«История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй - в виде фарса» (эту фразу приписывают то Гегелю, то Марксу)

Вот смотрю я выступление Леонида Ильича и с трудом нахожу отличия от современных новостей, хоть сейчас пускай в эфир центрального телевиденья.

Судя по новостям не вашингтонский, а нью -йоркский обком будет первым

Просыпается Рейган посреди ночи в холодном поту. Жена Нэнси спрашивает:
— Ронни, что случилось?
— Кошмар приснился, — отвечает Рейган. — Идет очередной съезд КПСС, на трибуне Брежнев говорит: «Дорогие товарищи, мы заслушали доклады о положении дел на Брянщине и Орловщине. Теперь хотелось бы услышать, как дела на Вашингтонщине. Слово предоставляется первому секретарю Вашингтонского обкома КПСС товарищу Рейгану». А я сижу и чувствую: не готов! НЕ ГОТОВ!

В последнее время выходит немало «больших» проектов о советском прошлом — «ГДР», «Атом», «Челюскин. Первые», «Дорогой, Вилли» и др. — и блогосфера закономерно их разбирает по косточкам. Больше всего досталось, пожалуй, «Хроникам русской революции»: при всех удачных находках итоговый продукт получился откровенно слабым. (О «Дорогом Вилли» справедливо писали коллеги из канала Совершенно раскрыто) И тут возникает понятная дилемма.

Художественные проекты почти неизбежно вольно обращаются с фактами: сдвигают акценты, упрощают причинно-следственные связи, меняют «оптику» событий. Так было всегда: Шекспировский «Ричард III», Пушкинский «Борис Годунов», «Три мушкетёра» Дюма полны анахронизмов и вольных интерпретаций; они запустили живучие стереотипы — и одновременно стали классикой. Поэтому само по себе расхождение с источниками — не смертный грех, если оно оправдано логикой произведения, усиливает драматургию и даёт зрителю более глубокое понимание эпохи (пусть и через художественное обобщение).

Классический пример «правильной» работы с историей — фильмы Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» (1938) и «Иван Грозный». Они сознательно лепят прошлое под задачи момента: тевтонцы читаются как нацисты, акцент на национальном единстве — как мобилизационный посыл; фигура Ивана — размышление о цене централизации и «необходимой жесткости» власти. При этом, несмотря на явные вольности с фактами, обе картины вошли в канон — и отечественный, и мировой. Причина проста: у Эйзенштейна есть цельная художественная концепция, новаторский язык (монтаж, пластика кадра), партитура Прокофьева и честная аллегоричность замысла. Эти фильмы не притворяются архивом; они создают миф, который можно и нужно читать критически. Именно поэтому они пережили свою идеологическую эпоху и остались искусством, а не иллюстрацией к политтезисам.

Но есть и обратная сторона. Если сценарий слаб, персонажи картонны, а режиссура не вытягивает материал, даже примерная документальная точность не спасёт: получится сухая иллюстрация, а не кино. И наоборот, «вольности» не раздражают, когда у автора есть ясная мысль, внутренне цельная драматургия и уважение к сложности истории.

Я бы предложил простой тест для «исторического кино»:
что именно искажено, зачем это сделано и что уносит зритель. Если ответ на второе — лишь «так проще» или «так зрелищнее», а ответ на третье — набор клише, претензии оправданы. Если же художественные сдвиги позволяют чище показать конфликт эпохи, оживить социальный контекст и вызвать интерес к реальным источникам — это честная сделка между искусством и историей.

В идеале создатели держат баланс: опираются на экспертную консультацию, прозрачны в титрах («основано на…», «образ собирательный»), избегают опасных упрощений и клишированных «вечных злодеев». А критика — различает жанры: кино не обязано быть монографией, но обязано быть убедительным и ответственным. Когда эти условия соблюдены, мы получаем не «учебник в кадре» и не аттракцион, а разговор о прошлом, который действительно стоит того, чтобы его смотреть и обсуждать.

Если стандартные подкаты уже не работают, то небольшой урок обольщения из 1931 года от Николая Олейникова.

Для кого Вы — дамочка, для меня — завод,
Потому что обаяния от Вас дымок идёт

С годовщиной!

