Газета Пионерская правда в 1927 году опубликовала полезный совет, возможно, ровно через 10 лет этим совет воспользовались некоторые бывшие пионеры в других лагерях

Думаю, ни для кого не секрет, что в современной России существует рынок «параллельного импорта»: в страну ввозят вещи, официально не поставляемые, но стабильно востребованные — от гаджетов до брендовой одежды. В советское время была своя версия той же практики: вещи продавали не через Avito, а через комиссионные магазины — «комиссионки».

Показательный документ из Риги фиксирует, как местные матросы массово сдавали в комиссионки нейлоновые плащи. Судя по записям, «норма» на одного — около 10–11 плащей. Предприимчивые «байеры» отлично чувствовали вкус советских покупателей, готовых платить повышенную цену за импорт.

В начале 1960-х в лексику советского человека вошла целая россыпь синтетики: нейлон, лавсан, кримплен, орлон, ацетат, дедерон, болонья. По меркам эпохи это были материалы-«чудо»: их легко стирали и чистили, они быстро сохли, почти не мялись, держали форму и мало садились. Плащи из «болоньи» — так в быту и называли изделие по ткани — стали не просто главным модным знаком десятилетия, но и символом стиля, престижа и «расширенных возможностей» обладателя дефицита.

Культурное воскресенье

Агенты сообщают, что в Мультимедиа Арт Музее идёт выставка «Иван Филатов. История села Ижевское. 1890-е – 1930-е годы». (Сам ещё не добрался, но говорят — очень стоит.) Филатов прожил долгую жизнь и успел снять целый мир: дореволюционный уклад — свадьбы, ярмарки, полевые работы, пышные «дни самовыкупа» вплоть до 1930-х — и тот же мир после 1917-го, с новой символикой и новыми типами совместности. Особенно сильны его групповые портреты: по ним видно, как десятилетиями меняются лица, одежда, посадка тел — словом, повседневность.

А теперь — мини-тест на внимательность. На одной групповой фотографии 1935 года есть человек, который выбивается из общего ряда. Сможете найти и понять — чем именно? Показательно, что до войны это было почти обязательным явлением а уже следующее поколение от этого отказалось. Исследователи связывают этот сдвиг с ростом автомобилизации и общей нормализацией более свободного стиля.

Традиционно фарцовку объясняют острым дефицитом: спрос рождал предложение, а предприимчивые советские граждане покупали у иностранцев и перепродавали. В целом верно — но есть нюанс. В докладной записке начальника ГУМ МВД СССР М. В. Барсукова министру Н. П. Дудорову от 1 августа 1957 г. (секретно) отмечалось, что приехавшие в том году иностранцы — и из «братских», и из капиталистических стран — сами охотно подрабатывали, легально и нелегально сбывая вещи.

Показательно, что система под это даже создала официальные каналы: приёмные пункты в гостиницах «Интуриста», куда можно было сдавать товар. Судя по объёмам, жёстких ограничений почти не было, а такие «иностранные челноки» были советской стороне скорее выгодны. Прямо видишь этих норвежцев с баулами свитеров.

Call for papers:
«Быстрее, выше, сильнее?»
История и философия советской науки (апрель 2026)

Редакция журнала Another One приглашает философов, историков науки, антропологов, культурологов и исследователей советской интеллектуальной традиции к участию в выпуске, посвященном философским и культурным основаниям советской науки, а также исследовательским этосам, формам дисциплинарной организации и траекториям трансфера знаний — от ранних идеологических установок до позднесоветских поисков «внутреннего суверенитета».

Подробности — на сайте.

Приглашаем присылать статьи, переводы и рецензии на книги до 21.04.2026 через форму для подачи рукописей на сайте журнала.

