Я, конечно, слышал истории о мастерах, которые в советское время использовали кожаные обложки партбилетов (в те годы на них не экономили) для создания модных вещей.
Однако, признаться, мне кажется, что представленный артефакт — не подлинник, а современная реплика, как и туника из пионерских галстуков, созданная специально для того, чтобы впечатлить посетителей музея.
Однако, признаться, мне кажется, что представленный артефакт — не подлинник, а современная реплика, как и туника из пионерских галстуков, созданная специально для того, чтобы впечатлить посетителей музея.
😱33🔥16😁11🤯8🤬5👍4❤2
Начинается второй сезон крутого воркшопа, который делает команда во главе с Сергеем Ушакиным и Алексем Голубевым— а это значит, что будет и необычно, и полезно.
17–18 октября 2025, Princeton University пройдёт SovMode-2025 — продолжение серии SovMode: Reconsidering Modernity and Socialism. Речь о том, как советская модерность одновременно давала людям новые права и возможности, и тут же сталкивала их с ограничениями и разочарованиями.
Два дня — это не «конференция ради конференции», а живое чтение и разговор. Первый блок — про женщин, государство и труд: от лекций Александры Коллонтай к современным разговорам о том, что реально менялось в быту и на работе. Далее — женщины и кино: как в советском воображаемом конструировалось «женское сообщество» и что из этого попадало на экран. Третий поворот — женщины и машина: книги Анны Крыловой о бойцах на Восточном фронте показывают, как техника, война и гендер переплетались в реальном опыте, а не только в плакатах. Затем — «биологический машинизм» Алексея Гастева: как идея «социально-инженерной машины» учила измерять человека временем, движением и выработкой, и почему это до сих пор важно для обсуждения технологий и труда.
Во второй день фокус смещается к конфликтам и несогласиям. Исследование Майкла Дэвид-Фокса о Смоленске под советским и нацистским режимами помогает увидеть, как по-разному работает власть в одном и том же городе. Дальше — позднесоветское инакомыслие: книга Бенджамина Натэнса разбирает, из чего складывался «репертуар» диссидента, кто ему помогал и кто мешал; рядом — мир советских хиппи у Джулиане Фюрст, где свобода ищется уже через музыку, путешествия и собственные правила игры.
Особенный гвоздь программы — ключевая лекция Джулии Миккенберг (University of Texas at Austin) «Writing American Girls Into Revolutionary Russia» — как американские сюжеты и женщины-героини попадали в русский революционный контекст и что из этого получилось.
Если коротко: SovMode — это площадка, где про СССР говорят не лозунгами, а понятным языком про реальные практики, выборы и цены свободы. Будет полезно всем, кто интересуется историей, социологией, политикой, кино и культурой — от студентов до исследователей и просто любопытных. Сохраняйте даты, делитесь с коллегами и приходите слушать, спорить и расширять собственную оптику.
17–18 октября 2025, Princeton University пройдёт SovMode-2025 — продолжение серии SovMode: Reconsidering Modernity and Socialism. Речь о том, как советская модерность одновременно давала людям новые права и возможности, и тут же сталкивала их с ограничениями и разочарованиями.
Два дня — это не «конференция ради конференции», а живое чтение и разговор. Первый блок — про женщин, государство и труд: от лекций Александры Коллонтай к современным разговорам о том, что реально менялось в быту и на работе. Далее — женщины и кино: как в советском воображаемом конструировалось «женское сообщество» и что из этого попадало на экран. Третий поворот — женщины и машина: книги Анны Крыловой о бойцах на Восточном фронте показывают, как техника, война и гендер переплетались в реальном опыте, а не только в плакатах. Затем — «биологический машинизм» Алексея Гастева: как идея «социально-инженерной машины» учила измерять человека временем, движением и выработкой, и почему это до сих пор важно для обсуждения технологий и труда.
Во второй день фокус смещается к конфликтам и несогласиям. Исследование Майкла Дэвид-Фокса о Смоленске под советским и нацистским режимами помогает увидеть, как по-разному работает власть в одном и том же городе. Дальше — позднесоветское инакомыслие: книга Бенджамина Натэнса разбирает, из чего складывался «репертуар» диссидента, кто ему помогал и кто мешал; рядом — мир советских хиппи у Джулиане Фюрст, где свобода ищется уже через музыку, путешествия и собственные правила игры.
