой, но быстро понял, что это трудоёмко и скорее напоминает бесконечный процесс накопления материала). Подскажите, пожалуйста, как правильно организовать работу в архивах? (Если вообще существует “правильный” способ)»

Сразу скажу: единственно верного способа не существует. Он возможен только в условиях жёсткого единоначалия и универсального понимания того, как именно должно производиться историческое знание. Условно говоря, в каком-нибудь 1948 году такой «правильный» метод был бы куда более реалистичен. В современных же условиях всё зависит не только от архива и конкретного фонда, но прежде всего от темы исследования и выбранного подхода.

Конечно, если мы говорим о больших формах — диссертации, книге, — насыщенность источниковым материалом почти всегда идёт в плюс. Но источники не могут быть самоцелью. Логика должна быть обратной: сначала вы формулируете исследовательский вопрос, а уже потом начинаете под него подбирать источники.

В случае с государственными архивами чаще всего разумно двигаться сверху вниз. Если тема связана, скажем, с медициной — логично начать с фондов наркомата или министерства здравоохранения. Если вас интересует конкретное предприятие — берете фонд этого предприятия. А дальше архивный поиск расширяется и усложняется в зависимости от задач, которые вы перед собой ставите.

Именно поэтому ещё до похода в архив важно прочертить для себя маршрут. Если использовать морскую метафору: вы капитан корабля, отправляющийся в плавание по незнакомым водам, но при этом вы понимаете, чего хотите. Условно — «найти путь в Индию». Да, по ходу плавания маршрут может корректироваться; как и в реальных путешествиях, открытие новых земель иногда меняет первоначальную цель. Но ключевой момент остаётся неизменным: поиск источников должен быть подчинён исследовательскому вопросу, а не наоборот.

Есть и ещё один важный момент, о котором стоит сказать отдельно, — это необходимость на корню подавлять архивный перфекционизм. Невозможно изучить всё. У любого исследователя остаются длинные списки фондов, дел и описей, которые он «ещё обязательно посмотрит, когда-нибудь потом». И это нормально. В какой-то момент нужно уметь сказать себе «стоп».

У вас есть исследовательский вопрос. Вы нашли источниковую базу, достаточную для того, чтобы на него ответить. Значит, пора переходить от работы в архиве к работе с текстом. Представим, что вы провели год в архиве и закрыли свои потребности процентов на 90. Если вы поработаете ещё полгода, это добавит, допустим, 2 процента. Ещё полгода — 1 процент. Потом 0,5. И так далее. Архивная работа не становится бесполезной, но её условный КПД резко снижается.

И в этот момент зачастую выгоднее потратить время и силы не на поиск ещё одного документа, который подтверждает то, что вы и так уже знаете, а на то, чтобы вписать найденное в историографический контекст, выстроить аргументацию и хорошо оформить результат. В конечном счёте именно это и отличает завершённое исследование от бесконечного процесса накопления материала.

часть 1
часть 2
часть 3
часть 4

Уважаемый Александр Файб справедливо задаётся вопросом:

«А насколько книги отзывов — недооценённый инструмент изучения общественных настроений?»

И здесь я с ним согласен на сто процентов. Потенциал этого материала явно несоразмерен тому вниманию, которое он пока получает в исследованиях.

Это подтверждает исследование В статье Микела Мальякани, Елена Мадео и Паола Черкиелло рассматривают книги отзывов как инструмент диалога между музеем и посетителями, а не просто как формальный элемент обратной связи. Авторы исходят из современной музеологической установки, согласно которой посетитель — не пассивный «слушатель», а активный участник музейного процесса. Основной вывод статьи заключается в том, что книга отзывов может служить полноценным инструментом публичного диалога и оценки музейной деятельности, дополняя стандартные методы изучения аудитории и вовлечения посетителей.

У нас есть редкий и очень наглядный пример того, как книга отзывов работает как полноценный исторический источник — это Американская национальная выставка 1959 года в Москве (Сокольники).