Возможные тематические направления:
— философские и методологические основания советской науки;
— идеология и автономия знания в СССР;
— советская философия науки и диалектический материализм;
— институты и сообщества — Академгородки, Тарту, Новосибирск, закрытые лаборатории и архивы;
— кибернетика, генетика, психоанализ и «запрещенные» дисциплины;
— исследовательский этос, коллективизм, научная этика;
— управление знанием: планирование, наукометрия, «пятилетки открытий»;
— трансфер идей между СССР и Европой, западные философы и ученые в СССР;
— советская наука в глобальном контексте Холодной войны;
— эпистемология власти: знание как инструмент управления;
— наследие советской науки: практики, институты и смыслы.

Контакты редакции:
ao.philos.journal@gmail.com
@res_press_another_one

18+

Сейчас регулярно возникают слова-заменители. Самый популярный пример — «хлопок» вместо «взрыв». Это из той же семьи, что и табуированные слова: когда прямое название нежелательно, его обходят описаниями. Так в древности появился «медведь» — «тот, кто ведает мёд» (тут меня поправили что это тот кто ест мед), потому что животное опасно даже на уровне имени.

Особенно много эвфемизмов там, где речь о теле и сексуальности — и в традиционных обществах, и в вполне модерных. От «ночных бабочек» и «жриц любви» до пресловутых «женщин с пониженной социальной ответственностью» — все это способы говорить, не называя.

И вот прекрасная иллюстрация советского варианта этого языка. В стенограмме заседания подкомиссии Верховного Совета СССР 1957 года по законопроекту «Об усилении борьбы с антиобщественными, паразитическими элементами» звучит формула:

«проституции у нас нет, у нас есть женщины отрицательного поведения».

Если отойти от привычной картинки «монолитной партии большевиков» и спуститься на уровень уездов первых лет нэпа, пейзаж получается куда менее канонический. Там, где в отчетах значатся «партийные организации», в реальности довольно часто жили и действовали неформальные группировки — маленькие «банды своих», сцепленные не только идеологией, но и очень конкретной, повседневной жизнью.

Анализ Советской, Малмыжской и Слободской уездных парторганизаций показывает несколько устойчивых признаков таких групп. Во-первых, это ставка исключительно на «своих» людей: круг замыкался на тех, кто уже вошёл в неформальное ядро. Новичков можно было принять в партию формально, но реальный доступ к решениям, должностям, ресурсам оставался у внутреннего круга. Во-вторых, важной «скрепой» становились алкоголь и общая коммунальная жизнь. Люди жили рядом, пили вместе, отмечали праздники и служебные события — и именно через эти бытовые практики формировалась лояльность. Недаром отдельные фигуры в этих группах отличались криминальными или откровенно девиантными чертами: пьянки, драки, злоупотребление полномочиями, махинации с имуществом там были не исключением, а скорее привычным фоном. Межличностные конфликты были нормой, но не разрушали ядро — пока сохранялась общая выгода и ощущение «мы против них».

Самый хорошо описанный пример — так называемые «обуховцы» в Советске. Здесь мы видим не просто компанию единомышленников, а то, что авторы статьи называют вертикальной симбиотической кликой. В центре — сильный неформальный лидер (Обухов), вокруг — сеть клиентов и протеже. Лидер «крышует» своих, проталкивает их по служебной лестнице, закрывает глаза на нарушения; «свои» обеспечивают ему поддержку в голосованиях, мобилизацию на нужные решения, нужную картинку «снизу». Это не фракция в идеологическом смысле, а патрон-клиентская группировка, встроенная в партийный аппарат.

Другие уездные группировки хуже поддаются типологизации: где-то это более горизонтальные компании «земляков», где-то связки бывших фронтовиков или старых подпольщиков. Но во всех случаях мы видим одну и ту же логику самоорганизации вокруг влиятельного неформального лидера, почти всегда мужчины. Формальные структуры партии — ячейки, бюро, пленумы — оказывались, по сути, сценой, на которой эти «команды» разыгрывали свои сюжеты, распределяли должности и ресурсы, пробивали нужные решения.