Особенный гвоздь программы — ключевая лекция Джулии Миккенберг (University of Texas at Austin) «Writing American Girls Into Revolutionary Russia» — как американские сюжеты и женщины-героини попадали в русский революционный контекст и что из этого получилось.
Если коротко: SovMode — это площадка, где про СССР говорят не лозунгами, а понятным языком про реальные практики, выборы и цены свободы. Будет полезно всем, кто интересуется историей, социологией, политикой, кино и культурой — от студентов до исследователей и просто любопытных. Сохраняйте даты, делитесь с коллегами и приходите слушать, спорить и расширять собственную оптику.
👍25❤16😭2
Вчера вместе с коллегами презентовали монографию «История медицины в России: этика и политика» (ред. Н.П. Шок). Книга хороша тем, что выводит разговор про медицину из узкой биоэтики в широкое поле «как общество реагирует на болезни». И вот это меня зацепило сильнее всего — особенно сюжеты про холеру-1970.
Главное, что видно из источников: в эпидемию первыми распространяются не вибрионы, а слухи. Они преувеличивают масштабы и число жертв, добавляют неподтверждаемые «факты» и часто ищут внешнего злодея. В позднесоветском фольклоре это стабильно «иностранцы-отравители» и «бактериологическая диверсия». В перлюстрированных письмах того времени — прямые панические формулы: «В Керчи холера… человек заболел — через три часа умирает, зарывают где-то в степи», «Кольцо сомкнулось вокруг Крыма, кругом паника и хаос…». Слух с удовольствием собирает и старые претензии к власти: «лекарства привезли для избранных», «Америка предлагала средство, но отказались». В дневниках — драматизация действий властей («всех выгоняют из поездов на оцепленный вокзал и держат три дня»), которая редко подтверждается документально, но прекрасно ложится в ощущение нестабильности после подорожаний и дефицитов.
Экономика реагирует мгновенно: спрос на базовые товары взлетает, на рынках скачут цены, в аптеках пропадает тетрациклин — его добывают «по блату» и втридорога. Государственная логистика отвечает перевалочными базами и запретом вывоза местных продуктов из карантинной зоны; через пару недель, когда приток приезжих схлынул, цены на местные овощи и фрукты даже просели.
Есть и важный «календарный» нюанс: максимум случаев приходится на август — месяц отпусков и массовых перемещений. Поэтому удар пришёлся по тем, кого труднее всего администрировать, — «дикарям»: авто- и палаточным туристам. Для организованных отдыхающих придумали обсервацию прямо на борту теплоходов и в туристических поездах; неорганизованным предложили «добровольно» разъехаться по домам через санитарные посты на трассах с осмотром, дезинфекцией машин и изъятием потенциально опасной местной еды. Любителей «на море во что бы то ни стало» отговаривали профилактическими беседами — без акцента на диагноз, чтобы не раскачивать панику. Те, кто оказался внутри карантинных городов (Керчь, Одесса, Новороссийск, Батуми), могли выехать только после обсервации.
Предсказуемо сработала и «стратегия бегства»: тысячи людей пытались вырваться из закрытых зон — пешком по тропам, на арендованных лодках, в грузовых составах. Вокруг Керчи число стационарных постов за пару недель выросло с 28 до 96; на обеспечение режима стянули войска (по разным оценкам: ~9,4 тыс. в Крыму, 5 тыс. — в Одессе, >3 тыс. — в Астрахани). При этом часть публики сочувствовала «антикарантинным диссидентам», а в Керчи приезжие несколько раз собирались по тысяче человек у админзданий, требуя скорейшего выезда и жалуясь на коррупцию при выдаче спецпропусков.
Народные способы «профилактики» тоже на месте. Эксперты осторожно писали, что возбудитель не любит кислую среду; в быту это прочитали как рецепт: чеснок, орехи, сухое вино и, конечно, водка. Отсюда бытовая поэзия того лета: «Микробы в море плавали — нам было всё равно: мы лечимся, и главное — бутылками вино!»