В статье американского исследователя Ральфа Уайта (тут важно отметить, что статья вышла по горячим следам в 1959 году). Он показывает, что, несмотря на холодную войну и идеологическое противостояние, советские посетители демонстрировали высокий уровень открытости, любопытства и доброжелательности по отношению к Америке. Около 65 % комментариев в книгах отзывов носили положительный характер, а голосование давало ещё более высокий процент одобрения. Особенно важным оказывается не сам баланс «за» и «против», а качественное содержание записей: люди активно сравнивали уровни жизни, обсуждали технологии, искусство, повседневность и прямо формулировали ожидания от будущего советско-американских отношений. Уайт подчёркивает, что книги отзывов фиксируют спонтанные реакции, которые трудно получить с помощью формализованных опросов, хотя и предупреждает о возможных искажениях, связанных с самоселекцией авторов записей.

Статья Алексея Фоминых, основанная на обнаруженных подлинных книгах отзывов выставки, существенно расширяет эту перспективу. Автор подробно реконструирует историю самих документов, их сохранность и ввод в научный оборот, а главное — показывает содержательное богатство комментариев. Записи фиксируют широкий спектр реакций: от восторга американскими автомобилями и бытовой техникой до скепсиса, иронии и резкой критики «ширпотреба» и абстрактного искусства. В книгах отзывов звучат голоса рабочих, инженеров, студентов, ветеранов войны; обсуждаются цены, зарплаты, доступность товаров, свобода, культура, музыка, досуг. Эти тексты позволяют увидеть не абстрактное «общественное мнение», а живую ткань повседневных представлений, сомнений и надежд конца 1950-х годов.

Эту линию продолжает и Кирилл Чунихин в своей книге о восприятии американского искусства в годы холодной войны. Особенно важно, что механика рецепции живописи и скульптуры заметно разошлась с ожиданиями американских кураторов. Советская публика не просто «сравнивала системы», а активно интерпретировала увиденное, спорила, отвергала, переосмысляла — и делала это на своих основаниях. Книги отзывов с выставки в Сокольниках фиксируют именно этот процесс: сложный, противоречивый, подчас ироничный диалог с чужим художественным языком.

В этом смысле работа с книгами отзывов ещё раз демонстрирует уязвимость попыток интерпретировать соприкосновение советской аудитории с искусством исключительно сквозь призму понятий социалистического реализма. Эти источники показывают гораздо более сложную картину — с множеством эстетических регистров, ожиданий и форм культурного опыта, выходящих далеко за рамки нормативных схем.

Не могу не процитировать ряд отзывов

«Выставка оставляет большое впечатление. Особенно впечатляет труд американских рабочих, умеющих делать изумительные вещи. А вот искусство непонятно, а отдельные скульптуры просто возмутительны. Вряд ли они нравятся простым американцам… А вот автомобили сделаны здорово. Но простой и дешёвой машины мы не увидели… А жаль.»

28 июля. Е. Корнев

«Я ветеран Второй мировой войны. Как хорошо воевали наши страны. Как хочется, чтобы мы так же хорошо начали дружить в мирном соревновании. От всей души хочется верить, что выставки и контакты руководителей наших стран в конце концов приведут наши страны к вечному миру и дружбе великих народов. Американцы, боритесь все за уничтожение войн навсегда. Выставка хороша.»

28 июля 1959 г. В. С. Иванников

«Выставка интересная. Хороши автомобили. Радиоэлектроника представлена слабо. Жигулёвское пиво лучше, чем пепси-кола. Интересны подвесные лодочные моторы. Слабо представлена почему-то наука и изучение космоса, ведь мы считаем вашу страну передовой (после нашей).
А вообще — кончайте с атомными испытаниями, ведь их вред вы почувствуете и на себе.»

30 июля 1959 г. Б.

«И это Америка? Страна Эдисона и других великих изобретателей? Какой-то “ширпотреб” — кастрюли, тряпки, клозетная бумага… Это и есть американский уровень жизни? Надо бы подняться выше этого клозетного уровня! Если верить этой выставке, то понятно, почему американцы отстают со спутниками.
Но мне думается, что “уровень” этой выставки — клевета на талантливый и трудолюбивый американский народ. Такая же неумная выдумка, как “неделя порабощённых стран” или мелкая провокационная выходка г-на Никсона на Даниловском рынке в Москве. Надо полагать, что организаторы выставки допустили ошибку, которую исправят на последующих выставках.»

П. Корзинкин, Москва

«Когда осмотришь выставку США, то просто удивительно, как “великие люди мира сего” не понимают того, что ясно всем нам — простым людям: нужно жить в дружбе и торговать, торговать, обмениваться всем лучшим в области науки, техники, искусства.
Благо есть чем торговать и что показать и вам, и нам!»