Для губкома вся эта история оказалась серьёзной проблемой. Пришлось выстраивать целую технологию борьбы с группировками. Во-первых, требовалось вовремя пресекать появление слишком популярных неформальных лидеров: кадровые решения и контрольные проверки были нацелены не только на «результаты работы», но и на личные связи и бытовое поведение. Во-вторых, усиливался контроль за частной жизнью партийцев: кто с кем живёт, кто с кем пьёт, кто с кем дружит. В дело включались не только губком и губернская контрольная комиссия, но и органы ГПУ. В-третьих, если группировка уже сложилась, в ход шла переброска кадров: провинившихся партработников отправляли в другие уезды или даже губернии, разрывая сложившиеся связи.

Не случайно подбор и расстановка кадров в этот период приобретают особое значение: речь шла уже не только о «социальном происхождении» и «классовой стойкости», но и о профилактике неформальных кликов. Авторы статьи вполне справедливо замечают, что через призму этих историй по-новому видно характер внутрипартийных проблем и конфликтов в регионах первых лет нэпа. Это были не только споры о линии партии, но и постоянная борьба с маленькими «царствами» и «дружескими компаниями», которые обретали власть внутри власти — на уровне уездного бюро или райкома.

Прочитал это в статье Позднякова А. С., Тимкин Ю. Н. «Пьянство среди членов партии — обычная вещь»: неформальные группировки в уездных организациях РКП(б) в 1918–1923 годах (по архивным материалам Вятской губернии) // Новейшая история России. 2025. Т. 15, № 3. С. 667–684.

Как назвать ребёнка, если в семье сходятся разные языки, религии и бабушки? В позднесоветском Казахстане и Таджикистане это был не просто бытовой вопрос, а маленькое политическое решение на уровне квартиры и кухни. Про это пишет Адриенн Л. Эдгар

Имя должно было одновременно устраивать обе линии родственников, «подходить» к отчеству и фамилии, не выбиваться из внешности ребёнка и звучать прилично и по-русски, и «по-местному». Отсюда — бесконечные семейные переговоры и очень изобретательные компромиссы.

Казахско-русская пара из Восточного Казахстана вспоминала, как они искали «интернациональные» имена для дочерей. Оба сидели над справочником женских имён, зачитывали варианты вслух, примеряли их к отчеству. В итоге появились Дания, Сания и Малика — имена с «восточным» корнем, но с удобными русскими уменьшительными: из Дарии получается Даша, из Сании — Саша. Так и «нашим», и «вашим»: и мусульманские бабушки довольны, и русским родственникам есть за что «зацепиться» в повседневном обращении.

Другая смешанная пара долго перебирала «чисто русские» имена — Настя, Маша, Аня, — но каждый раз спотыкалась о казахскую фамилию и отчество. Вслух примеряли: «Маша Серикбаева» — и сами же начинали смеяться. В результате остановились на Милане Тимуровне и Белле Тимуровне: имена, которые и по-русски звучат «европейски», и в казахском окружении не режут слух.
Для самих детей эта игра с именами могла оборачиваться болезненным опытом. Женщина татарско-русского происхождения вспоминала, как в школе стеснялась своего явно татарского имени: вокруг были Лены, Кати, Светы, Оли — и только она одна с «чужим» звучанием. Другой респондентке, наполовину казашке, наполовину русской, казалось странным носить классическое русское имя Анастасия, когда все вокруг по её внешности «сразу видят, что ты не просто Настя». Она мечтала о нейтральном имени вроде Дины или Даны — таком, которое «легче ложится на ухо» и не выдаёт тебя целиком ни одной из сторон.

Некоторые семьи решали проблему радикально: ребёнку давали два имени и переключались между ними в зависимости от контекста. С русскими родственниками он мог быть Татьяной, с казахскими — Акботой; в документах — одно, дома и на праздниках — другое.