В сумме получается узнаваемая картина: слухи бегут быстрее официальных сообщений; экономическое беспокойство усиливает паническое; отпускной сезон множит риски; «дикари» сложнее управляемы, чем организованный контингент; а доверие к власти измеряется не только приказами, но и тем, как быстро подвозят продукты и лекарства. История здесь не переворачивается, но обретает фактуру — мелкие детали, из которых складывается большая реакция общества на болезнь. И это, кажется, та оптика, ради которой и стоит читать такие книги: чтобы помнить, что у любой эпидемии есть медицинская часть — и есть социальная механика, без понимания которой борьба с болезнями всегда будет наполовину глухой.
Главное, что видно из источников: в эпидемию первыми распространяются не вибрионы, а слухи. Они преувеличивают масштабы и число жертв, добавляют неподтверждаемые «факты» и часто ищут внешнего злодея. В позднесоветском фольклоре это стабильно «иностранцы-отравители» и «бактериологическая диверсия». В перлюстрированных письмах того времени — прямые панические формулы: «В Керчи холера… человек заболел — через три часа умирает, зарывают где-то в степи», «Кольцо сомкнулось вокруг Крыма, кругом паника и хаос…». Слух с удовольствием собирает и старые претензии к власти: «лекарства привезли для избранных», «Америка предлагала средство, но отказались». В дневниках — драматизация действий властей («всех выгоняют из поездов на оцепленный вокзал и держат три дня»), которая редко подтверждается документально, но прекрасно ложится в ощущение нестабильности после подорожаний и дефицитов.
Экономика реагирует мгновенно: спрос на базовые товары взлетает, на рынках скачут цены, в аптеках пропадает тетрациклин — его добывают «по блату» и втридорога. Государственная логистика отвечает перевалочными базами и запретом вывоза местных продуктов из карантинной зоны; через пару недель, когда приток приезжих схлынул, цены на местные овощи и фрукты даже просели.
Есть и важный «календарный» нюанс: максимум случаев приходится на август — месяц отпусков и массовых перемещений. Поэтому удар пришёлся по тем, кого труднее всего администрировать, — «дикарям»: авто- и палаточным туристам. Для организованных отдыхающих придумали обсервацию прямо на борту теплоходов и в туристических поездах; неорганизованным предложили «добровольно» разъехаться по домам через санитарные посты на трассах с осмотром, дезинфекцией машин и изъятием потенциально опасной местной еды. Любителей «на море во что бы то ни стало» отговаривали профилактическими беседами — без акцента на диагноз, чтобы не раскачивать панику. Те, кто оказался внутри карантинных городов (Керчь, Одесса, Новороссийск, Батуми), могли выехать только после обсервации.
Предсказуемо сработала и «стратегия бегства»: тысячи людей пытались вырваться из закрытых зон — пешком по тропам, на арендованных лодках, в грузовых составах. Вокруг Керчи число стационарных постов за пару недель выросло с 28 до 96; на обеспечение режима стянули войска (по разным оценкам: ~9,4 тыс. в Крыму, 5 тыс. — в Одессе, >3 тыс. — в Астрахани). При этом часть публики сочувствовала «антикарантинным диссидентам», а в Керчи приезжие несколько раз собирались по тысяче человек у админзданий, требуя скорейшего выезда и жалуясь на коррупцию при выдаче спецпропусков.
Народные способы «профилактики» тоже на месте. Эксперты осторожно писали, что возбудитель не любит кислую среду; в быту это прочитали как рецепт: чеснок, орехи, сухое вино и, конечно, водка. Отсюда бытовая поэзия того лета: «Микробы в море плавали — нам было всё равно: мы лечимся, и главное — бутылками вино!»
В сумме получается узнаваемая картина: слухи бегут быстрее официальных сообщений; экономическое беспокойство усиливает паническое; отпускной сезон множит риски; «дикари» сложнее управляемы, чем организованный контингент; а доверие к власти измеряется не только приказами, но и тем, как быстро подвозят продукты и лекарства. История здесь не переворачивается, но обретает фактуру — мелкие детали, из которых складывается большая реакция общества на болезнь. И это, кажется, та оптика, ради которой и стоит читать такие книги: чтобы помнить, что у любой эпидемии есть медицинская часть — и есть социальная механика, без понимания которой борьба с болезнями всегда будет наполовину глухой.