Гость из г. Куйбышева. 31 июля 1959 г. Инженер Д. Зинник

«Выставка неплохая. Но очень интересно, что сами гиды не могут объяснить вашей живописи. Когда мы спрашиваем, что художник хотел изобразить, они не знают. Говорят, что люди до этого ещё не доросли или не доучились, чтобы понимать ваше искусство.
Удивительно! Неужели можно изобретать и строить такие прекрасные машины и не понимать ваших художников. Я согласна с товарищем, который написал, что эти люди не совсем здравомыслящие.»

Без подписи

«Выставка колоссальная, но она во многом понятна для интеллектуального человека, а не для пассивного и наивного русского.»

Литовец

«Я — советский журналист, побывавший на вашей Национальной выставке, потрясён очень вашими экспонатами. Особое впечатление произвели на меня ваши автомобили, моды, картины, обувь и т. д. Очень понравился мне ваш напиток дружбы “Pepsi-Cola”. Набор джазовых инструментов — это просто шедевр. Лучшего не может быть.
Да, выставка очень интересна и замечательна. Хочется выразить уверенность, что в будущем вы представите нам ещё более интересные экспонаты. Желаю вам всего хорошего в вашей жизни и работе.»

С приветом. 8 августа 1959 г.

«Нашей молодёжи очень нравится наша страна, где есть подлинная свобода. В вашей стране все могут не только работать, но и прекрасно проводить свой отдых. К прискорбию нашей молодёжи мы можем работать, но у нас очень мало развлечений. Танцы у нас в загоне. Нашей молодёжи очень нравится ваш танец rock and roll, но у нас ещё не разрешённый танцевать. Вашей молодёжи можно позавидовать во всех отношениях.»

Максимов И. М.

Продолжаем рассказ про дружеские каналы, на этот раз будут каналы на историческую тематику

Новый разночинец
Канал историка-марксиста, который системно работает с революционными традициями и советской историей. Здесь много полезных репостов коллег, книжных рекомендаций и собственных комментариев — это хорошая точка входа в левую историографию и политическую историю XX века.

Культура неудавшегося транзита
Один из лучших каналов про культурный слой перестройки и позднего СССР — кино, музыку, литературу, медиа. Мне нравится, что здесь перестройка показана не как абстрактный «крах системы», а как конкретный мир образов, текстов и практик, в которых мы до сих пор живём.

Рыжий Мотэле
Это один из тех каналов, где еврейская тема и левая, социалистическая оптика действительно разговаривают друг с другом, а не существуют параллельно. Автор собирает сюжеты на стыке национального и интернационального — от советской истории до кино и культурной памяти — и делает это в формате личных, часто очень точных комментариев и подборок.

Soviet Orient
Интеерсный канал про советскую Центральную Азию — прежде всего Кыргызстан, но и регион в целом. Здесь много локальных сюжетов, визуальных материалов, ссылок на исследования, фрагментов фильмов и текстов, которые позволяют увидеть советский проект вне московской оптики.

Невыдуманные истории
Это аккуратная работа с архивной микроисторией. Автор вытаскивает из дел, документов и публикаций маленькие, но очень говорящие сюжеты — про людей, ситуации, конфликты, повседневность. Ценно то, что почти всегда видно, откуда взят источник и как именно он «заземлён» в архиве.

Бар Ульбрихта
Это уже пространство для тех, кто любит не только историю, но и споры о методе и понятиях. Здесь читают и обсуждают книги, выкладывают тексты, разбирают аргументы и логические ловушки — от Коминтерна до ГУЛАГа и теории социализма. Канал, где история соединяется с интеллектуальной полемикой.

Я обычно стараюсь не тратить жизнь на текущий новостной поток, но иногда он всё-таки прорывается. И в такие моменты меня накрывает почти профессиональная зависть: как жаль, что в начале XX века не было социальных сетей. Была «Искра», были прокламации и съезды, но не было телеграм-каналов, социальных сетей и бесконечных тредов, где революционеры могли бы публично ругаться, сливать переписки, обижаться, самоутверждаться и выяснять кто кого предал.

Можно только вообразить, во сколько томов тогда выросли бы полные собрания сочинений. Сколько бы там было не программ и стратегий, а взаимных подколок, обид, оправданий и срочных апдейтов позиции «в связи с новыми вводными». Для историка — золотая жила: не надо реконструировать контексты, всё уже в комментариях.