Традиционно считается, что именно советские граждане подвергались постоянной идеологической обработке. Однако в книге Игоря Орлова о советском молодёжном туризме описывается практика, которая сегодня кажется менее очевидной: перед поездками в СССР американские студенты проходили специальную подготовку. По советским данным, примерно за три месяца до отправления представители Госдепартамента США организовывали для таких групп курсы по внутренней и внешней политике СССР. Важно оговорить, что это реконструкция по советским источникам; для надёжности её следует сопоставить с американскими материалами (подобные примеры я встречал и в своей статье о студентах из США).

В отчётах отмечалось, что всё чаще приезжали студенты, целенаправленно изучавшие СССР и готовившиеся стать преподавателями «советологии». Как правило, они были «хорошо осведомлены» о статистике — знали, сколько квадратных метров жилья приходится на человека, объёмы производства стали и угля, — но задавали вопросы о повседневной жизни, демонстрируя пробелы именно в бытовых реалиях: «Может ли колхозник купить себе костюм без разрешения правления?»; «Питаются ли колхозники из одного котла или каждый готовит отдельно?». Нередко звучали и откровенно провокационные вопросы — не столько ради ответа, сколько ради фиксации реакции и сравнения разных ответов.

Советские чиновники утверждали также, что Совет студенческих путешествий через университеты субсидировал поездки, чтобы «как можно больше собрать отрицательных отзывов о нашей стране». Председатель правления ВАО «Интурист» В. М. Анкудинов в письме от 26 июля 1961 года секретарю ЦК ВЛКСМ Л. В. Карпинскому подчёркивал: за последние два года заметно вырос поток молодёжных групп из капиталистических стран, особенно из США; «основная масса» их участников имела искажённое представление о СССР, но при этом многие владели русским языком и были готовы к дискуссиям на политические и социально-экономические темы. Руководителями групп часто назначались профессора и преподаватели с «ярко выраженными антисоветскими убеждениями», задававшие провокационные вопросы.

По отчётам за 1964 год, резко увеличилось число туристов, прибывавших по линии «Спутника» (более 7,5 тыс. человек), и изменилась их структура: в СССР стали приезжать «хорошо подготовленные и проинструктированные» сторонники западного образа жизни. На совещании в марте 1965 года директор Кавказского международного лагеря Овчаренко докладывал о случаях «враждебной идеологической работы» отдельных туристов. В качестве примеров приводились французские участники Поль Ростенг, Жан Бомье и Жак Паке, открыто защищавшие частное предпринимательство, а также американская туристка Дария Ньюман, владевшая русским языком и настаивавшая на превосходстве США над СССР.

Попалась в ленте милая смесь большевизма, исекая и нейросети. Самое любопытное, что в комментариях народ активно просит сделать полноценный сериал в таком духе.

На мой взгляд сейчас есть такой запрос на эстетический большевизм (особенно в условиях прямой политической борьбы) и современным левым можно опираться не только на образы аванаграда или сталинский большой стиль, но и расширять методы агитации.

Увидел любопытные фрагменты воспоминаний Аркадия Вольского (работал в ЦК КПСС, советник по экономическим вопросам у Андропова и Черненко). Есть эпизод, где Вольский вспоминает, как Андропов пытался сломать национальную структуру СССР. Сторонники версии, что Андропов мог «спасти Союз», могут записать себе в актив и эту идею — особенно на фоне роста национальных конфликтов в позднем СССР.

«У него была idée fixe — ликвидировать построение СССР по национальному принципу. Межнациональная рознь в СССР подавлялась. Не была такой злобной, как ныне, однако тлела всегда. Как-то генсек меня вызвал: “Давайте кончать с национальным делением страны. Представьте соображения об организации в Советском Союзе штатов на основе численности населения, производственной целесообразности и так, чтобы “образующая” нация была погашена. Нарисуйте новую карту СССР”.
Пятнадцать вариантов сделал — ни один Андропову не понравился. Какой ни принесу — недоволен: “Почему эту область сюда, а эту — туда? Почему предприятия так распределили?” Самое трудное было — поделить заводы. С содроганием вспоминаю то задание. В конце концов я позвонил Велихову: “Женя, выручай! Подключись”. Обратился как к умному человеку и другу. Дальше мы уже вдвоём чертили. Корпели день и ночь. Компьютеров не было — из подручных средств только телефоны да справки. Нарисовали три варианта: сорок один штат у нас получился. Закончили, красиво оформили — и тут Юрий Владимирович слёг. Не случись этого, успей он одобрить “проект”, с полной уверенностью скажу: секретари ЦК, ставшие впоследствии главами независимых государств, бурно аплодировали бы мудрому решению партии. И страна не вляпалась бы в то, во что спустя несколько лет по уши вляпалась».