❤48👍25🔥10
4 октября 1965-го — дата из недавних постов уважаемого Дмитрия Прокофьева — принято постановление «О совершенствовании планирования и усилении экономического стимулирования промышленного производства». В сентябре было и другое, организационное, — «Об улучшении управления промышленностью…». Эти бумаги запускают то, что мы привыкли называть косыгинской реформой.
Обычно её рассматривают в режиме «был ли у СССР шанс на спасение» и «мог ли Косыгин стать советским Дэн Сяопином». Вектор понятный. Но мне важнее другое: эти тексты отлично показывают размытость наших любимых эпохальных рамок. Реформа начинается уже после отставки Хрущёва — но корни у неё уходят в первую половину 1960-х и даже в конец 1950-х, а то и раньше.
Здесь я полностью согласен с логикой, которую формулирует Алексей Сафронов. В 1957–1958 годах Институт экономики АН СССР и эконфак МГУ обсуждают закон стоимости: он действует и у нас, но используется недостаточно как регулятор. Параллельно оформляется направление расчётов эффективности капитальных вложений: по сути, государство как бы «сдаёт» основные фонды коллективу, а тот обязан показать отдачу не хуже отраслевой — после расчётов с государством должно «оставаться» и предприятию.
Кульминация предреформенной повестки — статья Евсея Либермана «План, прибыль, премия» в «Правде» 9 сентября 1962 года. Простая, но радикальная мысль: центру оставьте минимум — план по объёму (в номенклатуре) и срокам, остальное предприятие решает само. А поощрение привяжите к рентабельности активов (прибыль к стоимости основных фондов). Тогда невыгодно просить «лишние станки»: знаменатель растёт, рентабельность падает, премия тает. Пресса под это запускает широкую дискуссию («Деловой клуб», серия материалов «Правды» летом–осенью 1962-го). Ключевая новизна тут не «прибыль ↔ зарплата» (это знали и раньше), а сокращение набора директивных показателей: «как выполнять — решит предприятие», а не министерство.
И вот место, где начинаются системные трудности. Без ценовой реформы вся конструкция висит в воздухе. Советские цены десятилетиями были инструментом перераспределения (дотации одним, изъятия у других), а не «термометром спроса и затрат». В такой системе прибыль — это хороший контрольный сигнал («что-то идёт не так»), но плохой регулятор структуры выпуска. Чтобы схема Либермана работала, цены должны хотя бы отчасти отражать соотношение издержек и спроса. Значит, либо отпускать цены в обмен и конкуренцию, либо моделировать рынок внутри плановой системы. Отсюда — надежды на «оптимальное планирование» и математиков, способных рассчитать «квазирыночные» ориентиры без самого рынка.
На этом фоне пакет 1965 года — не молния с ясного неба, а сборка уже проговорённых решений: сократить директивные показатели, расширить хозрасчёт, привязать премии к результатам, дать больше прав фондам предприятия. Но при ограниченной ценовой реформе, при старых отраслевых интересах и мягких бюджетных ограничениях (убытки часто покрывают «сверху») стимулы неизбежно тупятся. Предприятие может научиться лучше сдавать план и «косметически» улучшать показатели — но не обязательно производить то, что действительно нужно обществу в нужной пропорции.
Отсюда и мой вывод к юбилейной дате. Косыгинская реформа — это не «герой-реформатор» и не «последний шанс», а этап в длинной дискуссии о том, как совместить план и интересы производителя. Она родилась не в моменте «после Хрущёва», а в разговорах и расчётах конца 1950-х — начала 1960-х, и упёрлась не в «злой застой», а в структурные ограничения советской экономики: цены, бюджеты, ведомственные силы. Именно поэтому наши книжные ярлыки «оттепель/застой» плохо совпадают с экономической динамикой: реформы часто живут поверх эпох, а их успех зависит не только от фамилии премьера, но и от глубины меняемого «железа» системы.
Обычно её рассматривают в режиме «был ли у СССР шанс на спасение» и «мог ли Косыгин стать советским Дэн Сяопином». Вектор понятный. Но мне важнее другое: эти тексты отлично показывают размытость наших любимых эпохальных рамок. Реформа начинается уже после отставки Хрущёва — но корни у неё уходят в первую половину 1960-х и даже в конец 1950-х, а то и раньше.
