Холодная война была вовсе не сплошной стеной: параллельно с эмбарго и идеологией существовала тихая инфраструктура научно-технического сотрудничества, через которую СССР легально получал западные технологии и практическое «знание». Про это прочитал в статьей Autio-Sarasmo, Sari. “Transferring Western Knowledge to a Centrally Planned Economy: Finland and the Scientific-Technical Cooperation with the Soviet Union.” Получается, что капитализм и коммунизм не только противостояли, но и дополняли друг друга.

Самым удобным «окном» оказалась нейтральная Финляндия: клиринговая торговля, пятилетнее планирование и предсказуемые межправительственные протоколы позволяли увязывать поставки оборудования, консультации и обучение с советскими планами. Чем выше в 1970-е были нефтяные доходы, тем шире становилась кооперация, и к концу десятилетия Финляндия превратилась в ключевой канал доступа СССР к европейским технологиям.

Механика выглядела просто и работала годами: совместные комиссии согласовывали темы, советские специалисты ездили на западные заводы, через техсоветников и ВИНИТИ собиралась документация и литература, после чего ГКНТ формулировал уточнённые запросы под нужды отраслей. По мере роста приоритетов смещались и акценты: в вычислительной технике, после решения выпускать «совместимые» с IBM/360 машины, особенно ценились не столько железо, сколько софт, методы и компетенции. На этом фоне показателен кейс Nokia: стабильные контракты на кабельную продукцию и телеком-оборудование подпитывали собственные R&D финнов, а те, в свою очередь, обеспечивали СССР современными решениями — от компонентной базы до цифровых АТС. Даже ужесточение правил Координационного комитета по экспортному контролю (CoCom) в 1980-е не сломало схему: её адаптировали, меняя конфигурации поставок и сервис.

Слабое место было внутри. Трансфер проходил успешно, а вот диффузия — распространение и укоренение новшеств на уровне цехов и заводов — буксовала. Плановые приоритеты и короткий горизонт, ведомственные барьеры, искажённые цены и дефицит «горизонталей» подталкивали производства выбирать «старое надёжное», а не рисковать с новым. В итоге сотрудничество действительно ускоряло доступ к современным решениям и одновременно помогало финской экономике диверсифицироваться, но не создало в СССР устойчивого контура внутренних инноваций. Зависимость от внешних технологий, оплаченных сырьём, только закреплялась — инерция, которую потом хорошо видно и в постсоветских попытках «быстрой модернизации». Урок для сегодняшнего читателя прост: импорт знаний сам по себе ещё не инновация; без длинного горизонта, нормальных стимулов к риску, рабочих горизонтальных связей и сервисной инфраструктуры «знание, привезённое чемоданом», редко доходит до цеха.

В России несколько городов претендуют на звание архитектурной столицы конструктивизма, и Екатеринбург — один из ключевых претендентов. Здесь сохранился целостный комплекс застройки 1920–30-х годов: знаменитая Белая башня, ансамбль Уралмаша, множество зданий в центре и даже дом-коммуна, где сейчас располагается Музей конструктивизма «Ячейка F». Радует, что конструктивизм наконец занял достойное место в восприятии архитектуры широкой публикой.

Однако настало время сделать следующий шаг — обратиться к популяризации позднесоветского модернизма. Важно показывать, что уникальные объекты этого периода есть не только в столицах. Яркий пример — выдающееся мозаичное панно «Космос» на стене челябинского техникума, которое является образцом монументального искусства мирового уровня.

В этом свете особенно приятно, что Музей истории Екатеринбурга запускает масштабный проект, посвященный советскому модернизму. Приглашаем вас принять участие в проектно-исследовательской сессии «Наследие позднесоветского модернизма: жизнь с продолжением?».

Мероприятие приурочено к 70-летию выхода знакового постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 4 ноября 1955 года «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве», которое ознаменовало поворот к новой, модернистской архитектуре.

Цели сессии: проанализировать современное состояние позднесоветского монументально-декоративного и архитектурного наследия, а также обсудить возможные пути его изучения, актуализации и охраны. Экспертам и исследователям представится возможность обменяться опытом и наметить дальнейшие шаги по сохранению памятников эпохи «совмода».

Дата и место: 20 ноября, Музей истории Екатеринбурга.

Условия участия: для выступления с докладом необходимо заполнить регистрационную форму, указав аннотацию объемом до 1000 знаков (с пробелами).
Ссылка для регистрации: https://forms.gle/2Xit7thWH7YXd7xK8
Прием заявок продлится до 7 ноября 2025 года.