Любопытна сама идея «штатов» — хотя в американской реальности у штатов значительная автономия, так что, возможно, речь шла о модели ближе к Индии, Мексике или Бразилии. Важно другое: в целом демографический принцип в СССР уже существовал. На выборах в Верховный Совет СССР Совет Союза формировался из расчёта один депутат на 300 тысяч избирателей. У такой модели, конечно, было узкое место — крупные города, прежде всего Москва и Ленинград. Как и в современной России, их имело бы смысл выделять в отдельные «штаты» (субъекты), чтобы избежать перекосов представительства.

Коллеги запустили крутую серию интервью с историками! Меня пригласили поучаствовать и поговорить на одну из моих любимых тем — о том, каким был коммунизм в позднем СССР.

Диалог получился очень живым и динамичным. Если вы любите формат подкастов или просто никогда глубоко не интересовались этим периодом, — наш разговор с Ильей Жениным будет вам интересен. Лично я получил огромное удовольствие от беседы!

Газета Пионерская правда в 1927 году опубликовала полезный совет, возможно, ровно через 10 лет этим совет воспользовались некоторые бывшие пионеры в других лагерях

Думаю, ни для кого не секрет, что в современной России существует рынок «параллельного импорта»: в страну ввозят вещи, официально не поставляемые, но стабильно востребованные — от гаджетов до брендовой одежды. В советское время была своя версия той же практики: вещи продавали не через Avito, а через комиссионные магазины — «комиссионки».

Показательный документ из Риги фиксирует, как местные матросы массово сдавали в комиссионки нейлоновые плащи. Судя по записям, «норма» на одного — около 10–11 плащей. Предприимчивые «байеры» отлично чувствовали вкус советских покупателей, готовых платить повышенную цену за импорт.

В начале 1960-х в лексику советского человека вошла целая россыпь синтетики: нейлон, лавсан, кримплен, орлон, ацетат, дедерон, болонья. По меркам эпохи это были материалы-«чудо»: их легко стирали и чистили, они быстро сохли, почти не мялись, держали форму и мало садились. Плащи из «болоньи» — так в быту и называли изделие по ткани — стали не просто главным модным знаком десятилетия, но и символом стиля, престижа и «расширенных возможностей» обладателя дефицита.

Культурное воскресенье

Агенты сообщают, что в Мультимедиа Арт Музее идёт выставка «Иван Филатов. История села Ижевское. 1890-е – 1930-е годы». (Сам ещё не добрался, но говорят — очень стоит.) Филатов прожил долгую жизнь и успел снять целый мир: дореволюционный уклад — свадьбы, ярмарки, полевые работы, пышные «дни самовыкупа» вплоть до 1930-х — и тот же мир после 1917-го, с новой символикой и новыми типами совместности. Особенно сильны его групповые портреты: по ним видно, как десятилетиями меняются лица, одежда, посадка тел — словом, повседневность.

А теперь — мини-тест на внимательность. На одной групповой фотографии 1935 года есть человек, который выбивается из общего ряда. Сможете найти и понять — чем именно? Показательно, что до войны это было почти обязательным явлением а уже следующее поколение от этого отказалось. Исследователи связывают этот сдвиг с ростом автомобилизации и общей нормализацией более свободного стиля.

Традиционно фарцовку объясняют острым дефицитом: спрос рождал предложение, а предприимчивые советские граждане покупали у иностранцев и перепродавали. В целом верно — но есть нюанс. В докладной записке начальника ГУМ МВД СССР М. В. Барсукова министру Н. П. Дудорову от 1 августа 1957 г. (секретно) отмечалось, что приехавшие в том году иностранцы — и из «братских», и из капиталистических стран — сами охотно подрабатывали, легально и нелегально сбывая вещи.

Показательно, что система под это даже создала официальные каналы: приёмные пункты в гостиницах «Интуриста», куда можно было сдавать товар. Судя по объёмам, жёстких ограничений почти не было, а такие «иностранные челноки» были советской стороне скорее выгодны. Прямо видишь этих норвежцев с баулами свитеров.

