В 1923 году поэт-левфовец Сергей Третьяков сочинил мелодраму «Противогазы». Уже весной 1924-го её поставил Сергей Эйзенштейн ― прямо в работающем цехе Московского газового завода. Актёры играли среди реальных станков, а рев компрессоров и стук клёпок служили живым звуковым фоном, подчёркивая идею сблизить театр с повседневным трудом рабочих.

Краткий пересказ сюжета:
Директор завода, чтобы не сорвать крупный заказ, откладывает закупку противогазов. Когда магистральная труба рвётся, он приказывает чинить её немедленно ― без средств защиты.
Семьдесят рабочих добровольно (!) идут «шахматкой» по три минуты: починил — упал — тебя унесли, следующий пошёл. Большинство травится, многие умирают, среди них — сын директора, комсомолец Петя. Завод спасён, но цена высокой производственной дисциплины неприемлема. В финале директоr в отчаянии диктует телеграмму в прокуратуру с просьбой возбудить дело… против самого себя.

После аварии секретарша-стенографистка сообщает директору, что ждёт ребёнка от погибшего Пети. Он, цепляясь за традицию, предлагает назвать внука «Петушком».
― Нет, ― отвечает она. ― Противогаз.

Фраза «Назовём ребёнка Противогазом» может шокировать сегодняшнего читателя, но для 1920-х она действительно звучала как небольшая декларация о грядущем переустройстве мира. В молодой республике экспериментировали не только с экономикой, бытом и семейными ролями — её создатели стремились преобразить саму ткань языка.

Статья М. Ф. Полынова и А. К. Потапова посвящена тому, как литовский сепаратизм конца 1980-х — начала 1990-х годов развивался во взаимной ― и далеко не симметричной ― связке с политикой союзного центра в период перестройки. Авторы показывают, что экономических причин для выхода Литвы из СССР не было: республика оставалась одним из наиболее благополучных регионов Союза. Однако гласность вскрыла «белые пятна» истории, усилив представление о незаконности присоединения 1940 года; именно эта травма стала главной идеологической опорой будущего движения за независимость.

Дальнейшая динамика, по мысли исследователей, задавалась чередованием уступок Москвы и всё более радикальных требований Вильнюса. Смена руководящих кадров (назначение А. Бразаускаса вместо Р. Сонгайлы) и создание «Саюдиса» (июнь 1988 г.) сделали национальный фронт реальным центром власти. Кульминацией раннего этапа стал августовский визит в Прибалтику секретаря ЦК А. Яковлева: его примирительные сигналы воспринимались как «зелёный свет» для ускорения суверенизационных шагов. Одновременно руководство СССР во главе с М. С. Горбачёвым публично признавало «ошибки сталинизма» и рассчитывало на союз с народными фронтами, тем самым невольно понижая собственный авторитет в глазах республиканских элит.

В 1989 году началось фактическое двоевластие: парламент Литовской ССР последовательно утверждал законы о государственном языке, приоритете республиканских правовых актов и суверенитете, а «Саюдис» добился триумфальной победы на выборах народных депутатов СССР. Союзный центр ограничивался созданием комиссий и заявлениями о «необходимости не драматизировать», что только ускоряло дрейф Литвы к независимости. Разрыв окончательно оформился в декабре 1989 г., когда ХХ съезд КПЛ большинством голосов объявил партию самостоятельной и поддержал курс на восстановление государственности.

Решающее слово оставалось за Верховным Советом Литвы нового созыва: 11 марта 1990 года он принял Акт о восстановлении независимости. В ответ Москва применила частичную экономическую блокаду и вела переговоры, но от силовых мер (до трагедии у Вильнюсской телебашни в январе 1991 г.) воздерживалась. После провала ГКЧП в августе 1991 года Государственный Совет СССР признал независимость Литвы, зафиксировав фактический раскол Союза.

Авторы приходят к выводу, что сочетание демократизации, гласности и кадровых перетасовок открыло в Прибалтике «окно возможностей», но союзные структуры показали институциональную беспомощность: отсутствие единой стратегии, половинчатые решения и ставка на «самоуспокоение» («Да куда они денутся? Перебесятся», ― словами Горбачёва) трансформировали латентный национализм в мощный сепаратизм. Литовский прецедент, утверждает статья, стал важнейшим катализатором распада СССР, поскольку наглядно продемонстрировал, что центральная власть не готова ни интегрировать, ни удерживать республики в рамках обновлённой федерации.

этот мем, в свое время, прошел мимо меня, но не могу не выложить его

Представьте себе позднесоветское общество конца 1960-х — начала 1980-х годов. Официальные сводки сообщают: то лишь 10 % жителей признают себя верующими, то вдруг—к 1988 г.—их уже 70 %. Откуда такая «статистическая метаморфоза»? Именно этот вопрос ставит А.В. Апанасенок. Он убеждён: разгадка — в огромной группе людей, которые то склоняются к религии, то — к советскому атеизму, поэтому в опросах дают разные ответы в зависимости от ситуации .

Чтобы «поймать» этих неустойчивых респондентов, исследователь берёт не только опубликованные социологические замеры, но и фонды Совета по делам религий, школьные сочинения, архивные анкеты. Анализ опирается на историко-статистический и сравнительный методы, позволяющие свести разнородные цифры в единую картину .

Уже в 1920-е эксперименты П. П. Блонского показали, насколько легко школьники меняют декларацию веры после реплики авторитетного учителя — «верующими» осталось лишь пятеро из двадцати . К 1960-м советская социология закрепила за такой пластичностью термин «колеблющиеся» и соседние ярлыки «индифферентные», «арелигиозные» .

