Мне очень близко то, как Ксения Гусева и Надежда Плунгян работают с переосмыслением советской живописи — аккуратно, без редукции к канону и без навязывания «единственно верной» интерпретации. Выставка «Волга. Москва. Нева. Саратовские символисты в Москве и Ленинграде. 1920–1940-е» для меня — как раз из этой логики: попытка показать советское искусство как сложный, внутренне неоднородный процесс.
Мне показалось особенно важным, что здесь сознательно уводят разговор о саратовской школе от привычного фокуса на рубеже XIX–XX веков, на «Голубой розе» и Борисове-Мусатове. Выставка настаивает на другом: символистская линия не обрывается после революции, а продолжает существовать и трансформироваться в 1920–1940-е годы, вступая в диалог с авангардом, монументальными проектами и поисками новой живописной формы. Это история не исчезновения, а адаптации и внутренней эволюции.
Очень точно работает и пространство. Экспозиция размещена в Павильон «Рабочий и колхозница», и кураторская идея превратить его в подобие парохода мне кажется исключительно удачной. Ты буквально идёшь по выставке как по маршруту — Волга, Москва, Нева, — и это движение считывается не только как география, но и как метафора художественной миграции: из Саратова в столичные художественные центры.
Хронология выстроена последовательно и убедительно. От лирических, созерцательных волжских пейзажей учеников Петра Уткина — к напряжённым авангардным экспериментам начала 1920-х в саратовских СВОМАС под руководством Валентина Юстицкого. Затем — к объединению «Четыре искусства» и фигуре Алексея Карева, чьё педагогическое влияние на ленинградских художников 1930–1950-х здесь показано особенно наглядно. Сквозной линией проходят работы Павла Кузнецова, Кузьмы Петрова-Водкина, Мартироса Сарьяна, Петра Уткина, Александра Матвеева — художников, которые после революции не только продолжили работать, но и выстроили собственные педагогические системы, существенно расширив географию своего влияния.
При этом, глядя на экспозицию, особенно остро ощущаешь: даже внутри 1920–1940-х годов нет никакого стилевого единства. Напротив, перед тобой разворачивается подлинное многообразие художественных языков — от символистской медитативности до авангардной резкости и более «умеренных» форм позднего советского модернизма. Для меня это, пожалуй, один из главных эффектов выставки: советская живопись здесь предстаёт не как монолит, а как поле постоянных внутренних различий и поисков.
В то же время, как историку, мне немного не хватило дополнительного контекста — прежде всего исторического и общекультурного. Хотелось бы чуть более явных связок с политическими и институциональными изменениями эпохи, с трансформациями художественной инфраструктуры, с тем, как именно менялись условия работы художников в 1920–1930-е годы и как это влияло на их выборы. Экспозиция отлично работает на уровне визуального и стилистического анализа, но местами оставляет зрителя один на один с произведениями, предполагая уже подготовленное знание эпохи.
Тем не менее, именно эта выставка для меня — важное напоминание о том, насколько продуктивным может быть разговор о советском искусстве, если отказаться от жёстких схем и смотреть на него как на живой, неоднородный и внутренне противоречивый процесс.
Мне показалось особенно важным, что здесь сознательно уводят разговор о саратовской школе от привычного фокуса на рубеже XIX–XX веков, на «Голубой розе» и Борисове-Мусатове. Выставка настаивает на другом: символистская линия не обрывается после революции, а продолжает существовать и трансформироваться в 1920–1940-е годы, вступая в диалог с авангардом, монументальными проектами и поисками новой живописной формы. Это история не исчезновения, а адаптации и внутренней эволюции.
Очень точно работает и пространство. Экспозиция размещена в Павильон «Рабочий и колхозница», и кураторская идея превратить его в подобие парохода мне кажется исключительно удачной. Ты буквально идёшь по выставке как по маршруту — Волга, Москва, Нева, — и это движение считывается не только как география, но и как метафора художественной миграции: из Саратова в столичные художественные центры.
Хронология выстроена последовательно и убедительно. От лирических, созерцательных волжских пейзажей учеников Петра Уткина — к напряжённым авангардным экспериментам начала 1920-х в саратовских СВОМАС под руководством Валентина Юстицкого. Затем — к объединению «Четыре искусства» и фигуре Алексея Карева, чьё педагогическое влияние на ленинградских художников 1930–1950-х здесь показано особенно наглядно. Сквозной линией проходят работы Павла Кузнецова, Кузьмы Петрова-Водкина, Мартироса Сарьяна, Петра Уткина, Александра Матвеева — художников, которые после революции не только продолжили работать, но и выстроили собственные педагогические системы, существенно расширив географию своего влияния.
При этом, глядя на экспозицию, особенно остро ощущаешь: даже внутри 1920–1940-х годов нет никакого стилевого единства. Напротив, перед тобой разворачивается подлинное многообразие художественных языков — от символистской медитативности до авангардной резкости и более «умеренных» форм позднего советского модернизма. Для меня это, пожалуй, один из главных эффектов выставки: советская живопись здесь предстаёт не как монолит, а как поле постоянных внутренних различий и поисков.
В то же время, как историку, мне немного не хватило дополнительного контекста — прежде всего исторического и общекультурного. Хотелось бы чуть более явных связок с политическими и институциональными изменениями эпохи, с трансформациями художественной инфраструктуры, с тем, как именно менялись условия работы художников в 1920–1930-е годы и как это влияло на их выборы. Экспозиция отлично работает на уровне визуального и стилистического анализа, но местами оставляет зрителя один на один с произведениями, предполагая уже подготовленное знание эпохи.
Тем не менее, именно эта выставка для меня — важное напоминание о том, насколько продуктивным может быть разговор о советском искусстве, если отказаться от жёстких схем и смотреть на него как на живой, неоднородный и внутренне противоречивый процесс.