Во всех этих историях видно, как много вкладывалось в строку «имя, отчество, фамилия». Через выбор имён родители пытались собрать воедино сложную мозаичную идентичность детей: и русскую, и казахскую/таджикскую, и при этом ещё какую-то «надэтническую» — просто советскую. Нейтральные, «международные» имена казались символом будущего, где этничность перестанет быть жёсткой рамкой. Парадокс в том, что это будущее так и не наступило: постсоветские государства Центральной Азии пошли по пути этнонационализма, а носители «интернациональных» имён оказались в более узких, а не более широких границах. Но по самим этим именам до сих пор можно прочитать, каким виделся мир их родителям — мир, в котором ребёнку не нужно выбирать между Настей и Акботой.

В Еврейском музее и Центре толерантности 25–27 ноября пройдёт VIII международная конференция «Еврейское поле: новые открытия, опыт и концептуализация». Это большой трёхдневный марафон по еврейской истории, антропологии и публичной истории в России, СССР и за их пределами.

Если смотреть на программу с «советской» оптикой, там целый пласт докладов про СССР и его наследие. Среди них, например:
Про позднесоветский опыт и память
Ирина Козлова (РАНХиГС) — «Празднование Дня Победы в еврейских семьях: воспоминания и практики» (ритуалы Победы как семейная и советская память).
Галина Зеленина (МГУ, РАНХиГС) — «“Прожила жизнь правильно”: назидание в советских еврейских эго-текстах и его историко-культурная компонента» (как советский проект формировал представления о «правильной» жизни).
Светлана Пахомова — «Голос полуторного поколения русскоязычных репатриантов в современных израильских сериалах» (про выходцев из позднесоветского/постсоветского пространства и их репрезентации).

Про институции и пространства советского еврейства
Паулина Жильцова — «Пермская синагога в советское время и в наши дни».
Николай Лысенков (РГАСПИ) — «Реконструкция родственных и дружеских связей семьи Кагановичей по фотографиям семейного архива».
Анастасия Ермошина — «По следам “Искателей счастья”: результаты экспедиции в ЕАО» (Биро-Биджан как советский проект).
Валерий Дымшиц — «Еврейское поле в Еврейской автономной области: возможности и перспективы».
Елена Фоменко и Светлана Амосова — «“Пермский период” горско-еврейской общины» (миграции и переплетение региональной и советской истории).

Про раннесоветские эксперименты и культурную политику
Михаил Сапрыкин — «БелГосет на 1 Всесоюзной Олимпиаде театров и искусств народов СССР» (театральная политика и «национальное» искусство в раннем СССР).
Михаил Ицкович — «“Евработники” раннесоветской Самары: эскиз к коллективному портрету».
Гиорги Зазунишвили — «Адаптация к советскому порядку: еврейские колхозы и местные реалии в раннесоветской Грузии» (англ.).
Мария Гаврилова — «Коммеморация пионера-героя Муси Пинкензона в г. Бельцы (Молдова)» (советские героические нарративы и их продолжение).

📍 Где: Еврейский музей и Центр толерантности, Москва
📅 Когда: 25–27 ноября 2025
💸 Вход: бесплатно, по регистрации

Программа и форма регистрации — на сайте музея:
https://www.jewish-museum.ru/events/viii-mezhdunarodnaya-konferentsiya-evreyskoe-pole/

Если вы занимаетесь историей СССР, советскими проектами национальной политики, памятью о войне и Холокосте — эту конференцию точно стоит держать в поле зрения.

Провели сегодня семинар приуроченный к 100-летию выхода эссе Марселя Мосса «Очерк о даре». Получилось очень интересно и попробуем опубликовать видео обсуждения и расшифровку.

Только что был на докладе Шейлы Фицпатрик, где она вспоминала, как изменилась американская русистика после распада СССР. В частности, она поделилась таким анекдотом. Когда на конференциях в 1990-х гг. Ричарда Пайпса спрашивали, кто же победил в споре между его тоталитарной школой и ревизионистами Фицпатрик, он неизменно отвечал: «А вы видели тиражи моих книг на постсоветском пространстве?» Короче, Пайпс – это такой Дрейк от советологии.