Call for papers:
«Быстрее, выше, сильнее?»
История и философия советской науки (апрель 2026)

Редакция журнала Another One приглашает философов, историков науки, антропологов, культурологов и исследователей советской интеллектуальной традиции к участию в выпуске, посвященном философским и культурным основаниям советской науки, а также исследовательским этосам, формам дисциплинарной организации и траекториям трансфера знаний — от ранних идеологических установок до позднесоветских поисков «внутреннего суверенитета».

Подробности — на сайте.

Приглашаем присылать статьи, переводы и рецензии на книги до 21.04.2026 через форму для подачи рукописей на сайте журнала.

Возможные тематические направления:
— философские и методологические основания советской науки;
— идеология и автономия знания в СССР;
— советская философия науки и диалектический материализм;
— институты и сообщества — Академгородки, Тарту, Новосибирск, закрытые лаборатории и архивы;
— кибернетика, генетика, психоанализ и «запрещенные» дисциплины;
— исследовательский этос, коллективизм, научная этика;
— управление знанием: планирование, наукометрия, «пятилетки открытий»;
— трансфер идей между СССР и Европой, западные философы и ученые в СССР;
— советская наука в глобальном контексте Холодной войны;
— эпистемология власти: знание как инструмент управления;
— наследие советской науки: практики, институты и смыслы.

Контакты редакции:
ao.philos.journal@gmail.com
@res_press_another_one

18+

Сейчас регулярно возникают слова-заменители. Самый популярный пример — «хлопок» вместо «взрыв». Это из той же семьи, что и табуированные слова: когда прямое название нежелательно, его обходят описаниями. Так в древности появился «медведь» — «тот, кто ведает мёд» (тут меня поправили что это тот кто ест мед), потому что животное опасно даже на уровне имени.

Особенно много эвфемизмов там, где речь о теле и сексуальности — и в традиционных обществах, и в вполне модерных. От «ночных бабочек» и «жриц любви» до пресловутых «женщин с пониженной социальной ответственностью» — все это способы говорить, не называя.

И вот прекрасная иллюстрация советского варианта этого языка. В стенограмме заседания подкомиссии Верховного Совета СССР 1957 года по законопроекту «Об усилении борьбы с антиобщественными, паразитическими элементами» звучит формула:

«проституции у нас нет, у нас есть женщины отрицательного поведения».

Если отойти от привычной картинки «монолитной партии большевиков» и спуститься на уровень уездов первых лет нэпа, пейзаж получается куда менее канонический. Там, где в отчетах значатся «партийные организации», в реальности довольно часто жили и действовали неформальные группировки — маленькие «банды своих», сцепленные не только идеологией, но и очень конкретной, повседневной жизнью.

Анализ Советской, Малмыжской и Слободской уездных парторганизаций показывает несколько устойчивых признаков таких групп. Во-первых, это ставка исключительно на «своих» людей: круг замыкался на тех, кто уже вошёл в неформальное ядро. Новичков можно было принять в партию формально, но реальный доступ к решениям, должностям, ресурсам оставался у внутреннего круга. Во-вторых, важной «скрепой» становились алкоголь и общая коммунальная жизнь. Люди жили рядом, пили вместе, отмечали праздники и служебные события — и именно через эти бытовые практики формировалась лояльность. Недаром отдельные фигуры в этих группах отличались криминальными или откровенно девиантными чертами: пьянки, драки, злоупотребление полномочиями, махинации с имуществом там были не исключением, а скорее привычным фоном. Межличностные конфликты были нормой, но не разрушали ядро — пока сохранялась общая выгода и ощущение «мы против них».

Самый хорошо описанный пример — так называемые «обуховцы» в Советске. Здесь мы видим не просто компанию единомышленников, а то, что авторы статьи называют вертикальной симбиотической кликой. В центре — сильный неформальный лидер (Обухов), вокруг — сеть клиентов и протеже. Лидер «крышует» своих, проталкивает их по служебной лестнице, закрывает глаза на нарушения; «свои» обеспечивают ему поддержку в голосованиях, мобилизацию на нужные решения, нужную картинку «снизу». Это не фракция в идеологическом смысле, а патрон-клиентская группировка, встроенная в партийный аппарат.