Итоги мероприятия: по результатам работы сессии планируется издание электронного сборника тезисов докладов, который будет проиндексирован в РИНЦ (февраль 2026 года).

Немного пропал — ибо у нас идёт международная конференция.

Но сегодня вечером поймал любопытный сюжет: когда в советском политическом языке появляется слово «неонацизм» (осуждаем, разумеется). Пробежался по онлайн газетным архивам — и уже в 1949 году встречается риторика про «неонацистские силы» в Австрии: советская администрация возмущается их активизацией и прямо увязывает это с «покровительством» американских властей в зоне оккупации.

То есть «новостная формула», которую мы узнаём и сегодня — «неонацизм» как угроза + «вашингтонские кукловоды» — складывается не вчера. Её контуры видны уже 75 лет назад

Есть замечательные статистические сборники «Женщины в СССР», в которых много любопытных данных. Я взял выпуск за 1980 год — там есть сведения о количестве многодетных семей. И вот что интересно: если смотреть динамику по годам, с 1960-х число семей с 4–6 детьми сокращается, а вот доля семей с 7 детьми растёт. Конечно, можно предположить, что часть многодетных со временем «доросла» до семи детей и перешла в другую категорию, но тогда не объясняется, почему не восполняются группы с четырьмя–шестью детьми.

Читать не вредно, вредно не читать. Лучшие образовательные каналы от настоящих гуру гуманитарного телеграма. Присоединяйтесь!

🎩 ЭСТЕТ — Твой путеводитель по миру культуры, который подскажет «Что посмотреть?» и «Что почитать?». Регулярные анонсы кинопремьер, новинки литературы и статьи о саморазвитии и образовании;

🇨🇳 Китай. 80-е и не только — авторский канал Ивана Зуенко, преподавателя МГИМО и автора книги "Китай в эпоху Си Цзиньпина";

🐱Cat_Cat — cборник авторских статей, мемов и постов на историческую и научную тематику;

🏙 Москва. Было — стало — канал «Москва. Было — стало», совмещая старинные и современные фотографии, показывает как изменилась столица России за последние 100-150 лет;

🌐 VATNIKSTAN — проект о русскоязычной цивилизации. Пишем об истории и культуре. Издаем книги. Проводим открытые лекции и культурные мероприятия;

🗺 Вечерний картограф — карты всех эпох и жанров плюс многосерийные рассказы об истории, политике и путешествиях;

🏺Smart Babylonia — история и культура древней Месопотамии и курьёзные случаи из жизни ее обитателей от учёного-востоковеда;

🧑‍🎓Философское Кафе — Канал философов из редакции журнала "Финиковый Компот". Философы, философия и философские журналы. Ни смысла, ни покоя;

🛡 Записки о Средневековье — хочешь в средневековье? Заходи и узнаешь как там!;

🐻 Заповедный Север — авторский канал о Русском Севере, да и о России в целом: история, архитектура, природа;

⛪️ Лаборатория Культур — пишем про культуру, историю, религиоведение и привозим свежие материалы из африканских экспедиций, подписывайся;

📚 История и истории — Античность и Средневековье. Греция, Рим и Византия. Войны диадохов, Крестовые походы и многое другое. Авторский канал «История и истории»;

⚔️ Великая Война — Всё о Первой мировой войне: тактика и стратегия, великие сражения и окопный быт, боевая техника и оружие;

🇩🇪БундесБлог — о происхождении слов, истории минувших дней и современной Европе. Коротко, остро, с юмором;

🚩 USSResearch — исследовательский канал о советской истории: документы, статистика, современная историография. Мы проверяем популярные сюжеты, объясняем понятия и показываем, как работает историк с источниками. Коротко, доказательно, по делу:

👨‍🏫 nonpartisan — пишу о политике, философии и социальных науках. Вместо громких заголовков — процессы и идеи, которые их объясняют.

