Только что был на докладе Шейлы Фицпатрик, где она вспоминала, как изменилась американская русистика после распада СССР. В частности, она поделилась таким анекдотом. Когда на конференциях в 1990-х гг. Ричарда Пайпса спрашивали, кто же победил в споре между его тоталитарной школой и ревизионистами Фицпатрик, он неизменно отвечал: «А вы видели тиражи моих книг на постсоветском пространстве?» Короче, Пайпс – это такой Дрейк от советологии.

Про Дрейка не знаю, но студентам в вводных лекциях про историографию советского периода говорю, что развал СССР должен был стать нокаутом для тоталитарной школы, но политический запрос на постсоветском пространстве сделал работы про «злой совок» крайне востребованным и они служили обоснованием необходимости разрыва с советским прошлым.

Культурное воскресенье

Важной частью партийных съездов было не только принятие политических решений, но и создание атмосферы праздник для делегатов. Людей со всей страны и даже со всего мира привозили в Москву и устраивали различные культурные мероприятия. Так в 1961 году в новом Кремлевском дворце прошел концерт для делегатов съезда и там выступал Сибирский народный хор с политическими частушками.

В субботу, 22 ноября, мы провели семинар к 100-летию знаменитого «Очерка о даре» Марселя Мосса — работы, которая, по большому счёту, задала язык для разговора о взаимности, обменах, обязательствах и социальных связях на весь ХХ век.

Организовал встречу Центр прикладной отечественной истории Президентской академии, и приятно, что на неё приехали коллеги из МГУ, ВШЭ, Кунсткамеры — получилось не узкое мероприятие «для своих», а действительно межинституциональное и живое обсуждение.

Кто выступал:
Участники:
• Николай Владимирович Ссорин-Чайков, доцент департамента истории НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге - «Теория дара Мосса сто лет назад и сейчас»
• Дарья Александровна Радченко, старший научный сотрудник Института общественных наук РАНХиГС - «Лайк: (не)желанный дар и экономика эмоций в социальных медиа»
• Николай Александрович Добронравин, заведующий отделом этнографии Африки МАЭ РАН - «Обмен дарами: от традиционного хонго к современному “хождению вокруг баобаба” в Восточной Африке»
• Елена Игоревна Ларина, доцент кафедры этнологии МГУ - «Дар и достоинство: современные ритуальные практики Центральной Азии»

Получилась редкая для академических встреч комбинация: и теоретическая оптика Мосса, и примеры из цифровой среды, и этнографический материал из Африки и Центральной Азии — всё в одном разговоре. Мосс бы, думаю, оценил.

Сегодня выкладываем запись семинара.
В следующий раз постараемся улучшить визуальную часть (картинка — наш рабочий долг), но главное — звук вышел хорошим, и запись вполне можно слушать «как подкаст» по дороге или за вечерним чаем.

На мой взгляд, получилось очень живое обсуждение — и точно не последнее. Антропологические сюжеты явно «зашли», так что будем продолжать.

Привет! Ровно через неделю, 1 декабря, закрывается прием заявок на нашу конференцию:
«(Не)официальные герои ленинградской “второй культуры”».

Подробности, тематика и форма заявки по ссылке в пересылаемом сообщении.

Делитесь постом с коллегами, мы ждем ваши тезисы!

А в фотографии содержится подсказка к следующей тематической подборке. Оставайтесь на связи!

Судя по программе весьма интересная конференция, жаль что мало не историков искусства чтобы побольше контекста советского модернизма было.

Завтра днем открою вот такую международную конференцию в ГЭС установочным докладом-вопросом-проектом о том, как нам обустроить советский модернизм.
Буду рада видеть студентов и др.

Продолжаю копаться в советских материалах про маргиналов — на этот раз наткнулся на занятную таблицу по РСФСР за 1961 год. Это отчёт о тех, кого «предупредили» по знаменитому закону о борьбе с паразитизмом.