Про Дрейка не знаю, но студентам в вводных лекциях про историографию советского периода говорю, что развал СССР должен был стать нокаутом для тоталитарной школы, но политический запрос на постсоветском пространстве сделал работы про «злой совок» крайне востребованным и они служили обоснованием необходимости разрыва с советским прошлым.

Культурное воскресенье

Важной частью партийных съездов было не только принятие политических решений, но и создание атмосферы праздник для делегатов. Людей со всей страны и даже со всего мира привозили в Москву и устраивали различные культурные мероприятия. Так в 1961 году в новом Кремлевском дворце прошел концерт для делегатов съезда и там выступал Сибирский народный хор с политическими частушками.

В субботу, 22 ноября, мы провели семинар к 100-летию знаменитого «Очерка о даре» Марселя Мосса — работы, которая, по большому счёту, задала язык для разговора о взаимности, обменах, обязательствах и социальных связях на весь ХХ век.

Организовал встречу Центр прикладной отечественной истории Президентской академии, и приятно, что на неё приехали коллеги из МГУ, ВШЭ, Кунсткамеры — получилось не узкое мероприятие «для своих», а действительно межинституциональное и живое обсуждение.

Кто выступал:
Участники:
• Николай Владимирович Ссорин-Чайков, доцент департамента истории НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге - «Теория дара Мосса сто лет назад и сейчас»
• Дарья Александровна Радченко, старший научный сотрудник Института общественных наук РАНХиГС - «Лайк: (не)желанный дар и экономика эмоций в социальных медиа»
• Николай Александрович Добронравин, заведующий отделом этнографии Африки МАЭ РАН - «Обмен дарами: от традиционного хонго к современному “хождению вокруг баобаба” в Восточной Африке»
• Елена Игоревна Ларина, доцент кафедры этнологии МГУ - «Дар и достоинство: современные ритуальные практики Центральной Азии»

Получилась редкая для академических встреч комбинация: и теоретическая оптика Мосса, и примеры из цифровой среды, и этнографический материал из Африки и Центральной Азии — всё в одном разговоре. Мосс бы, думаю, оценил.

Сегодня выкладываем запись семинара.
В следующий раз постараемся улучшить визуальную часть (картинка — наш рабочий долг), но главное — звук вышел хорошим, и запись вполне можно слушать «как подкаст» по дороге или за вечерним чаем.

На мой взгляд, получилось очень живое обсуждение — и точно не последнее. Антропологические сюжеты явно «зашли», так что будем продолжать.

Привет! Ровно через неделю, 1 декабря, закрывается прием заявок на нашу конференцию:
«(Не)официальные герои ленинградской “второй культуры”».

Подробности, тематика и форма заявки по ссылке в пересылаемом сообщении.

Делитесь постом с коллегами, мы ждем ваши тезисы!

А в фотографии содержится подсказка к следующей тематической подборке. Оставайтесь на связи!

Судя по программе весьма интересная конференция, жаль что мало не историков искусства чтобы побольше контекста советского модернизма было.

Завтра днем открою вот такую международную конференцию в ГЭС установочным докладом-вопросом-проектом о том, как нам обустроить советский модернизм.
Буду рада видеть студентов и др.

Продолжаю копаться в советских материалах про маргиналов — на этот раз наткнулся на занятную таблицу по РСФСР за 1961 год. Это отчёт о тех, кого «предупредили» по знаменитому закону о борьбе с паразитизмом.

Цифры впечатляют. Всего за период май–октябрь 1961 года зафиксировано 181 369 человек, из них 151 852 нигде официально не работали. То есть больше 150 тысяч людей жили и зарабатывали как-то помимо советской «нормы» — и это только те, кого нашли и внесли в отчёт; реальное число смело можно умножать.