❤49👍15🔥7👎2
Разговоры об уровне жизни в СССР почти всегда заходят в тупик. Одни апеллируют к советской статистике, другие — к личной памяти, третьи сразу объявляют любые цифры «лукавыми». Патриарах отечественной исторической демографии Борис Миронов в своей новой статье Миронов Б. Н. Уровень жизни в Советской России по традиционным и альтернативным показателям // Новейшая история России. 2025. Т. 15, № 4. С. 904–938 предлагает выйти из этого круга довольно простым, но методологически сильным ходом: посмотреть, что происходит, если сравнить привычные экономические показатели с тем, что невозможно подогнать под идеологический отчёт.
Обычно уровень жизни измеряют через ВВП, зарплаты, доходы, потребление, жильё, смертность и продолжительность жизни. Именно здесь советская статистика вызывает наибольшее недоверие — и, как подчёркивает Миронов, небезосновательно. В статье он прямо говорит: официальные данные систематически завышали абсолютные значения благосостояния, особенно там, где речь шла о деньгах — о доходах, зарплатах, объёмах потребления. Но дальше следует важная оговорка: при всех искажениях советская статистика, как правило, верно показывала направление изменений. Она могла преувеличивать масштабы роста, но довольно точно фиксировала, когда жизнь улучшалась, а когда ухудшалась.
Чтобы проверить, насколько этим данным вообще можно доверять, Миронов предлагает посмотреть не только на деньги, но и на тело. В буквальном смысле. В качестве альтернативных индикаторов он берёт средний рост, вес и индекс массы тела населения — показатели, которые напрямую зависят от питания, медицины, санитарных условий и общего качества жизни. Важный момент: в статье впервые собраны и проанализированы данные по росту, весу и ИМТ в России за почти сто лет — с 1902 по 2000 год, с разбивкой по пятилетиям. Подделывать такие данные не имело смысла: врачи, военные и статистики не получали никаких бонусов за «правильный» рост населения, поэтому у антропометрии, по мнению Миронова, значительно выше уровень объективности.
Дальше начинается самое интересное. Когда автор сопоставляет антропометрические ряды с традиционными социально-экономическими показателями, выясняется, что они движутся почти синхронно. Подъёмы и спады совпадают. Статистически это выглядит ещё убедительнее: коэффициенты корреляции между изменениями роста населения и девятью традиционными показателями благосостояния за XX век находятся в диапазоне от 0,83 до 0,98 — то есть близки к максимальным значениям. Проще говоря, когда по официальным данным жизнь становилась лучше, это отражалось и в теле людей; когда наступали кризисы — войны, голод, разруха — тело реагировало столь же наглядно.
Чтобы избежать замкнутого взгляда «только про себя», Миронов добавляет ещё одну проверку — международное сравнение. Он показывает, что в XX веке рост российских мужчин оказался выше, чем в странах Южной Европы, но ниже, чем в Центральной и Северной. При этом разрыв постепенно сокращался, что тоже укладывается в картину общего улучшения условий жизни, пусть и без выхода в лидеры.
Из всего этого складывается вывод, который сложно свести к идеологическому лозунгу. Миронов не утверждает, что в СССР «всё было хорошо», и не призывает доверять каждой цифре советских отчётов. Его позиция куда аккуратнее: советскую статистику нужно читать критически, но не выбрасывать. В сочетании с альтернативными данными она позволяет достаточно надёжно реконструировать реальную динамику уровня жизни.
И главное — оба типа показателей говорят об одном и том же. Несмотря на катастрофические провалы первой половины века — Гражданскую войну, голод начала 1930-х, Великую Отечественную, — в долгой перспективе XX века уровень жизни населения России существенно вырос. Это проявилось не только в цифрах доходов и потребления, но и в самом базовом, телесном измерении — в росте, весе и физическом состоянии людей.
Обычно уровень жизни измеряют через ВВП, зарплаты, доходы, потребление, жильё, смертность и продолжительность жизни. Именно здесь советская статистика вызывает наибольшее недоверие — и, как подчёркивает Миронов, небезосновательно. В статье он прямо говорит: официальные данные систематически завышали абсолютные значения благосостояния, особенно там, где речь шла о деньгах — о доходах, зарплатах, объёмах потребления. Но дальше следует важная оговорка: при всех искажениях советская статистика, как правило, верно показывала направление изменений. Она могла преувеличивать масштабы роста, но довольно точно фиксировала, когда жизнь улучшалась, а когда ухудшалась.
Чтобы проверить, насколько этим данным вообще можно доверять, Миронов предлагает посмотреть не только на деньги, но и на тело. В буквальном смысле. В качестве альтернативных индикаторов он берёт средний рост, вес и индекс массы тела населения — показатели, которые напрямую зависят от питания, медицины, санитарных условий и общего качества жизни. Важный момент: в статье впервые собраны и проанализированы данные по росту, весу и ИМТ в России за почти сто лет — с 1902 по 2000 год, с разбивкой по пятилетиям. Подделывать такие данные не имело смысла: врачи, военные и статистики не получали никаких бонусов за «правильный» рост населения, поэтому у антропометрии, по мнению Миронова, значительно выше уровень объективности.
Дальше начинается самое интересное. Когда автор сопоставляет антропометрические ряды с традиционными социально-экономическими показателями, выясняется, что они движутся почти синхронно. Подъёмы и спады совпадают. Статистически это выглядит ещё убедительнее: коэффициенты корреляции между изменениями роста населения и девятью традиционными показателями благосостояния за XX век находятся в диапазоне от 0,83 до 0,98 — то есть близки к максимальным значениям. Проще говоря, когда по официальным данным жизнь становилась лучше, это отражалось и в теле людей; когда наступали кризисы — войны, голод, разруха — тело реагировало столь же наглядно.