Цифры впечатляют. Всего за период май–октябрь 1961 года зафиксировано 181 369 человек, из них 151 852 нигде официально не работали. То есть больше 150 тысяч людей жили и зарабатывали как-то помимо советской «нормы» — и это только те, кого нашли и внесли в отчёт; реальное число смело можно умножать.

Из любопытных категорий:
- руководители нелегальных религиозных сект — 911 человек, причём 715 из них формально нигде не работали. Можно предположить, что это в первую очередь разные протестантские группы — баптисты, пятидесятники и др., по которым в хрущёвскую антирелигиозную кампанию били особенно активно;

- занимающиеся проституцией — 3780 человек, из них 3186 без официальной работы. Очевидно, далеко не все были «интердевочками»; для многих это был единственный способ существования в системе, где иного пространства для такой деятельности просто не предполагалось;

-более 113 тысяч записаны как «совершающие иные антиобщественные проступки, позволяющие вести паразитический образ жизни» — максимально расплывчатая категория, в которую можно было вписать кого угодно: от случайных подработчиков до мелких перекупщиков.

Интересна и практика высылки. Хотя сама мера была только что введена (1961 год) и отчёт отчасти демонстрационный, выселяли весьма избирательно: всего 13 531 человек. Основные направления этого «социального переселения» вполне ожидаемы: Красноярский край (3722), Томская (3628), Иркутская (1400), Читинская (766), Архангельская (1320) области и Коми АССР (191).

Если смотреть на эту таблицу не как на сухую статистику, а как на срез социальной реальности, получается довольно нетривиальная картина позднехрущёвского общества: под официальной оболочкой «общества строителей коммунизма» живёт и шевелится огромный слой людей с неформальными доходами, нелегальными религиозными практиками и теневой экономикой — и государство пытается загонять всё это многообразие в понятную ему графу «паразитизм».

Взял это в - На «краю» советского общества. Социальные маргиналы как объект Н12 государственной политики. 1945-1960-е гг. / [авт.-сост.: Е. Ю. Зубкова, Т. Ю. Жукова]. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. — 816с.

Умер Том Стоппард — драматург, которого большинство знает по «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (я его посмотрел в 1992 году по ТВ и он мне взорвал мозг), но у которого есть куда более широкая биография, чем просто автор постмодернистской классики. Например, он написал огромную трилогию о русской интеллигенции XIX века — «Берег утопии». А ещё — редко вспоминаемую, но совершенно выдающуюся пьесу о карательной психиатрии в СССР: Every Good Boy Deserves Favour (в русском переводе — «До-ре-ми-фа-соль-ля-си — ты свободы попроси»).

Это короткая, почти камерная пьеса, но с одной невозможной деталью: помимо актёров она требует полного симфонического оркестра. Поэтому её почти не ставят — слишком дорого, слишком сложно. Но сюжет настолько ярко схватывает советскую реальность, что про неё хочется помнить.
Диссидент Александр Иванов помещён в советскую психбольницу. Его не выпускают, пока он не признает, что его антисоветские заявления были следствием несуществующего психического расстройства. В камере с ним сидит другой Иванов — настоящий шизофреник, уверенный, что руководит симфоническим оркестром.
Александра «обрабатывают» врач и полковник КГБ. Его сын Саша в школе слушает учительницу, которая пытается доказать ему, что отец действительно болен — классическая советская педагогика лояльности.

В 1977 году Стоппард приехал в СССР в составе делегации и именно тогда он впервые напрямую столкнулся с историей карательной психиатрии. Позже в Лондоне он встретился с Владимиром Буковским — человеком, который четыре раза побывал в советских психлечебницах. Это знакомство произвело на Стоппарда большое впечатление.
В те же годы он подружился с Вацлавом Гавелом — чешским драматургом и диссидентом, многократно арестовывавшимся за политические взгляды. Стоппард активно выступал против злоупотребления психиатрией в СССР и Восточной Европе, а также учредил премию в поддержку неофициальных чешских писателей.

Его нередко упрекали, что «в своих пьесах он прячет гражданина». Но, похоже, Стоппард просто отделял художественную работу от прямой гражданской активности — и тем самым усиливал обе.