Здесь я полностью согласен с логикой, которую формулирует Алексей Сафронов. В 1957–1958 годах Институт экономики АН СССР и эконфак МГУ обсуждают закон стоимости: он действует и у нас, но используется недостаточно как регулятор. Параллельно оформляется направление расчётов эффективности капитальных вложений: по сути, государство как бы «сдаёт» основные фонды коллективу, а тот обязан показать отдачу не хуже отраслевой — после расчётов с государством должно «оставаться» и предприятию.
Кульминация предреформенной повестки — статья Евсея Либермана «План, прибыль, премия» в «Правде» 9 сентября 1962 года. Простая, но радикальная мысль: центру оставьте минимум — план по объёму (в номенклатуре) и срокам, остальное предприятие решает само. А поощрение привяжите к рентабельности активов (прибыль к стоимости основных фондов). Тогда невыгодно просить «лишние станки»: знаменатель растёт, рентабельность падает, премия тает. Пресса под это запускает широкую дискуссию («Деловой клуб», серия материалов «Правды» летом–осенью 1962-го). Ключевая новизна тут не «прибыль ↔ зарплата» (это знали и раньше), а сокращение набора директивных показателей: «как выполнять — решит предприятие», а не министерство.
И вот место, где начинаются системные трудности. Без ценовой реформы вся конструкция висит в воздухе. Советские цены десятилетиями были инструментом перераспределения (дотации одним, изъятия у других), а не «термометром спроса и затрат». В такой системе прибыль — это хороший контрольный сигнал («что-то идёт не так»), но плохой регулятор структуры выпуска. Чтобы схема Либермана работала, цены должны хотя бы отчасти отражать соотношение издержек и спроса. Значит, либо отпускать цены в обмен и конкуренцию, либо моделировать рынок внутри плановой системы. Отсюда — надежды на «оптимальное планирование» и математиков, способных рассчитать «квазирыночные» ориентиры без самого рынка.
На этом фоне пакет 1965 года — не молния с ясного неба, а сборка уже проговорённых решений: сократить директивные показатели, расширить хозрасчёт, привязать премии к результатам, дать больше прав фондам предприятия. Но при ограниченной ценовой реформе, при старых отраслевых интересах и мягких бюджетных ограничениях (убытки часто покрывают «сверху») стимулы неизбежно тупятся. Предприятие может научиться лучше сдавать план и «косметически» улучшать показатели — но не обязательно производить то, что действительно нужно обществу в нужной пропорции.
Отсюда и мой вывод к юбилейной дате. Косыгинская реформа — это не «герой-реформатор» и не «последний шанс», а этап в длинной дискуссии о том, как совместить план и интересы производителя. Она родилась не в моменте «после Хрущёва», а в разговорах и расчётах конца 1950-х — начала 1960-х, и упёрлась не в «злой застой», а в структурные ограничения советской экономики: цены, бюджеты, ведомственные силы. Именно поэтому наши книжные ярлыки «оттепель/застой» плохо совпадают с экономической динамикой: реформы часто живут поверх эпох, а их успех зависит не только от фамилии премьера, но и от глубины меняемого «железа» системы.
👍53❤11🔥3
Культурное воскресенье
Заглянул в Дом-музей В. И. Ленина в Казани (продолжаю путишествие по «ленинским местам»). В 1888-м семья Ульяновых снимала здесь комнаты у Орловых — тот самый адрес, где Володя переживал казанский период своей биографии. Музей небольшой: подлинников почти нет, зато аккуратно реконструированы жилые помещения. Скромная обстановка, тесные комнатки — хороший противоядие от гранитных постаментов и бронзовых жестов: за громкими биографиями почти всегда стоят очень простые интерьеры.
Из занятного — витрина с копиями прошений Владимира Ульянова: о восстановлении в Казанском университете, а позже — о разрешении выехать учиться за границу. В обоих случаях — отказы. И тут неизбежно запускается любимая историческая игра «а если бы»: дали бы второй шанс — стал бы толковым юристом, крутился бы в адвокатуре или чиновничьей среде. Конечно, системные проблемы Российской империи — аграрный вопрос, политическая замкнутость, управленческие изъяны — никуда бы не делись; революционный процесс имел собственную логику. Но конфигурация 1917-го могла сложиться иначе: внутри большевиков противников силового захвата было достаточно, и отсутствие одного энергичного «ускорителя» вполне меняет темп, а иногда и траекторию.