Чтобы избежать замкнутого взгляда «только про себя», Миронов добавляет ещё одну проверку — международное сравнение. Он показывает, что в XX веке рост российских мужчин оказался выше, чем в странах Южной Европы, но ниже, чем в Центральной и Северной. При этом разрыв постепенно сокращался, что тоже укладывается в картину общего улучшения условий жизни, пусть и без выхода в лидеры.
Из всего этого складывается вывод, который сложно свести к идеологическому лозунгу. Миронов не утверждает, что в СССР «всё было хорошо», и не призывает доверять каждой цифре советских отчётов. Его позиция куда аккуратнее: советскую статистику нужно читать критически, но не выбрасывать. В сочетании с альтернативными данными она позволяет достаточно надёжно реконструировать реальную динамику уровня жизни.
И главное — оба типа показателей говорят об одном и том же. Несмотря на катастрофические провалы первой половины века — Гражданскую войну, голод начала 1930-х, Великую Отечественную, — в долгой перспективе XX века уровень жизни населения России существенно вырос. Это проявилось не только в цифрах доходов и потребления, но и в самом базовом, телесном измерении — в росте, весе и физическом состоянии людей.
❤103👍67🔥24😁7🤯6👎3😱1
Forwarded from Деньги и песец
К вопросу о потреблении
Продолжая рассуждать о том, как связаны структура потребления и общественно-политическое устройство, надо вспомнить о замечательной книге Игоря Бирмана «Экономика недостач» - в которой Бирман изучает соотношение между потреблением в СССР и США, это было первое исследование такого рода на базе данных 1960-70х гг – то есть тогда, когда СССР попытался построить «потребительскую экономику», в дополнение к «сталинской индустриальной базе». Получилось так себе
Почему это важно, объясняет Бирман?
Но, продолжает Бирман,
Продолжая рассуждать о том, как связаны структура потребления и общественно-политическое устройство, надо вспомнить о замечательной книге Игоря Бирмана «Экономика недостач» - в которой Бирман изучает соотношение между потреблением в СССР и США, это было первое исследование такого рода на базе данных 1960-70х гг – то есть тогда, когда СССР попытался построить «потребительскую экономику», в дополнение к «сталинской индустриальной базе». Получилось так себе
Прежде всего заметим, что темп роста среднедушевого потребления за рассматриваемые 15 лет [1965-1980] резко снизился по всем показанным в ежегоднике позициям за исключением только лишь растительного масла, бельевого трикотажа и чулок-носков. Более того, что касается пищи, то за последние 5 лет [1975-80] вообще не было прироста потребления мяса и несколько уменьшилось потребление молока. Считая сокращение потребления картошки и хлебопродуктов положительным явлением, мы никак не можем расценить позитивно резкое сокращение среднедушевого потребления фруктов и ягод. Не рассматривая показатели табл. 31 по пище подробно (читатель легко может это сделать сам), мы уверенно заключаем, что в целом количество пищи на душу населения за последние 5 лет не увеличивалось.
Почему это важно, объясняет Бирман?
Я знаю, что тут со мной не согласятся многие, все же мое мнение, основанное на поездках по всей стране, на сотнях разговоров, на наблюдениях друзей и коллег, таково. Большая часть населения политически индифферентна, немалая часть едва терпит, однако большинство политически активных людей поддерживает режим. Понятно, что немалое значение имеет отсутствие альтернатив и результат действия лучшего детища режима — пропагандистской машины, — но подъем жизненного уровня тут едва ли не самый существенный элемент. Крайне трудно сказать, насколько именно поднялся жизненный уровень, но несомненно, что улучшились жилищные условия, вошли в повседневный быт телевизоры и холодильники, расширилась продажа автомашин, улучшилось питание, люди стали несравненно лучше одеваться и т.д. Понятно, что этот процесс не был ”гладким”, он протекал по-разному в разные периоды, в разных районах и для разных групп населения
Но, продолжает Бирман,
важен не столько сам абсолютный уровень потребления (стандарт жизни), сколько его динамика. …. Но при всем при том много более важно то, что я называю «ножницами», то есть разница между потребностями и степенью их удовлетворения. … …
Поскольку мы оперируем средними цифрами, сам факт остановки роста уровня жизни необходимо означает, что этот уровень для определенных групп населения уже ухудшился. Те, кто не крадет и не имеет «дополнительных» к зарплате доходов, фактически уже потребляют меньше из-за роста цен и все более полного исчезновения из торговли дешевых товаров.
Процесс снижения жизненного уровня будет неизбежно продолжаться, захватывая все более широкие круги населения. …. Не хочется употреблять громких и торжественных слов — все же приходится сказать: именно доказанная более чем полувековой практикой неспособность режима обеспечить собственному народу более или менее достойную материальную жизнь, его очевидное бессилие в этом является самой глубокой причиной его (режима) недолговечности, его неизбежного будущего падения. Не американские империалисты и сионисты, не диссиденты и даже не пекинкие марксисты, а собственная экономическая система является злейшим врагом [советского] режима…
👍37❤11🔥2😁1😱1🤬1
Тексты Бирмана и Миронова — хороший пример того, что в истории почти никогда не существует универсальных решений и окончательных, исчерпывающих ответов. Оба автора предлагают работать с одними и теми же цифрами, но видеть в них разное: кто-то фиксирует падение уровня жизни, кто-то — его долгосрочный, пусть и неровный рост.
На первый взгляд это может показаться слабостью исторического знания: как так, если данные одни и те же, почему выводы разные? Но на самом деле это не дефект, а нормальное свойство науки — особенно если выйти за рамки школьного учебника, где всё разложено по полкам и снабжено правильными ответами.
Историческое знание устроено так, что одни и те же источники допускают разные интерпретации в зависимости от выбранной оптики, масштаба анализа и исследовательских вопросов. Разные авторы обращают внимание на разные аспекты, по-разному взвешивают факторы и по-разному расставляют акценты — отсюда и противоречия.