🌟 Эстетика Византии — канал о Римской империи в Античности и в Средние века; арты, искусство и классическая филология — куда ж без неё!;

🏛 Salve, Latina! Латынь и философия античности — всё о латинском языке и античной культуре. Уютный канал для ценителей древности;

🖼 Nowadesign — канал о дизайне во всем его многообразии. Публикации от актуальной архитектуры до современного искусства;

👑 Old Russia With Masha — Удивительные люди и факты нашей истории до и после 1917 года;

💣 Lace Wars | Историк Александр Свистунов — канал известного историка. Статьи и циклы, а также авторские переводы иностранной литературы, которая едва-ли будет издана на русском;

📊 Research and data analysis — самый сок гуманитарных исследований - крутые карты, обзоры, факты. Учись интересно и легко!;

🇸🇪 Чертог Медведя — авторский канал о Швеции, викингах и путешествиях. Автор живёт в Стокгольме и делится уникальным контентом из Скандинавии и не только;

🏛 Очень Древняя Греция — античность во всем её блеске и разнообразии от минойцев до Древнего Рима, а также музеи, выставки, книги и новости археологии;

🏰 Medieval Legacy — канал об истории и культуре европейского Средневековья. Актуальные научные трактовки и живое наследие тысячелетней эпохи в произведениях искусства;

🎠 РОСТОВСКАЯ ЗЕМЛЯ — социальная антропология Замкадья. О субстратной истории, культуре, искусстве и метафизике "Глубинной России" — свежо, весело и без понтов;

🌌 New Horizons | Космос — все о космосе и вселенной доступным языком, а также коллекция астрофотографий в высоком разрешении;

🧠 КультКод — Гуманитарная выжимка: культура, история, философия, смыслы. Всё важное — в одном канале.

Сегодня отмечается День народного единства — праздник, которому исполняется двадцать лет и который по-прежнему остаётся «праздником-загадкой»: широкая публика не всегда улавливает его смысл. Формально он отсылает к событиям ноября 1612 года, когда в Москве были разбиты польско-литовские гарнизоны; при желании праздник можно было бы наполнить содержанием о том, как локальные сообщества и «земские» инициативы компенсировали провал центральной власти. Но то, как именно мы рассказываем о Смуте, во многом унаследовано от советской историографии, где образ «польских интервентов» менялся вместе с политическим контекстом и идеологическими приоритетами.

Сразу после 1917 года на авансцене, впрочем, доминировала иная, классовая оптика М. Н. Покровского: Смута трактовалась как «крестьянская революция», самозванцы понимались как «народные цари», а союз с «иноземцами» — как побочный продукт раскола правящих сословий; национальный компонент сознательно отодвигался на периферию. На рубеже 1930-х эту линию сменил патриотический поворот: «покровщину» критиковали, Московское государство представляли объединяющим центром многонациональной страны, а интервенция превращалась в главный объяснительный узел, вокруг которого выстраивалась героическая схема «общенародной борьбы» и «освободительной миссии» ополчений. Эта рамка закрепилась в популярной литературе конца десятилетия и подпитывалась общим анти польским акцентом, формируя национально-государственный нарратив. Уже в 1930-е годы нарастает напряжение между СССР и Польшей, и последняя всё отчётливее изображается как потенциальный противник — это видно не только в учебниках и публичной риторике, но и в культурной политике. Симптоматично, что вслед за «Александром Невским» (1938), где прошлое прозрачно «сшивается» с внешнеполитической конъюнктурой сталинской эпохи, в 1939 году выходит «Минин и Пожарский»: фильм не стал столь же культовым, но работает в той же логике переноса исторических сюжетов на актуальную международную повестку, делая польский мотив особенно рельефным.

После войны, в 1950-е, тон остался патриотическим, но исследовательская ткань уплотнилась: расширилась источниковая база (включая польские материалы), появился интерес к Первому ополчению и роли казачества, к деталям военной и политической динамики. По сути, от лозунга перешли к реконструкции, не покидая, однако, прежней схемы «внешнее вторжение + общенародный отпор». С 1980-х начинается более принципиальный сдвиг: в работах А. Л. Станиславского и Р. Г. Скрынникова стержнем Смуты становится внутренняя «гражданская война» в среде служилого сословия и феномен «вольного казачества» как автономного актора; фигуры вроде Лжедмитрия II перестают выглядеть простыми марионетками Речи Посполитой, а внимание смещается к социальной динамике внутри Русского государства.

Эта историографическая траектория помогает понять, почему сегодняшний День народного единства так трудно наполнить однозначным смыслом. Если следовать позднесоветскому канону, мы рассказываем историю героического изгнания интервентов; если смотреть глазами более поздних исследований, в центре оказывается «земская» самоорганизация и опыт политических компромиссов на фоне распада вертикали власти. В первом случае праздник — памятник военному подвигу, во втором — напоминание о гражданской ответственности и умении общества удерживать ткань государственности в условиях кризиса. Вероятно, лучшая современная интерпретация — сочетать обе перспективы: помнить о внешней угрозе и одновременно признавать, что страну спасли не только «штурмы», но и повседневная работа множества локальных акторов, сумевших на время подменить собой бессильный центр.