Заглянул в Дом-музей В. И. Ленина в Казани (продолжаю путишествие по «ленинским местам»). В 1888-м семья Ульяновых снимала здесь комнаты у Орловых — тот самый адрес, где Володя переживал казанский период своей биографии. Музей небольшой: подлинников почти нет, зато аккуратно реконструированы жилые помещения. Скромная обстановка, тесные комнатки — хороший противоядие от гранитных постаментов и бронзовых жестов: за громкими биографиями почти всегда стоят очень простые интерьеры.
Из занятного — витрина с копиями прошений Владимира Ульянова: о восстановлении в Казанском университете, а позже — о разрешении выехать учиться за границу. В обоих случаях — отказы. И тут неизбежно запускается любимая историческая игра «а если бы»: дали бы второй шанс — стал бы толковым юристом, крутился бы в адвокатуре или чиновничьей среде. Конечно, системные проблемы Российской империи — аграрный вопрос, политическая замкнутость, управленческие изъяны — никуда бы не делись; революционный процесс имел собственную логику. Но конфигурация 1917-го могла сложиться иначе: внутри большевиков противников силового захвата было достаточно, и отсутствие одного энергичного «ускорителя» вполне меняет темп, а иногда и траекторию.
🔥34👍13❤6👎2😁2
Сайт "Горький" сделал расшифровку нашей дискусси в Переделкино
Беседа о книге «Русская березка: очерки культурной истории одного национального символа»
Как береза стала символом России, почему именно этот образ пережил сталинскую эпоху и что за рубежом думают о его «русскости»? Об этом на прошедшем в Переделкине фестивале «Явление НЛО» издатель «Горького» Борис Куприянов поговорил с Игорем и Натальей Нарскими, авторами книги «Русская березка: очерки культурной истории одного национального символа», и историком Александром Фокиным.
Беседа о книге «Русская березка: очерки культурной истории одного национального символа»
Как береза стала символом России, почему именно этот образ пережил сталинскую эпоху и что за рубежом думают о его «русскости»? Об этом на прошедшем в Переделкине фестивале «Явление НЛО» издатель «Горького» Борис Куприянов поговорил с Игорем и Натальей Нарскими, авторами книги «Русская березка: очерки культурной истории одного национального символа», и историком Александром Фокиным.
🔥14❤9👍6
Иногда хронология не помогает, а запутывает: даёт готовые ярлыки и заставляет видеть события через «эпохи», а не через процессы. Маленький тест. Чьё это описание: «рост темпов строительства, индустриальные методы, крупнопанельные дома, снижение себестоимости»? Девять из десяти скажут: Хрущёв и его жилищная кампания. А вот и нет — это из документа 1949 года про сталинский план реконструкции Москвы на 1951–1960-е (не путать с довоенным генпланом). На бумаге там уже есть всё, что мы привыкли относить к «хрущёвкам». В чём подвох? Не в том, что «всё придумали при Сталине», а в том, что идеи и риторика созревают раньше, чем появляется машина их воплощения. В конце 1940-х — начале 1950-х звучат правильные слова: типизация, индустриализация, снижение стоимости. Но массовой панели ещё нечем и некем делать. Нет домостроительных комбинатов, не отлажены конвейеры крупнопанельного домостроения, цемент и металлоконструкции в дефиците, машиностроение только приходит в себя после войны. Градостроительная и проектная документация живут прежней логикой «представительской архитектуры», а премии получают за парадный м³, а не за дешёвый метр для рядового жильца.
Но если смотреть с этой рамкой, становится видно: в 1953–1956 годах разрыва не было. Многие решения просто не успели материализоваться и остались в папках Моссовета и Госстроя. Поздний сталинизм озвучил повестку индустриализации жилья, а хрущёвский период дособрал её в технику и институты — домостроительные комбинаты, типовые серии, новые нормы и приоритет «метра для многих». Поэтому в нашей памяти «сталинки» — это прежде всего парадные дома и ансамбли, а не массовые панельные кварталы: реализовалась прежде всего репрезентация, а не конвейер. И спор «сталинки против хрущёвок» на самом деле про разные фазы одного процесса — от высказываний и намерений к мощностям и масштабу. Когда замкнулась цепочка «идея → институты → материалы → стимулы», панель стала не лозунгом, а потоком.