Именно в этом пространстве несовпадающих выводов и рождается содержательная дискуссия. Не как борьба «кто прав», а как попытка лучше понять сложность прошлого, которое почти никогда не укладывается в одну линию и одну версию.
На первый взгляд это может показаться слабостью исторического знания: как так, если данные одни и те же, почему выводы разные? Но на самом деле это не дефект, а нормальное свойство науки — особенно если выйти за рамки школьного учебника, где всё разложено по полкам и снабжено правильными ответами.
Историческое знание устроено так, что одни и те же источники допускают разные интерпретации в зависимости от выбранной оптики, масштаба анализа и исследовательских вопросов. Разные авторы обращают внимание на разные аспекты, по-разному взвешивают факторы и по-разному расставляют акценты — отсюда и противоречия.
Именно в этом пространстве несовпадающих выводов и рождается содержательная дискуссия. Не как борьба «кто прав», а как попытка лучше понять сложность прошлого, которое почти никогда не укладывается в одну линию и одну версию.
❤41👍24🔥2
Подписчик канала Илья написал мне в чат с практическим вопросом о работе в архивах. Напомню, что вы всегда можете обратиться за советом или консультацией — я постараюсь в меру своих сил и знаний ответить. В этот раз я решил вынести ответ в публичное пространство, потому что уверен: он может быть полезен не только Илье. Так что сегодня рубрика #непрошеные_советы — по просьбам трудящихся.
Вот что пишет Илья:
Сразу скажу: единственно верного способа не существует. Он возможен только в условиях жёсткого единоначалия и универсального понимания того, как именно должно производиться историческое знание. Условно говоря, в каком-нибудь 1948 году такой «правильный» метод был бы куда более реалистичен. В современных же условиях всё зависит не только от архива и конкретного фонда, но прежде всего от темы исследования и выбранного подхода.
Конечно, если мы говорим о больших формах — диссертации, книге, — насыщенность источниковым материалом почти всегда идёт в плюс. Но источники не могут быть самоцелью. Логика должна быть обратной: сначала вы формулируете исследовательский вопрос, а уже потом начинаете под него подбирать источники.
В случае с государственными архивами чаще всего разумно двигаться сверху вниз. Если тема связана, скажем, с медициной — логично начать с фондов наркомата или министерства здравоохранения. Если вас интересует конкретное предприятие — берете фонд этого предприятия. А дальше архивный поиск расширяется и усложняется в зависимости от задач, которые вы перед собой ставите.
Именно поэтому ещё до похода в архив важно прочертить для себя маршрут. Если использовать морскую метафору: вы капитан корабля, отправляющийся в плавание по незнакомым водам, но при этом вы понимаете, чего хотите. Условно — «найти путь в Индию». Да, по ходу плавания маршрут может корректироваться; как и в реальных путешествиях, открытие новых земель иногда меняет первоначальную цель. Но ключевой момент остаётся неизменным: поиск источников должен быть подчинён исследовательскому вопросу, а не наоборот.
Есть и ещё один важный момент, о котором стоит сказать отдельно, — это необходимость на корню подавлять архивный перфекционизм. Невозможно изучить всё. У любого исследователя остаются длинные списки фондов, дел и описей, которые он «ещё обязательно посмотрит, когда-нибудь потом». И это нормально. В какой-то момент нужно уметь сказать себе «стоп».
У вас есть исследовательский вопрос. Вы нашли источниковую базу, достаточную для того, чтобы на него ответить. Значит, пора переходить от работы в архиве к работе с текстом. Представим, что вы провели год в архиве и закрыли свои потребности процентов на 90. Если вы поработаете ещё полгода, это добавит, допустим, 2 процента. Ещё полгода — 1 процент. Потом 0,5. И так далее. Архивная работа не становится бесполезной, но её условный КПД резко снижается.
И в этот момент зачастую выгоднее потратить время и силы не на поиск ещё одного документа, который подтверждает то, что вы и так уже знаете, а на то, чтобы вписать найденное в историографический контекст, выстроить аргументацию и хорошо оформить результат. В конечном счёте именно это и отличает завершённое исследование от бесконечного процесса накопления материала.
часть 1
часть 2
часть 3
часть 4
Вот что пишет Илья:
«Хотел бы спросить у Вас сугубо практический совет, касающийся работы в архивах. При работе в ГАРФе глаза разбегаются от обилия источников, и всё кажется исключительно важным (я даже пытался перепечатывать воспоминания рабочих, чтобы они всегда были под рукой, но быстро понял, что это трудоёмко и скорее напоминает бесконечный процесс накопления материала). Подскажите, пожалуйста, как правильно организовать работу в архивах? (Если вообще существует “правильный” способ)»
Сразу скажу: единственно верного способа не существует. Он возможен только в условиях жёсткого единоначалия и универсального понимания того, как именно должно производиться историческое знание. Условно говоря, в каком-нибудь 1948 году такой «правильный» метод был бы куда более реалистичен. В современных же условиях всё зависит не только от архива и конкретного фонда, но прежде всего от темы исследования и выбранного подхода.
Конечно, если мы говорим о больших формах — диссертации, книге, — насыщенность источниковым материалом почти всегда идёт в плюс. Но источники не могут быть самоцелью. Логика должна быть обратной: сначала вы формулируете исследовательский вопрос, а уже потом начинаете под него подбирать источники.
В случае с государственными архивами чаще всего разумно двигаться сверху вниз. Если тема связана, скажем, с медициной — логично начать с фондов наркомата или министерства здравоохранения. Если вас интересует конкретное предприятие — берете фонд этого предприятия. А дальше архивный поиск расширяется и усложняется в зависимости от задач, которые вы перед собой ставите.