Вот показательный пример 1937 года: с выходом нового учебника истории происходит переход от одной модели к другой. Прежние труды, опиравшиеся на «чисто классовую» трактовку прошлого, объявляются фальсификациями; теперь прошлое предписано рассматривать в более государственно-центричной рамке (хотя без формального отказа от марксизма). В этой оптике князь и купец из «эксплуататоров-контрреволюционеров» превращаются в народных героев.

«История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй - в виде фарса» (эту фразу приписывают то Гегелю, то Марксу)

Вот смотрю я выступление Леонида Ильича и с трудом нахожу отличия от современных новостей, хоть сейчас пускай в эфир центрального телевиденья.

Судя по новостям не вашингтонский, а нью -йоркский обком будет первым

Просыпается Рейган посреди ночи в холодном поту. Жена Нэнси спрашивает:
— Ронни, что случилось?
— Кошмар приснился, — отвечает Рейган. — Идет очередной съезд КПСС, на трибуне Брежнев говорит: «Дорогие товарищи, мы заслушали доклады о положении дел на Брянщине и Орловщине. Теперь хотелось бы услышать, как дела на Вашингтонщине. Слово предоставляется первому секретарю Вашингтонского обкома КПСС товарищу Рейгану». А я сижу и чувствую: не готов! НЕ ГОТОВ!

В последнее время выходит немало «больших» проектов о советском прошлом — «ГДР», «Атом», «Челюскин. Первые», «Дорогой, Вилли» и др. — и блогосфера закономерно их разбирает по косточкам. Больше всего досталось, пожалуй, «Хроникам русской революции»: при всех удачных находках итоговый продукт получился откровенно слабым. (О «Дорогом Вилли» справедливо писали коллеги из канала Совершенно раскрыто) И тут возникает понятная дилемма.

Художественные проекты почти неизбежно вольно обращаются с фактами: сдвигают акценты, упрощают причинно-следственные связи, меняют «оптику» событий. Так было всегда: Шекспировский «Ричард III», Пушкинский «Борис Годунов», «Три мушкетёра» Дюма полны анахронизмов и вольных интерпретаций; они запустили живучие стереотипы — и одновременно стали классикой. Поэтому само по себе расхождение с источниками — не смертный грех, если оно оправдано логикой произведения, усиливает драматургию и даёт зрителю более глубокое понимание эпохи (пусть и через художественное обобщение).

Классический пример «правильной» работы с историей — фильмы Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» (1938) и «Иван Грозный». Они сознательно лепят прошлое под задачи момента: тевтонцы читаются как нацисты, акцент на национальном единстве — как мобилизационный посыл; фигура Ивана — размышление о цене централизации и «необходимой жесткости» власти. При этом, несмотря на явные вольности с фактами, обе картины вошли в канон — и отечественный, и мировой. Причина проста: у Эйзенштейна есть цельная художественная концепция, новаторский язык (монтаж, пластика кадра), партитура Прокофьева и честная аллегоричность замысла. Эти фильмы не притворяются архивом; они создают миф, который можно и нужно читать критически. Именно поэтому они пережили свою идеологическую эпоху и остались искусством, а не иллюстрацией к политтезисам.

Но есть и обратная сторона. Если сценарий слаб, персонажи картонны, а режиссура не вытягивает материал, даже примерная документальная точность не спасёт: получится сухая иллюстрация, а не кино. И наоборот, «вольности» не раздражают, когда у автора есть ясная мысль, внутренне цельная драматургия и уважение к сложности истории.

Я бы предложил простой тест для «исторического кино»:
что именно искажено, зачем это сделано и что уносит зритель. Если ответ на второе — лишь «так проще» или «так зрелищнее», а ответ на третье — набор клише, претензии оправданы. Если же художественные сдвиги позволяют чище показать конфликт эпохи, оживить социальный контекст и вызвать интерес к реальным источникам — это честная сделка между искусством и историей.

В идеале создатели держат баланс: опираются на экспертную консультацию, прозрачны в титрах («основано на…», «образ собирательный»), избегают опасных упрощений и клишированных «вечных злодеев». А критика — различает жанры: кино не обязано быть монографией, но обязано быть убедительным и ответственным. Когда эти условия соблюдены, мы получаем не «учебник в кадре» и не аттракцион, а разговор о прошлом, который действительно стоит того, чтобы его смотреть и обсуждать.