1 декабря — Всемирный день борьбы со СПИДом. Для России это не дата «из календаря ООН», а очень конкретное напоминание о реальности: по словам академика Вадима Покровского, сегодня в стране живут 1,25 млн человек с ВИЧ — и это только выявленные случаи.

Важно помнить, что тема СПИДа вошла в публичную повестку России совсем не вчера. В позднем СССР она была одним из самых обсуждаемых сюжетов — от статей в «Огоньке» до фразы из хита группы «Комбинация»: - «Граждане! Минздрав СССР последний раз предупреждает. СПИД — чума двадцатого века».

Но за поп-культурой стояла куда более глубокая тревога. Историк Ирина Ролдугина приводит письма, которые советские граждане в конце 1980-х отправляли Борису Ельцину. Эти голоса звучат как хроника коллективного страха — и одновременно как обвинительный акт против советской медицины.
Вот что писал Ельцину один из авторов — вернувшийся из Афганистана мужчина, который считал, что государство бросает людей напризвол судьбы:

«Здравствуйте, Борис Николаевич! Пишет Вам простой советский человек. Меня очень беспокоит проблема СПИДа. Я всё больше убеждаюсь, что мы обречены… Кроме наших “слуг”. Скоро люди будут вымирать сотнями, десятками тысяч… Как это было во время чумы и других болезней. Читаешь в “Огоньке” и других газетах информацию о СПИДе и удивляешься, что весь мир обеспокоен положением в нашей стране, кроме нашего правительства, министерств и ведомств, которые до сих пор не сделали радикальных шагов, чтобы изменить отвратительное положение, которое создалось у нас в здравоохранении.
Вместо того, чтобы спасать людей от вымирания, закупать оборудование для производства одноразовых инструментов, они хотят строить в первую очередь то, что могло бы и подождать (перечислять не буду). Поэтому я требую от Вас лично, Межрегиональной группы, Верховного Совета СССР и вообще от всех депутатов (я уверен, что ко мне присоединятся десятки миллионов людей, которые не имеют четвёртых поликлиник) создать при Верховном Совете СССР группу депутатов, которые бы отвечали за борьбу со СПИДом.
Чтобы эта группа отчитывалась на каждой сессии и съезде, а в перерывах — в печати: что сделано, кто мешает и т. д. Наделить группу соответствующими полномочиями. Принять закон об уголовной ответственности за СПИД. В особенности спрашивать не с министерств и ведомств, включая и правительство, а конкретно с человека, который отвечает за производство и т. д., не взирая на посты, которые занимают эти люди.
Надо заставить правительство выделить 300–350 миллионов инвалютных рублей на закупку всего оборудования, что необходимо. Этот вопрос нужно решить на этой сессии, иначе будет поздно. Не для того я вернулся живым из Афганистана, чтобы быть жертвой чьей-то халатности, некомпетентности и т. д. какого-нибудь чиновника, которому всё равно, когда у нас будут одноразовые инструменты — ему СПИД не угрожает»

.
А вот другое письмо — еще более резкое:

«Глубокоуважаемый Борис Николаевич! Хотя вопросы охраны здоровья и не входят прямо в круг Ваших обязанностей как председателя Комитета по строительству… но я всё же обращаюсь к Вам как к человеку высокой гражданской репутации и патриотического сознания.
Речь идёт об угрозе медицинского заражения СПИДом сотен тысяч наших граждан из-за отсутствия инструментов и установок одноразового использования: шприцев, систем для переливания крови, диализаторов, втулок для зубных буров и т. д. (…)
Но самое главное то, что бюрократия от медицины нисколько не озабочена этой угрозой, не взволнована ею, что заставляет думать, что такое заражение граждан является приемлемым, а, может, и желательным. Для неё, этой бюрократии. Да, наверно, и для всей бюрократии в целом.
Все они считают, что уж им-то, пациентам 4-го Главного управления Минздрава, не грозит медицинское заражение СПИДом; им-то, властителям, одноразовых шприцов и всего прочего во всяком случае хватит».