Именно поэтому ещё до похода в архив важно прочертить для себя маршрут. Если использовать морскую метафору: вы капитан корабля, отправляющийся в плавание по незнакомым водам, но при этом вы понимаете, чего хотите. Условно — «найти путь в Индию». Да, по ходу плавания маршрут может корректироваться; как и в реальных путешествиях, открытие новых земель иногда меняет первоначальную цель. Но ключевой момент остаётся неизменным: поиск источников должен быть подчинён исследовательскому вопросу, а не наоборот.
Есть и ещё один важный момент, о котором стоит сказать отдельно, — это необходимость на корню подавлять архивный перфекционизм. Невозможно изучить всё. У любого исследователя остаются длинные списки фондов, дел и описей, которые он «ещё обязательно посмотрит, когда-нибудь потом». И это нормально. В какой-то момент нужно уметь сказать себе «стоп».
У вас есть исследовательский вопрос. Вы нашли источниковую базу, достаточную для того, чтобы на него ответить. Значит, пора переходить от работы в архиве к работе с текстом. Представим, что вы провели год в архиве и закрыли свои потребности процентов на 90. Если вы поработаете ещё полгода, это добавит, допустим, 2 процента. Ещё полгода — 1 процент. Потом 0,5. И так далее. Архивная работа не становится бесполезной, но её условный КПД резко снижается.
И в этот момент зачастую выгоднее потратить время и силы не на поиск ещё одного документа, который подтверждает то, что вы и так уже знаете, а на то, чтобы вписать найденное в историографический контекст, выстроить аргументацию и хорошо оформить результат. В конечном счёте именно это и отличает завершённое исследование от бесконечного процесса накопления материала.
часть 1
часть 2
часть 3
часть 4
👍56❤36🔥2🤯1
Уважаемый Александр Файб справедливо задаётся вопросом:
И здесь я с ним согласен на сто процентов. Потенциал этого материала явно несоразмерен тому вниманию, которое он пока получает в исследованиях.
Это подтверждает исследование В статье Микела Мальякани, Елена Мадео и Паола Черкиелло рассматривают книги отзывов как инструмент диалога между музеем и посетителями, а не просто как формальный элемент обратной связи. Авторы исходят из современной музеологической установки, согласно которой посетитель — не пассивный «слушатель», а активный участник музейного процесса. Основной вывод статьи заключается в том, что книга отзывов может служить полноценным инструментом публичного диалога и оценки музейной деятельности, дополняя стандартные методы изучения аудитории и вовлечения посетителей.
У нас есть редкий и очень наглядный пример того, как книга отзывов работает как полноценный исторический источник — это Американская национальная выставка 1959 года в Москве (Сокольники).
В статье американского исследователя Ральфа Уайта (тут важно отметить, что статья вышла по горячим следам в 1959 году). Он показывает, что, несмотря на холодную войну и идеологическое противостояние, советские посетители демонстрировали высокий уровень открытости, любопытства и доброжелательности по отношению к Америке. Около 65 % комментариев в книгах отзывов носили положительный характер, а голосование давало ещё более высокий процент одобрения. Особенно важным оказывается не сам баланс «за» и «против», а качественное содержание записей: люди активно сравнивали уровни жизни, обсуждали технологии, искусство, повседневность и прямо формулировали ожидания от будущего советско-американских отношений. Уайт подчёркивает, что книги отзывов фиксируют спонтанные реакции, которые трудно получить с помощью формализованных опросов, хотя и предупреждает о возможных искажениях, связанных с самоселекцией авторов записей.
Статья Алексея Фоминых, основанная на обнаруженных подлинных книгах отзывов выставки, существенно расширяет эту перспективу. Автор подробно реконструирует историю самих документов, их сохранность и ввод в научный оборот, а главное — показывает содержательное богатство комментариев. Записи фиксируют широкий спектр реакций: от восторга американскими автомобилями и бытовой техникой до скепсиса, иронии и резкой критики «ширпотреба» и абстрактного искусства. В книгах отзывов звучат голоса рабочих, инженеров, студентов, ветеранов войны; обсуждаются цены, зарплаты, доступность товаров, свобода, культура, музыка, досуг. Эти тексты позволяют увидеть не абстрактное «общественное мнение», а живую ткань повседневных представлений, сомнений и надежд конца 1950-х годов.
Эту линию продолжает и Кирилл Чунихин в своей книге о восприятии американского искусства в годы холодной войны. Особенно важно, что механика рецепции живописи и скульптуры заметно разошлась с ожиданиями американских кураторов. Советская публика не просто «сравнивала системы», а активно интерпретировала увиденное, спорила, отвергала, переосмысляла — и делала это на своих основаниях. Книги отзывов с выставки в Сокольниках фиксируют именно этот процесс: сложный, противоречивый, подчас ироничный диалог с чужим художественным языком.
В этом смысле работа с книгами отзывов ещё раз демонстрирует уязвимость попыток интерпретировать соприкосновение советской аудитории с искусством исключительно сквозь призму понятий социалистического реализма. Эти источники показывают гораздо более сложную картину — с множеством эстетических регистров, ожиданий и форм культурного опыта, выходящих далеко за рамки нормативных схем.
«А насколько книги отзывов — недооценённый инструмент изучения общественных настроений?»
И здесь я с ним согласен на сто процентов. Потенциал этого материала явно несоразмерен тому вниманию, которое он пока получает в исследованиях.
Это подтверждает исследование В статье Микела Мальякани, Елена Мадео и Паола Черкиелло рассматривают книги отзывов как инструмент диалога между музеем и посетителями, а не просто как формальный элемент обратной связи. Авторы исходят из современной музеологической установки, согласно которой посетитель — не пассивный «слушатель», а активный участник музейного процесса. Основной вывод статьи заключается в том, что книга отзывов может служить полноценным инструментом публичного диалога и оценки музейной деятельности, дополняя стандартные методы изучения аудитории и вовлечения посетителей.