Но если смотреть с этой рамкой, становится видно: в 1953–1956 годах разрыва не было. Многие решения просто не успели материализоваться и остались в папках Моссовета и Госстроя. Поздний сталинизм озвучил повестку индустриализации жилья, а хрущёвский период дособрал её в технику и институты — домостроительные комбинаты, типовые серии, новые нормы и приоритет «метра для многих». Поэтому в нашей памяти «сталинки» — это прежде всего парадные дома и ансамбли, а не массовые панельные кварталы: реализовалась прежде всего репрезентация, а не конвейер. И спор «сталинки против хрущёвок» на самом деле про разные фазы одного процесса — от высказываний и намерений к мощностям и масштабу. Когда замкнулась цепочка «идея → институты → материалы → стимулы», панель стала не лозунгом, а потоком.
👍56❤19🔥9👎1
Forwarded from Яндекс Поиск по архивам
Новый источник для генеалога в Поиске по архивам 👍
Продолжаем пополнять коллекцию полезных справочников с помощью интернет-портала «Руниверс»: теперь в Поиске по архивам доступен важнейший источник по истории отечественного права — Полное собрание законов Российской империи.
ПСЗ — не просто сборник законов в современном понимании, а настоящая хроника жизни государства: от назначений чиновников до уставов частных компаний. И всё это теперь доступно с поиском по тексту!
Чем может быть полезен этот источник для исследователей истории семьи, рассказала Анастасия Сопова — кандидат юридических наук и историк права. Не забудьте развернуть цитату🔽
А что вы планируете искать в Полном собрании законов Российской Империи? Поделитесь в комментариях своими находками!
#поискпоархивам #пополнение #новости
👍 Подписывайтесь: @yandexarchives
Продолжаем пополнять коллекцию полезных справочников с помощью интернет-портала «Руниверс»: теперь в Поиске по архивам доступен важнейший источник по истории отечественного права — Полное собрание законов Российской империи.
ПСЗ — не просто сборник законов в современном понимании, а настоящая хроника жизни государства: от назначений чиновников до уставов частных компаний. И всё это теперь доступно с поиском по тексту!
Чем может быть полезен этот источник для исследователей истории семьи, рассказала Анастасия Сопова — кандидат юридических наук и историк права. Не забудьте развернуть цитату
Полное собрание законов Российской империи — это уникальный по своему объему сборник законодательных актов с 1649 до 1913 года. Его начали составлять при императоре Николае I, когда было подготовлено Первое собрание (45 томов с 1649 по 12 декабря 1825 г.) и началось издание Второго собрания (55 томов, 1825-28 февраля 1881 г.), и составляли вплоть до революции. Последний 33-й том с законодательными актами 1913 года был выпущен в 1916 году.
В ПСЗ включались акты высших и центральных органов власти в хронологическом порядке. Понятие «закона» в Российской империи было довольно размыто, поэтому в ПСЗ попадали десятки тысяч документов, многие из которых сегодня юристы вряд ли стали бы называть законами. В результате, для современного исследователя ПСЗ — это ценный вспомогательный инструмент, чтобы разобраться, что именно происходило с человеком, сообществом или институцией. Работа с ним дает возможность найти в одном издании сведения по самым разным вопросам, в том числе относящимся к частной жизни отдельных людей.
Так, в Полном собрании законов упоминается огромное количество имен и фамилий. Здесь, например, можно встретить упоминания о наградах и назначениях на должности. Можно найти информацию о государственной службе — штатное расписание различных государственных ведомств и размеры окладов государственных служащих. В ПСЗ в обязательном порядке включались уставы коммерческих предприятий, где обязательно указывались имена учредителей. В некоторых случаях в ПСЗ попадали решения органов власти по конкретным спорным случаям, где также могли упоминаться имена участников.