Правда, историкам будущего (если их, конечно, не заменят нейросети) за это придётся расплачиваться. Вместо нескольких архивных фондов — терабайты тредов, стримов, сторис и четырёхчасовых интервью, где каждый участник уверенно переписывает вчерашнюю реальность.

В рамках «Культурного воскресенья» посетил выставку «Образ Москвы в русском искусстве из коллекции Государственного Русского музея». Выставка оставила неоднозначное впечатление, но может рассматриваться как атракцион.

Особое впечатление на меня произвела медная скульптура Нины Жилинской «Строительница» (1962 год). Работа создавалась на фоне эпохи массового жилищного строительства. Но при этом дом на заднем плане не похож на типичную панельную пятиэтажку. Однако важнее другое: автору удалось воплотить образ человека труда — не в парадном, а в подлинном, рабочем облике, «без отрыва от производства».

Признаюсь, возможно, это звучит как традиционное «дедовское нытьё», но я всё чаще замечаю в социальных сетях нарратив, утверждающий: трудиться необязательно. Дескать, достаточно правильно визуализировать желания, освоить «квантовое мышление», пройти «кармические уроки» — и жизнь превратится в dolce vita. И на этом фоне — строительнца, героиня своими руками создаёт жильё, помогает людям переехать из бараков в отдельные квартиры. В этом образе — дух эпохи, когда перемены достигались не аффирмациями, а упорной работой.

Обычно считается, что первым академгородком в СССР стал новосибирский — дом Сибирского отделения Академии наук, строительство которого началось в 1958 году.

В журнале «Архитектура СССР» за 1957 год мне попалось упоминание о строительстве академгородка в Подмосковье. Речь шла не о 1950–1960-х, а о планах, уходящих корнями ещё в конец 1930-х годов. На 40-м километре Калужского шоссе, вблизи посёлка Троицкий, в тот момент начали работы по возведению здания Московской геофизической обсерватории: закладывался фундамент, поднимались стены. Иными словами, речь шла не просто о проекте «на бумаге», а о начавшейся застройке научного объекта с потенциально более широкой инфраструктурной логикой.

Позднее, уже в 1960-е годы, Академия наук действительно выбрала территорию в районе Красной Пахры как место для размещения академических институтов. Эта линия — размещение науки вне исторического центра Москвы, в специально организованном пространстве — явно имела более длинную предысторию, чем принято считать.

Видимо на этот момент и указывает архитектор Леонид Баталов. Именно ему позже поручат проектирование научных городов Пущино и Фрязино с их НИИ-комплексами. Судя по всему, Баталов стремился выстроить для этих проектов своего рода историческую генеалогию, «перенеся» идею академгородка в довоенный период и связав послевоенные научные города с нереализованными или прерванными планами конца 1930-х годов.

PS. Подписчики справедливо указали на ещё одного сильного претендента на статус первого наукограда. Речь идёт об академгородке Лаборатории № 2 АН СССР, связанном с атомным проектом.
Жилые дома здесь были построены уже в 1945–1948 годах и изначально предназначались для сотрудников Лаборатории № 2 — будущего Курчатовский институт. Это был не просто набор служебного жилья, а осознанно сформированное научное пространство, где работа, быт и социальная инфраструктура были подчинены задачам крупного исследовательского центра.
Академгородок Лаборатории № 2 вполне может рассматриваться как один из самых ранних — если не первый — реализованных примеров подобной модели в СССР.

Поиски первого академгородка?

Вероятно, Баталов в этом тексте модернизирует описываемое явление, используя хайповое в 1957 году слово «академгородок». «Академгородок на Калужском шоссе», о котором он пишет и который начали строить в середине 1930-х годов, — это нынешний комплекс зданий РАН по Ленинскому проспекту и Профсоюзной улице. Район действительно насыщен научно-исследовательскими и проектными организациями, но как самостоятельное городское поселение или его часть он никогда не воспринимался — только как метафора.

Другой «академгородок на Калужском шоссе» возникнет уже в 1960–1970-е годы и получит название Троицка, а в наше время станет частью Новой Москвы. Действительно, на карте между комплексами зданий МГУ и РАН на Юго-Западе и Троицком проходит почти прямая линия. Было бы интересно представить это сплошным столичным научно-технологическим меридианом длиной в пару десятков километров. Однако на практике его не планировали, он не сложился и теперь вряд ли сложится: темпы создания новых научно-технологических комплексов в Москве не сопоставимы с золотым веком советской науки. Разве что если бы Сколково разместили не там, где оно есть, а посередине этой линии — там, где сейчас заканчивается Троицкая линия метро.