У нас есть редкий и очень наглядный пример того, как книга отзывов работает как полноценный исторический источник — это Американская национальная выставка 1959 года в Москве (Сокольники).
В статье американского исследователя Ральфа Уайта (тут важно отметить, что статья вышла по горячим следам в 1959 году). Он показывает, что, несмотря на холодную войну и идеологическое противостояние, советские посетители демонстрировали высокий уровень открытости, любопытства и доброжелательности по отношению к Америке. Около 65 % комментариев в книгах отзывов носили положительный характер, а голосование давало ещё более высокий процент одобрения. Особенно важным оказывается не сам баланс «за» и «против», а качественное содержание записей: люди активно сравнивали уровни жизни, обсуждали технологии, искусство, повседневность и прямо формулировали ожидания от будущего советско-американских отношений. Уайт подчёркивает, что книги отзывов фиксируют спонтанные реакции, которые трудно получить с помощью формализованных опросов, хотя и предупреждает о возможных искажениях, связанных с самоселекцией авторов записей.
Статья Алексея Фоминых, основанная на обнаруженных подлинных книгах отзывов выставки, существенно расширяет эту перспективу. Автор подробно реконструирует историю самих документов, их сохранность и ввод в научный оборот, а главное — показывает содержательное богатство комментариев. Записи фиксируют широкий спектр реакций: от восторга американскими автомобилями и бытовой техникой до скепсиса, иронии и резкой критики «ширпотреба» и абстрактного искусства. В книгах отзывов звучат голоса рабочих, инженеров, студентов, ветеранов войны; обсуждаются цены, зарплаты, доступность товаров, свобода, культура, музыка, досуг. Эти тексты позволяют увидеть не абстрактное «общественное мнение», а живую ткань повседневных представлений, сомнений и надежд конца 1950-х годов.
Эту линию продолжает и Кирилл Чунихин в своей книге о восприятии американского искусства в годы холодной войны. Особенно важно, что механика рецепции живописи и скульптуры заметно разошлась с ожиданиями американских кураторов. Советская публика не просто «сравнивала системы», а активно интерпретировала увиденное, спорила, отвергала, переосмысляла — и делала это на своих основаниях. Книги отзывов с выставки в Сокольниках фиксируют именно этот процесс: сложный, противоречивый, подчас ироничный диалог с чужим художественным языком.
В этом смысле работа с книгами отзывов ещё раз демонстрирует уязвимость попыток интерпретировать соприкосновение советской аудитории с искусством исключительно сквозь призму понятий социалистического реализма. Эти источники показывают гораздо более сложную картину — с множеством эстетических регистров, ожиданий и форм культурного опыта, выходящих далеко за рамки нормативных схем.
👍18❤15🔥12👎1😁1
Не могу не процитировать ряд отзывов
28 июля. Е. Корнев
28 июля 1959 г. В. С. Иванников
30 июля 1959 г. Б.
П. Корзинкин, Москва
Гость из г. Куйбышева. 31 июля 1959 г. Инженер Д. Зинник
Без подписи
Литовец
С приветом. 8 августа 1959 г.
Максимов И. М.
«Выставка оставляет большое впечатление. Особенно впечатляет труд американских рабочих, умеющих делать изумительные вещи. А вот искусство непонятно, а отдельные скульптуры просто возмутительны. Вряд ли они нравятся простым американцам… А вот автомобили сделаны здорово. Но простой и дешёвой машины мы не увидели… А жаль.»
28 июля. Е. Корнев
«Я ветеран Второй мировой войны. Как хорошо воевали наши страны. Как хочется, чтобы мы так же хорошо начали дружить в мирном соревновании. От всей души хочется верить, что выставки и контакты руководителей наших стран в конце концов приведут наши страны к вечному миру и дружбе великих народов. Американцы, боритесь все за уничтожение войн навсегда. Выставка хороша.»
28 июля 1959 г. В. С. Иванников
«Выставка интересная. Хороши автомобили. Радиоэлектроника представлена слабо. Жигулёвское пиво лучше, чем пепси-кола. Интересны подвесные лодочные моторы. Слабо представлена почему-то наука и изучение космоса, ведь мы считаем вашу страну передовой (после нашей).
А вообще — кончайте с атомными испытаниями, ведь их вред вы почувствуете и на себе.»
30 июля 1959 г. Б.
«И это Америка? Страна Эдисона и других великих изобретателей? Какой-то “ширпотреб” — кастрюли, тряпки, клозетная бумага… Это и есть американский уровень жизни? Надо бы подняться выше этого клозетного уровня! Если верить этой выставке, то понятно, почему американцы отстают со спутниками.
Но мне думается, что “уровень” этой выставки — клевета на талантливый и трудолюбивый американский народ. Такая же неумная выдумка, как “неделя порабощённых стран” или мелкая провокационная выходка г-на Никсона на Даниловском рынке в Москве. Надо полагать, что организаторы выставки допустили ошибку, которую исправят на последующих выставках.»
П. Корзинкин, Москва
«Когда осмотришь выставку США, то просто удивительно, как “великие люди мира сего” не понимают того, что ясно всем нам — простым людям: нужно жить в дружбе и торговать, торговать, обмениваться всем лучшим в области науки, техники, искусства.
Благо есть чем торговать и что показать и вам, и нам!»
Гость из г. Куйбышева. 31 июля 1959 г. Инженер Д. Зинник
«Выставка неплохая. Но очень интересно, что сами гиды не могут объяснить вашей живописи. Когда мы спрашиваем, что художник хотел изобразить, они не знают. Говорят, что люди до этого ещё не доросли или не доучились, чтобы понимать ваше искусство.
Удивительно! Неужели можно изобретать и строить такие прекрасные машины и не понимать ваших художников. Я согласна с товарищем, который написал, что эти люди не совсем здравомыслящие.»