Другие уездные группировки хуже поддаются типологизации: где-то это более горизонтальные компании «земляков», где-то связки бывших фронтовиков или старых подпольщиков. Но во всех случаях мы видим одну и ту же логику самоорганизации вокруг влиятельного неформального лидера, почти всегда мужчины. Формальные структуры партии — ячейки, бюро, пленумы — оказывались, по сути, сценой, на которой эти «команды» разыгрывали свои сюжеты, распределяли должности и ресурсы, пробивали нужные решения.

Для губкома вся эта история оказалась серьёзной проблемой. Пришлось выстраивать целую технологию борьбы с группировками. Во-первых, требовалось вовремя пресекать появление слишком популярных неформальных лидеров: кадровые решения и контрольные проверки были нацелены не только на «результаты работы», но и на личные связи и бытовое поведение. Во-вторых, усиливался контроль за частной жизнью партийцев: кто с кем живёт, кто с кем пьёт, кто с кем дружит. В дело включались не только губком и губернская контрольная комиссия, но и органы ГПУ. В-третьих, если группировка уже сложилась, в ход шла переброска кадров: провинившихся партработников отправляли в другие уезды или даже губернии, разрывая сложившиеся связи.

Не случайно подбор и расстановка кадров в этот период приобретают особое значение: речь шла уже не только о «социальном происхождении» и «классовой стойкости», но и о профилактике неформальных кликов. Авторы статьи вполне справедливо замечают, что через призму этих историй по-новому видно характер внутрипартийных проблем и конфликтов в регионах первых лет нэпа. Это были не только споры о линии партии, но и постоянная борьба с маленькими «царствами» и «дружескими компаниями», которые обретали власть внутри власти — на уровне уездного бюро или райкома.

Прочитал это в статье Позднякова А. С., Тимкин Ю. Н. «Пьянство среди членов партии — обычная вещь»: неформальные группировки в уездных организациях РКП(б) в 1918–1923 годах (по архивным материалам Вятской губернии) // Новейшая история России. 2025. Т. 15, № 3. С. 667–684.

Как назвать ребёнка, если в семье сходятся разные языки, религии и бабушки? В позднесоветском Казахстане и Таджикистане это был не просто бытовой вопрос, а маленькое политическое решение на уровне квартиры и кухни. Про это пишет Адриенн Л. Эдгар

Имя должно было одновременно устраивать обе линии родственников, «подходить» к отчеству и фамилии, не выбиваться из внешности ребёнка и звучать прилично и по-русски, и «по-местному». Отсюда — бесконечные семейные переговоры и очень изобретательные компромиссы.

Казахско-русская пара из Восточного Казахстана вспоминала, как они искали «интернациональные» имена для дочерей. Оба сидели над справочником женских имён, зачитывали варианты вслух, примеряли их к отчеству. В итоге появились Дания, Сания и Малика — имена с «восточным» корнем, но с удобными русскими уменьшительными: из Дарии получается Даша, из Сании — Саша. Так и «нашим», и «вашим»: и мусульманские бабушки довольны, и русским родственникам есть за что «зацепиться» в повседневном обращении.

Другая смешанная пара долго перебирала «чисто русские» имена — Настя, Маша, Аня, — но каждый раз спотыкалась о казахскую фамилию и отчество. Вслух примеряли: «Маша Серикбаева» — и сами же начинали смеяться. В результате остановились на Милане Тимуровне и Белле Тимуровне: имена, которые и по-русски звучат «европейски», и в казахском окружении не режут слух.
Для самих детей эта игра с именами могла оборачиваться болезненным опытом. Женщина татарско-русского происхождения вспоминала, как в школе стеснялась своего явно татарского имени: вокруг были Лены, Кати, Светы, Оли — и только она одна с «чужим» звучанием. Другой респондентке, наполовину казашке, наполовину русской, казалось странным носить классическое русское имя Анастасия, когда все вокруг по её внешности «сразу видят, что ты не просто Настя». Она мечтала о нейтральном имени вроде Дины или Даны — таком, которое «легче ложится на ухо» и не выдаёт тебя целиком ни одной из сторон.