Второй вопрос: можно ли считать корпус Института земного магнетизма с парой жилых домов при нём академгородком? Он действительно начал строиться в 1946 году между посёлком Троицким и деревней Красная Пахра и исторически считается первым шагом к наукограду Троицк. Однако, судя по воспоминаниям о первом директоре Н. В. Пушкове и истории архитектуры подобных комплексов, это не воспринималось как градостроительная или научно-организационная новация — в отличие от Новосибирского Академгородка. Переезд в Троицк был классической переброской старого НИИ в новое место. Географическая удалённость от Москвы объясняется спецификой геофизики и магнитометрии, требующей «чистой» от городских шумов территории. Собственно, до войны и эвакуации будущий ИЗМИРАН находился в таком же относительно удалённом от мегаполиса ленинградском Павловске. Это же объясняет фатальный для нынешнего времени недостаток юго-западной научной «хорды» — отсутствие в ближнем доступе железной дороги.

По-настоящему первый академгородок в собственном смысле этого слова (до новосибирской истории) проектировался в это время архитекторами ГИПРОНИИ под руководством П. И. Доморацкого. Это был проект Пущинского научного центра, инициированного в 1956 году президентом АН СССР А. Н. Несмеяновым для ускорения комплексных биологических исследований. Однако академик М. А. Лаврентьев своим сибирским проектом через год "наступил на горло" пущинским начинаниям своего босса. Более политически перспективный (в духе хрущёвской децентрализации) Новосибирский научный центр оттянул на себя все ресурсы — строительство Пущино началось лишь в 1960-е. Более того, при проектировании Новосибирского Академгородка ГИПРОНИИ использовал пущинские наработки как черновик и отправную точку, закрепив и в градостроительном смысле термин «академгородок» за сибирским флагманом.

Вот нравятся мне такие небольшие детали прошлого. Фотография советского маникюра 1926 года — и рука сама тянется написать: товарищи, записывайтесь на ноготочки!

Снимок сделал известный фотограф Аркадий Шайхет в рамках своей серии «Руки». Это принципиально важный момент: Шайхет сознательно уходит от портрета и лица, показывая человека через работу рук. И маникюрша здесь оказывается в одном ряду с руками скульптора, кружевницы, ремесленника — как ещё одна форма труда, встроенная в мир советской повседневности.
Но интересен не только авторский замысел. Сам сюжет — уход за ногтями в эпоху НЭПа — выбивается из привычных представлений о раннесоветском быте как исключительно аскетичном и «антикосметическом». Жаль, что фотография чёрно-белая и мы не можем оценить цветовую гамму ногтей, но сама процедура выглядит поразительно узнаваемо. За сто лет изменилось многое, но общий ритуал ухода за руками считывается без усилий.

При этом важно помнить контекст: в СССР маникюр поощряли не как элемент украшательства или буржуазной красоты, а прежде всего как гигиеническую практику и способ ухода за руками — особенно в логике труда, санитарии и «культуры быта». Именно в этом качестве он и оказывается легитимным.

Такие фотографии ценны тем, что позволяют увидеть прошлое не через лозунги и постановления, а через жесты, рутинные процедуры и телесные практики. Иногда одна пара рук говорит об эпохе больше, чем десятки программных текстов.

Думаю, многие, кто гулял по центру Москвы, замечали странных людей у правительственных зданий: стоят с плакатами, требуют «изменить Конституцию», «сбросить ярмо западного колониализма» и уверяют, что после распада СССР над Россией установили внешнее управление. Кто-то, возможно, даже натыкался на книги или интервью их лидера.

Но меня в этой истории занимает другое: даже сама риторика про “колонию” и “антиколониальное освобождение” не такая уж оригинальная и не сугубо российская. Уже в 1991 году, на фоне распада Союза, Всемирная партия рабочих пикетировала советское консульство в Нью-Йорке с лозунгами в духе: защитить социализм от «контрреволюции» Горбачёва/Ельцина/Буша и не допустить превращения СССР в колонию США.

Получается парадоксальная вещь: даже антиамериканизм, если присмотреться, оказывается завезенным из США.