Без подписи
«Выставка колоссальная, но она во многом понятна для интеллектуального человека, а не для пассивного и наивного русского.»
Литовец
«Я — советский журналист, побывавший на вашей Национальной выставке, потрясён очень вашими экспонатами. Особое впечатление произвели на меня ваши автомобили, моды, картины, обувь и т. д. Очень понравился мне ваш напиток дружбы “Pepsi-Cola”. Набор джазовых инструментов — это просто шедевр. Лучшего не может быть.
Да, выставка очень интересна и замечательна. Хочется выразить уверенность, что в будущем вы представите нам ещё более интересные экспонаты. Желаю вам всего хорошего в вашей жизни и работе.»
С приветом. 8 августа 1959 г.
«Нашей молодёжи очень нравится наша страна, где есть подлинная свобода. В вашей стране все могут не только работать, но и прекрасно проводить свой отдых. К прискорбию нашей молодёжи мы можем работать, но у нас очень мало развлечений. Танцы у нас в загоне. Нашей молодёжи очень нравится ваш танец rock and roll, но у нас ещё не разрешённый танцевать. Вашей молодёжи можно позавидовать во всех отношениях.»
Максимов И. М.
❤31👍20😁13🔥4👎2
Продолжаем рассказ про дружеские каналы, на этот раз будут каналы на историческую тематику
Новый разночинец
Канал историка-марксиста, который системно работает с революционными традициями и советской историей. Здесь много полезных репостов коллег, книжных рекомендаций и собственных комментариев — это хорошая точка входа в левую историографию и политическую историю XX века.
Культура неудавшегося транзита
Один из лучших каналов про культурный слой перестройки и позднего СССР — кино, музыку, литературу, медиа. Мне нравится, что здесь перестройка показана не как абстрактный «крах системы», а как конкретный мир образов, текстов и практик, в которых мы до сих пор живём.
Рыжий Мотэле
Это один из тех каналов, где еврейская тема и левая, социалистическая оптика действительно разговаривают друг с другом, а не существуют параллельно. Автор собирает сюжеты на стыке национального и интернационального — от советской истории до кино и культурной памяти — и делает это в формате личных, часто очень точных комментариев и подборок.
Soviet Orient
Интеерсный канал про советскую Центральную Азию — прежде всего Кыргызстан, но и регион в целом. Здесь много локальных сюжетов, визуальных материалов, ссылок на исследования, фрагментов фильмов и текстов, которые позволяют увидеть советский проект вне московской оптики.
Невыдуманные истории
Это аккуратная работа с архивной микроисторией. Автор вытаскивает из дел, документов и публикаций маленькие, но очень говорящие сюжеты — про людей, ситуации, конфликты, повседневность. Ценно то, что почти всегда видно, откуда взят источник и как именно он «заземлён» в архиве.
Бар Ульбрихта
Это уже пространство для тех, кто любит не только историю, но и споры о методе и понятиях. Здесь читают и обсуждают книги, выкладывают тексты, разбирают аргументы и логические ловушки — от Коминтерна до ГУЛАГа и теории социализма. Канал, где история соединяется с интеллектуальной полемикой.
Новый разночинец
Канал историка-марксиста, который системно работает с революционными традициями и советской историей. Здесь много полезных репостов коллег, книжных рекомендаций и собственных комментариев — это хорошая точка входа в левую историографию и политическую историю XX века.
Культура неудавшегося транзита
Один из лучших каналов про культурный слой перестройки и позднего СССР — кино, музыку, литературу, медиа. Мне нравится, что здесь перестройка показана не как абстрактный «крах системы», а как конкретный мир образов, текстов и практик, в которых мы до сих пор живём.
Рыжий Мотэле
Это один из тех каналов, где еврейская тема и левая, социалистическая оптика действительно разговаривают друг с другом, а не существуют параллельно. Автор собирает сюжеты на стыке национального и интернационального — от советской истории до кино и культурной памяти — и делает это в формате личных, часто очень точных комментариев и подборок.
Soviet Orient
Интеерсный канал про советскую Центральную Азию — прежде всего Кыргызстан, но и регион в целом. Здесь много локальных сюжетов, визуальных материалов, ссылок на исследования, фрагментов фильмов и текстов, которые позволяют увидеть советский проект вне московской оптики.
Невыдуманные истории
Это аккуратная работа с архивной микроисторией. Автор вытаскивает из дел, документов и публикаций маленькие, но очень говорящие сюжеты — про людей, ситуации, конфликты, повседневность. Ценно то, что почти всегда видно, откуда взят источник и как именно он «заземлён» в архиве.
Бар Ульбрихта
Это уже пространство для тех, кто любит не только историю, но и споры о методе и понятиях. Здесь читают и обсуждают книги, выкладывают тексты, разбирают аргументы и логические ловушки — от Коминтерна до ГУЛАГа и теории социализма. Канал, где история соединяется с интеллектуальной полемикой.
❤15🔥11👍6👎1🤬1
Я обычно стараюсь не тратить жизнь на текущий новостной поток, но иногда он всё-таки прорывается. И в такие моменты меня накрывает почти профессиональная зависть: как жаль, что в начале XX века не было социальных сетей. Была «Искра», были прокламации и съезды, но не было телеграм-каналов, социальных сетей и бесконечных тредов, где революционеры могли бы публично ругаться, сливать переписки, обижаться, самоутверждаться и выяснять кто кого предал.
Можно только вообразить, во сколько томов тогда выросли бы полные собрания сочинений. Сколько бы там было не программ и стратегий, а взаимных подколок, обид, оправданий и срочных апдейтов позиции «в связи с новыми вводными». Для историка — золотая жила: не надо реконструировать контексты, всё уже в комментариях.