Некоторые семьи решали проблему радикально: ребёнку давали два имени и переключались между ними в зависимости от контекста. С русскими родственниками он мог быть Татьяной, с казахскими — Акботой; в документах — одно, дома и на праздниках — другое.

Во всех этих историях видно, как много вкладывалось в строку «имя, отчество, фамилия». Через выбор имён родители пытались собрать воедино сложную мозаичную идентичность детей: и русскую, и казахскую/таджикскую, и при этом ещё какую-то «надэтническую» — просто советскую. Нейтральные, «международные» имена казались символом будущего, где этничность перестанет быть жёсткой рамкой. Парадокс в том, что это будущее так и не наступило: постсоветские государства Центральной Азии пошли по пути этнонационализма, а носители «интернациональных» имён оказались в более узких, а не более широких границах. Но по самим этим именам до сих пор можно прочитать, каким виделся мир их родителям — мир, в котором ребёнку не нужно выбирать между Настей и Акботой.

В Еврейском музее и Центре толерантности 25–27 ноября пройдёт VIII международная конференция «Еврейское поле: новые открытия, опыт и концептуализация». Это большой трёхдневный марафон по еврейской истории, антропологии и публичной истории в России, СССР и за их пределами.

Если смотреть на программу с «советской» оптикой, там целый пласт докладов про СССР и его наследие. Среди них, например:
Про позднесоветский опыт и память
Ирина Козлова (РАНХиГС) — «Празднование Дня Победы в еврейских семьях: воспоминания и практики» (ритуалы Победы как семейная и советская память).
Галина Зеленина (МГУ, РАНХиГС) — «“Прожила жизнь правильно”: назидание в советских еврейских эго-текстах и его историко-культурная компонента» (как советский проект формировал представления о «правильной» жизни).
Светлана Пахомова — «Голос полуторного поколения русскоязычных репатриантов в современных израильских сериалах» (про выходцев из позднесоветского/постсоветского пространства и их репрезентации).

Про институции и пространства советского еврейства
Паулина Жильцова — «Пермская синагога в советское время и в наши дни».
Николай Лысенков (РГАСПИ) — «Реконструкция родственных и дружеских связей семьи Кагановичей по фотографиям семейного архива».
Анастасия Ермошина — «По следам “Искателей счастья”: результаты экспедиции в ЕАО» (Биро-Биджан как советский проект).
Валерий Дымшиц — «Еврейское поле в Еврейской автономной области: возможности и перспективы».
Елена Фоменко и Светлана Амосова — «“Пермский период” горско-еврейской общины» (миграции и переплетение региональной и советской истории).

Про раннесоветские эксперименты и культурную политику
Михаил Сапрыкин — «БелГосет на 1 Всесоюзной Олимпиаде театров и искусств народов СССР» (театральная политика и «национальное» искусство в раннем СССР).
Михаил Ицкович — «“Евработники” раннесоветской Самары: эскиз к коллективному портрету».
Гиорги Зазунишвили — «Адаптация к советскому порядку: еврейские колхозы и местные реалии в раннесоветской Грузии» (англ.).
Мария Гаврилова — «Коммеморация пионера-героя Муси Пинкензона в г. Бельцы (Молдова)» (советские героические нарративы и их продолжение).

📍 Где: Еврейский музей и Центр толерантности, Москва
📅 Когда: 25–27 ноября 2025
💸 Вход: бесплатно, по регистрации

Программа и форма регистрации — на сайте музея:
https://www.jewish-museum.ru/events/viii-mezhdunarodnaya-konferentsiya-evreyskoe-pole/

Если вы занимаетесь историей СССР, советскими проектами национальной политики, памятью о войне и Холокосте — эту конференцию точно стоит держать в поле зрения.

Провели сегодня семинар приуроченный к 100-летию выхода эссе Марселя Мосса «Очерк о даре». Получилось очень интересно и попробуем опубликовать видео обсуждения и расшифровку.

Только что был на докладе Шейлы Фицпатрик, где она вспоминала, как изменилась американская русистика после распада СССР. В частности, она поделилась таким анекдотом. Когда на конференциях в 1990-х гг. Ричарда Пайпса спрашивали, кто же победил в споре между его тоталитарной школой и ревизионистами Фицпатрик, он неизменно отвечал: «А вы видели тиражи моих книг на постсоветском пространстве?» Короче, Пайпс – это такой Дрейк от советологии.