Хронологический принцип расположения актов позволяет найти и просмотреть по порядку документы с упоминанием какого-либо города или учреждения за нужный отрезок времени. Это может быть полезно в случае, если мы знаем годы жизни человека и его связь с какой-то организацией, и можем выявить события, которые нашли свое отражение в законодательстве. Есть, например, акты, касающиеся отдельных образовательных учреждений (университетов, гимназий и т.д.) об основании, переименовании, присуждении стипендий.
Включены в ПСЗ и законодательные акты, которые определяли порядок рекрутских наборов в той или иной местности: где и в какой год они должны были пройти. В течение XIX века выходили документы, которые полосовали Российскую Империю на север и юг, или запад и восток, тем самым меняя порядок набора в армию. Если вы знаете, в каком году человек был забрит в солдаты, с помощью законодательства можно уточнить, в каком регионе это произошло.
А что вы планируете искать в Полном собрании законов Российской Империи? Поделитесь в комментариях своими находками!
#поискпоархивам #пополнение #новости
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥17👍9❤4👎1
Репост не про советскую историю, но правда Полное собрание законов Российской империи очень важный источник и хорошо когда он не только в бумажном варианте или на дисках (как было в моей юности) а с удобным поиском онлайн.
❤17👍14🔥1
Необычная коллаборация.
Несколько месяцев назад мне написал представитель Л’Этуаль и предложил поучаствовать в записи подкаста "Это было красиво" о советской бьюти-индустрии. Я слегка удивился, но согласился — и не зря: мы уже записали 2 эпизода из 5, и вышло живо и понятно для широкой аудитории. Без «научных сенсаций», зато с нормальным разговором о том, как устроилась красота в СССР: от норм и дефицитов до ритуалов повседневности и языков рекламы/агитации.
Если вы не специалист, слушать всё равно интересно — это как заглянуть за кулисы эпохи через косметичку и витрину.
Такой маркетинг я одобряю.
Несколько месяцев назад мне написал представитель Л’Этуаль и предложил поучаствовать в записи подкаста "Это было красиво" о советской бьюти-индустрии. Я слегка удивился, но согласился — и не зря: мы уже записали 2 эпизода из 5, и вышло живо и понятно для широкой аудитории. Без «научных сенсаций», зато с нормальным разговором о том, как устроилась красота в СССР: от норм и дефицитов до ритуалов повседневности и языков рекламы/агитации.
Если вы не специалист, слушать всё равно интересно — это как заглянуть за кулисы эпохи через косметичку и витрину.
Такой маркетинг я одобряю.
❤45👍13🔥9🤯2
Обратите внимание на курс моего коллеги, посвященный политической философии и истории идей. Он может быть интересен тем, кто увлекается историей, политологией или философией.
Для тех, кто не успел записаться ранее, есть возможность присоединиться до 24 октября.
Курс семестровый и междисциплинарный. В программе рассматриваются теория и практика самоуправляющихся сообществ в нескольких аспектах:
1 Современный республиканизм — идеи Квентина Скиннера, Филипа Петтита и их критиков, а также восприятие этих теорий в России.
2 Альтернативные подходы — другие концепции самоуправления, предлагающие иные философские основания.
3 История политических учений — развитие республиканской идеи от Античности до Нового времени.
4 Политическая история — от античного полиса и Римской республики до современных политических форм.
Программа курса довольно уникальна по своему охвату и сочетанию тем.
Если вам интересна эта тема, советую обратить внимание. Подробности и запись — у коллеги в оригинальном посте.
Для тех, кто не успел записаться ранее, есть возможность присоединиться до 24 октября.
Курс семестровый и междисциплинарный. В программе рассматриваются теория и практика самоуправляющихся сообществ в нескольких аспектах:
1 Современный республиканизм — идеи Квентина Скиннера, Филипа Петтита и их критиков, а также восприятие этих теорий в России.
2 Альтернативные подходы — другие концепции самоуправления, предлагающие иные философские основания.
3 История политических учений — развитие республиканской идеи от Античности до Нового времени.
4 Политическая история — от античного полиса и Римской республики до современных политических форм.
Программа курса довольно уникальна по своему охвату и сочетанию тем.
Если вам интересна эта тема, советую обратить внимание. Подробности и запись — у коллеги в оригинальном посте.
❤3👍3👎2🤬2🔥1