Правда, историкам будущего (если их, конечно, не заменят нейросети) за это придётся расплачиваться. Вместо нескольких архивных фондов — терабайты тредов, стримов, сторис и четырёхчасовых интервью, где каждый участник уверенно переписывает вчерашнюю реальность.
Можно только вообразить, во сколько томов тогда выросли бы полные собрания сочинений. Сколько бы там было не программ и стратегий, а взаимных подколок, обид, оправданий и срочных апдейтов позиции «в связи с новыми вводными». Для историка — золотая жила: не надо реконструировать контексты, всё уже в комментариях.
Правда, историкам будущего (если их, конечно, не заменят нейросети) за это придётся расплачиваться. Вместо нескольких архивных фондов — терабайты тредов, стримов, сторис и четырёхчасовых интервью, где каждый участник уверенно переписывает вчерашнюю реальность.
❤47😁37🔥27👍10😢3
В рамках «Культурного воскресенья» посетил выставку «Образ Москвы в русском искусстве из коллекции Государственного Русского музея». Выставка оставила неоднозначное впечатление, но может рассматриваться как атракцион.
Особое впечатление на меня произвела медная скульптура Нины Жилинской «Строительница» (1962 год). Работа создавалась на фоне эпохи массового жилищного строительства. Но при этом дом на заднем плане не похож на типичную панельную пятиэтажку. Однако важнее другое: автору удалось воплотить образ человека труда — не в парадном, а в подлинном, рабочем облике, «без отрыва от производства».
Признаюсь, возможно, это звучит как традиционное «дедовское нытьё», но я всё чаще замечаю в социальных сетях нарратив, утверждающий: трудиться необязательно. Дескать, достаточно правильно визуализировать желания, освоить «квантовое мышление», пройти «кармические уроки» — и жизнь превратится в dolce vita. И на этом фоне — строительнца, героиня своими руками создаёт жильё, помогает людям переехать из бараков в отдельные квартиры. В этом образе — дух эпохи, когда перемены достигались не аффирмациями, а упорной работой.
Особое впечатление на меня произвела медная скульптура Нины Жилинской «Строительница» (1962 год). Работа создавалась на фоне эпохи массового жилищного строительства. Но при этом дом на заднем плане не похож на типичную панельную пятиэтажку. Однако важнее другое: автору удалось воплотить образ человека труда — не в парадном, а в подлинном, рабочем облике, «без отрыва от производства».
Признаюсь, возможно, это звучит как традиционное «дедовское нытьё», но я всё чаще замечаю в социальных сетях нарратив, утверждающий: трудиться необязательно. Дескать, достаточно правильно визуализировать желания, освоить «квантовое мышление», пройти «кармические уроки» — и жизнь превратится в dolce vita. И на этом фоне — строительнца, героиня своими руками создаёт жильё, помогает людям переехать из бараков в отдельные квартиры. В этом образе — дух эпохи, когда перемены достигались не аффирмациями, а упорной работой.
🔥45❤21👍18👎3
В современном медиапространстве чрезвычайно популярны передачи вроде «Мужское / Женское», где разбирают бытовые, зачастую скандальные истории — неверные супруги, семейные конфликты, моральные дилеммы, вынесенные на публику. Любопытно, что при работе с архивами довольно быстро понимаешь: подобных сюжетов в документах прошлого — более чем достаточно, и многие из них сегодня легко превратились бы в эпизоды телевизионных шоу.
Вот один характерный пример — история о том, что важнее: любовь или должность. В ЦК поступает анонимное письмо с сообщением о том, что министр внутренних дел Латвийской ССР живёт не с законной женой, а с любовницей. Проверка подтверждает: в семье действительно конфликт, брак фактически распался. Судя по всему, министру предлагали выбор — сохранить семью и тем самым удержать должность. Однако он заявил, что возвращаться в семью не намерен. В результаты был снят с должности.
Очевидно, что если эта история была известна «на местах», то она не являлась секретом и для непосредственного начальства министра. Но до тех пор, пока не появился формальный сигнал «снизу» — в виде анонимки или жалобы, — ситуацию, по всей видимости, предпочитали не трогать.
Как я уже писал в канале, подобные истории нередко играли специфическую управленческую роль. Зачастую было выгодно иметь в своём окружении человека, про которого ты точно знал его уязвимые точки. На них можно было при необходимости надавить. В этом смысле министр с любовницей или хронический пьяница оказывался куда более сговорчивым и управляемым сотрудником, чем кристально чистый, безупречный в личной жизни человек.
Архивы хорошо показывают: частная жизнь в подобных случаях становилась не только моральной проблемой, но и ресурсом власти и управления.
Вот один характерный пример — история о том, что важнее: любовь или должность. В ЦК поступает анонимное письмо с сообщением о том, что министр внутренних дел Латвийской ССР живёт не с законной женой, а с любовницей. Проверка подтверждает: в семье действительно конфликт, брак фактически распался. Судя по всему, министру предлагали выбор — сохранить семью и тем самым удержать должность. Однако он заявил, что возвращаться в семью не намерен. В результаты был снят с должности.
Очевидно, что если эта история была известна «на местах», то она не являлась секретом и для непосредственного начальства министра. Но до тех пор, пока не появился формальный сигнал «снизу» — в виде анонимки или жалобы, — ситуацию, по всей видимости, предпочитали не трогать.
Как я уже писал в канале, подобные истории нередко играли специфическую управленческую роль. Зачастую было выгодно иметь в своём окружении человека, про которого ты точно знал его уязвимые точки. На них можно было при необходимости надавить. В этом смысле министр с любовницей или хронический пьяница оказывался куда более сговорчивым и управляемым сотрудником, чем кристально чистый, безупречный в личной жизни человек.
Архивы хорошо показывают: частная жизнь в подобных случаях становилась не только моральной проблемой, но и ресурсом власти и управления.
👍29❤21😱8😭4😁2👎1🔥1