В 1990 году Ельцин передал весь гонорар от книги «Исповедь на заданную тему» на борьбу с ВИЧ — жест, который сегодня вспоминают редко, но который показывает, насколько острой была тема тогда.

Победа Ларисы Долиной была предсказана еще в 1989 году

Но если почитать интервью с певицей в газете Вечерняя Москва, то можно увидеть, что на рубеже 1980-1990-х годов Долина была уже не джазовой исполнительницей и не поп певицей, а рок-дивой

Но, к сожалению, для поклонников джаза певица делает резкий поворот на 180 градусов, и вот слушатели приходят на концерты рок-певицы Л. Долиной...
Я сознательно ушла в рок, — говорит артистка. И если бы не сделала этого шага, не уважала бы себя как певицу. В нем я нашла возможность говорить о том, что накипело за долгие годы, когда искусством управляли люди, далекие не только сегодняшней музыки, но и самой жизни. Таким администраторам от искусства нравилось быть вершителями судеб артистов этот единственный путь их самоутверждения принес нашей культуре много вреда. Сейчас наступило время перемен. И пусть не все меняется так быстро, как хотелось бы, я оптимистка.

Как выглядит рок от Ларисы Долиной можете оценить из ее выступления на конкурсе Московская красавица

В последнее время не так часто удаётся читать художественные книги, но тут в руки попался новый роман — и меня сразу подкупило и то, что действие происходит в позднем СССР, который совпадает с моим детством, и то, что события разворачиваются на юго-западе Москвы, где я регулярно бываю по работе. Оказалось, что это не просто приятное совпадение биографий с автором, а ключ к тому, как я этот роман прочитал — как очень точное, бережное возвращение в ушедший мир. Еще и первая строчка романа понравилась -

"Вслед за Черненко умер Моцарт, и Гриша заболел".

Мария Данилова пишет о перестроечной эпохе без привычных лозунгов и крупных исторических жестов. Вместо этого она собирает поздний СССР из множества мелких, почти бытовых осколков: трамвай, который звенит за окном; лёд на горке, где дети несутся вниз на картонках; очереди в универсаме, где вдруг «выкинули» венгерский компот; очереди за «ножками Буша», после которых домой возвращаются не только с пакетом, но и с чувством, что мир чуть-чуть сдвинулся с места. Мы узнаём эти «декорации» не как музейные экспонаты, а как куски собственной памяти – запахи, интонации, случайные фразы взрослых.

Это роман о детях, которые растут в стране, вдруг начавшей меняться. Школьный класс, музыкалка, дома культуры, очереди к участковому врачу — всё это описано глазами мальчиков и девочек, которые одновременно и очень советские, и уже чуть-чуть другие. Они читают запоем, спорят с учителями, впервые слышат слово «митинг» не из газет, а из окна, когда видят толпу с флагами во дворе. Перемены в книге не подаются как великие реформы — они входят в дом через сломанную привычную систему дефицита, через разговоры на кухне, через внезапные отъезды и разводы.

Особое удовольствие в этом романе — точность деталей. Данилова не реконструирует прошлое по схеме «советский антураж для ностальгирующих», а буквально возвращает живую ткань времени: язык взрослых, которые говорят между делом то цитатами из газет, то неожиданно грубо и честно; детские страхи перед больницей и бесконечной «кишечной инфекцией»; ощущение бесконечной московской дороги «метро — трамвай — остановка — двор». Это прошлое не лакированное и не демонизированное, оно немного тесное, немного холодное, но очень живое.

При этом «Двадцать шестой» — не только о быте, но и о том, как через этот быт прорывается история. Митинги, гласность, первые кооперативы, разговоры о свободе — всё это показано на расстоянии вытянутой детской руки, когда взрослые вдруг начинают вести себя иначе, чем «положено», и у ребёнка появляется чувство, что мир может быть другим. Роман очень ясно показывает, что перестройка для многих началась не в газетных передовицах, а в момент, когда папа, который всегда молчал, вдруг идёт на митинг и возвращается оттуда другим.