Из любопытных категорий:
- руководители нелегальных религиозных сект — 911 человек, причём 715 из них формально нигде не работали. Можно предположить, что это в первую очередь разные протестантские группы — баптисты, пятидесятники и др., по которым в хрущёвскую антирелигиозную кампанию били особенно активно;

- занимающиеся проституцией — 3780 человек, из них 3186 без официальной работы. Очевидно, далеко не все были «интердевочками»; для многих это был единственный способ существования в системе, где иного пространства для такой деятельности просто не предполагалось;

-более 113 тысяч записаны как «совершающие иные антиобщественные проступки, позволяющие вести паразитический образ жизни» — максимально расплывчатая категория, в которую можно было вписать кого угодно: от случайных подработчиков до мелких перекупщиков.

Интересна и практика высылки. Хотя сама мера была только что введена (1961 год) и отчёт отчасти демонстрационный, выселяли весьма избирательно: всего 13 531 человек. Основные направления этого «социального переселения» вполне ожидаемы: Красноярский край (3722), Томская (3628), Иркутская (1400), Читинская (766), Архангельская (1320) области и Коми АССР (191).

Если смотреть на эту таблицу не как на сухую статистику, а как на срез социальной реальности, получается довольно нетривиальная картина позднехрущёвского общества: под официальной оболочкой «общества строителей коммунизма» живёт и шевелится огромный слой людей с неформальными доходами, нелегальными религиозными практиками и теневой экономикой — и государство пытается загонять всё это многообразие в понятную ему графу «паразитизм».

Взял это в - На «краю» советского общества. Социальные маргиналы как объект Н12 государственной политики. 1945-1960-е гг. / [авт.-сост.: Е. Ю. Зубкова, Т. Ю. Жукова]. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. — 816с.

Умер Том Стоппард — драматург, которого большинство знает по «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» (я его посмотрел в 1992 году по ТВ и он мне взорвал мозг), но у которого есть куда более широкая биография, чем просто автор постмодернистской классики. Например, он написал огромную трилогию о русской интеллигенции XIX века — «Берег утопии». А ещё — редко вспоминаемую, но совершенно выдающуюся пьесу о карательной психиатрии в СССР: Every Good Boy Deserves Favour (в русском переводе — «До-ре-ми-фа-соль-ля-си — ты свободы попроси»).

Это короткая, почти камерная пьеса, но с одной невозможной деталью: помимо актёров она требует полного симфонического оркестра. Поэтому её почти не ставят — слишком дорого, слишком сложно. Но сюжет настолько ярко схватывает советскую реальность, что про неё хочется помнить.
Диссидент Александр Иванов помещён в советскую психбольницу. Его не выпускают, пока он не признает, что его антисоветские заявления были следствием несуществующего психического расстройства. В камере с ним сидит другой Иванов — настоящий шизофреник, уверенный, что руководит симфоническим оркестром.
Александра «обрабатывают» врач и полковник КГБ. Его сын Саша в школе слушает учительницу, которая пытается доказать ему, что отец действительно болен — классическая советская педагогика лояльности.

В 1977 году Стоппард приехал в СССР в составе делегации и именно тогда он впервые напрямую столкнулся с историей карательной психиатрии. Позже в Лондоне он встретился с Владимиром Буковским — человеком, который четыре раза побывал в советских психлечебницах. Это знакомство произвело на Стоппарда большое впечатление.
В те же годы он подружился с Вацлавом Гавелом — чешским драматургом и диссидентом, многократно арестовывавшимся за политические взгляды. Стоппард активно выступал против злоупотребления психиатрией в СССР и Восточной Европе, а также учредил премию в поддержку неофициальных чешских писателей.

Его нередко упрекали, что «в своих пьесах он прячет гражданина». Но, похоже, Стоппард просто отделял художественную работу от прямой гражданской активности — и тем самым усиливал обе.