Для человека, который интересуется советской историей, этот текст ценен именно тем, что он честно показывает повседневный слой эпохи. Не идеологию, не «большую политику», а то, как в квартирах научных сотрудников, врачей, инженеров медленно расползалась привычная уверенность в завтрашнем дне и как дети пытались нащупать своё место в этой новой, ещё неустроенной свободе. Это художественная книга, но она очень многое говорит о прошлом, с которым мы до сих пор продолжаем разбираться.

Символом противоречивости хрущёвских реформ обычно называют Новочеркасск 1962 года. Но менее известные эпизоды конца 1950-х — начала 1960-х показывают, что столкновения между гражданами и милицией в этот период вовсе не были исключением. Более того, если сравнить события в Бийске (июнь 1961 года) и Александрове (июль 1961 года), то — несмотря на тысячи километров между ними — в обоих случаях отчётливо просматривается общий паттерн: локальный конфликт в считанные минуты превращается в массовое противостояние с органами правопорядка, а население довольно быстро вовлекается в стихийные беспорядки.

25 июня 1961 года семья Трубниковых из села Первомайского приехала на рынок Бийска купить подержанный автомобиль. Покупка не удалась, и мужчины — Николай Трубников и его зять Анатолий Прилепский — решили «отметить» это спиртным. Когда милицейский наряд потребовал прекратить распитие, последовала ругань, задержание Прилепского и попытка задержать Трубникова. Завязалась потасовка, участковый выстрелил в воздух, а вернувшаяся жена Трубникова закричала, что милиция «обокрала» их семью.
Этого оказалось достаточно: толпа мгновенно окружила милицейскую машину и перевернула её. Прозвучали крики «громить милицию», в толпе активизировались люди, ранее задерживавшиеся за хулиганство и спекуляцию. Обстановка стремительно вышла из-под контроля — бросали камни, избивали милиционеров, перерезали провода в машинах.

Попытки местных властей уговорить людей провалились. Пожарных прогнали, перерезав рукава водомётов. В дело пришлось вмешиваться военным. Выстрелы привели к ранению одного участника и смертельному ранению другого. Зосиму — участкового — толпа вытащила из машины и избивала до тех пор, пока не решила, что он мёртв.
Впоследствии участник подавления беспорядков из КГБ вспоминал, что в город вводились танки, а стрельба велась сначала холостыми, затем боевыми. Всего задержали около 20 человек — среди них, что характерно, трое глухонемых, которые оказались рядом случайно.

Через месяц, 23 июля, схожий сценарий развернулся в другом конце страны — в Александрове Владимирской области. Два солдата, изрядно выпившие во время отдыха, вступили в перепалку с милицией, не пожелав подчиниться предложению пройти в отдел. Их задержали, и это заметили прохожие — прежде всего женщины.

Как и в Бийске, толпа начала собираться почти мгновенно, требуя освободить «невинно задержанных» и утверждая, что в отделении их «избивают». Когда приехал военный комендант Черейский, его машина оказалась в кольце людей. Освободить удалось только одного солдата, второй — Крылов — сбежал сам. Но толпа об этом не знала, и когда Черейский вернулся, его машину атаковали, стали раскачивать и переворачивать, а самого офицера вытащили из автомобиля и избили.

Эпизоды в Бийске и Александрове наглядно показывают: за фасадом кажущегося спокойствия и благополучия советского общества начала 1960-х скрывалось плотное социальное напряжение, которое могло прорваться в любой момент — и буквально в любом месте.

Формально страна жила в эпоху относительной стабильности, роста и оптимистической хрущёвской риторики. Но внизу — в повседневных отношениях граждан с милицией — кипела недоверчивость, обида, ощущение несправедливости и полной беспомощности перед властью. Достаточно было малейшей искры, чтобы обычный бытовой конфликт мгновенно превращался в массовое столкновение, где сотни людей вступали в открытое противостояние с представителями государства.