* Региональные обследования. Воронеж-1966 — 7,2 % «колеблющихся» + 25,5 % «индифферентных»; Пенза-1968 — уже 9,1 % и 30,1 % соответственно; Алатырь (Чувашия)-1970 — ровно половина жителей признана «индифферентной» .
* Городская рабочая среда. В «большевистских» районах Ленинграда «колеблющимися» назвались лишь 12-16 %, но, когда дело доходило до пасхального кулича, 41 % все-таки праздновали .
* Даже в церкви. При опросе прихожан Воронежа (1968 г.) 38,3 % посетителей храмов сами социологи отнесли к «колеблющимся» .
Неудивительно, что идеологи радовались: «процент колеблющихся… значительно возрос» — писал В. Д. Кобецкий в 1973 г. .

Чтобы за сухими процентами появились живые люди, автор приводит характерные голоса эпохи.

* Десятиклассница (Ленинград, 1967): «Я вообще не интересовалась религией, но выступаю против неё… Но вот я не понимаю, как может происходить классовая борьба между мной и бабушкой» .
* Её одноклассник: «…иногда очень хочу, чтобы Бог действительно был… Очень хотелось бы, чтобы власть над всем миром была у доброго, честного существа» .
* Рабочий-слесарь Г., 52 года (1974): «Живу по-старинке, в церковь хожу нерегулярно… Священников на дом не приглашаю: в нашем доме все рабочие завода, ещё расскажут…» .

Эти фразы показывают внутренний конфликт между семейной религиозной культурой и публичной советской идентичностью.

Апанасенок выделяет двойной механизм. Во-первых, давление семьи и традиции заставляло многих держать «дверь веры» приоткрытой . Во-вторых, сама государственная статистика была заинтересована расширить размытые категории: слабое знание догматики? — значит, «колеблющийся»; реже ходишь в храм? — значит, «индифферентный» .

В сумме «колеблющиеся», «индифферентные» и «арелигиозные» охватывали 30–50 % населения традиционно православных регионов . Именно эта критическая масса и обеспечила взрывной рост числа «новых верующих» в перестройку: сменился идеологический ветер — и вчерашние сомневающиеся дружно признали себя православными.

Я давно и искренне люблю научно-просветительский проект «Арзамас» — настолько, что даже оформил пожизненную подписку. Однако, регулярно слушая их материалы, я заметил, что тема СССР встречается в их курсах не так часто. Решил проверить: зашел на сайт, открыл раздел «История России» и насчитал там 63 курса — больших и маленьких. Из них только 8 посвящены советскому периоду (причем три — личностям: Ленину, Троцкому и Сталину). А вот про XIX — начало XX века курсов оказалось 18.

Конечно, «Арзамас» — частный проект, и редакция вправе сама решать, о чем рассказывать. Возможно, советская эпоха кажется им слишком чувствительной или рискованной по сравнению с Древней Русью или XIX веком. Но мне всё равно хотелось бы больше материалов про СССР.

Если этот текст читает кто-то из редакции или читатели, которые с ними на связи, — я даже готов помочь в создании курса или подкаста о советском прошлом. Уверен, там есть много интересного, что стоит обсудить!

Советская атеистическая пропаганда активно использовала успехи космонавтики, чтобы наглядно продемонстрировать: «небеса пусты». Знаменитый плакат с летящим космонавтом и надписью «Бога нет!» стал символом этой риторики и находил живой отклик у многих людей. Характерны подлинные рассуждения тех лет:

«Как же это — человек хочет быть выше Бога! Ведь нам попы говорили, что Бог — на небеси. Да как же человек может летать там и не заденет ни за Илью-пророка, ни за одного из божьих апостолов? Как же Бог, если Он всемогущий, может допустить такой подрыв своего авторитета?»

«Мне уже 67 лет, я неграмотный, и я хотел бы всё-таки, чтобы меня взяли в космический полёт. Я понимаю, что ничего для науки, так сказать, не принесу. Но вот говорят, что Бога нет. Я верю, что нет, но мне всё-таки на старости лет нужно было бы убедиться, что Его действительно нет».

Однако религиозное измерение космических полётов оказалось важным не только в СССР. В разгар космической гонки США, напротив, подчёркивали духовный аспект своих миссий.

В канун Рождества 1968 года экипаж «Аполлона-8» — Уильям Андерс, Джеймс Ловелл и Фрэнк Борман — находясь на лунной орбите, поочерёдно прочитал первые десять стихов Книги Бытия в переводе Библии короля Якова. Решение взять Библию в полёт было осознанным: каждый грамм груза обходился дорого, и тем весомее был символический жест.
В июле 1969-го Базз Олдрин на «Аполлоне-11» совершил на лунной поверхности частную Евхаристию сразу после посадки. Чтобы избежать общественных споров, он произнёс в эфир лишь несколько общих слов благодарности, а чтение Писания завершил уже вне радиосвязи.

Так космос, ставший ареной идеологического противостояния, одновременно превратился и в новую высоту для старых вопросов о вере и её месте в мире науки.

Я другой такой страны не знаю

Советская идеология предписывала человеку любить Родину. Картинка в букваре закладывала основу для этого чувства с самого детства. Преданность стране закреплялась и подкреплялась благодаря песням, литературным произведениям и кинокартинам. Желание гражданина покинуть Родину рассматривалось как предательство. Желание группы граждан приобрести билет в один конец - как бунт.

✡️ В 70-ые годы XX века государственная машина СССР столкнулась с подобным вызовом. Советские евреи начали массово подавать “заявления на выезд”. Первоначально большинство из них действовали не из религиозных, а из политических соображений. Во время Шестидневной войны 1967 года СССР официально поддержал арабские государства и осудил Израиль. 10 июня 1967 года дипотношения между двумя странами были разорваны. Советские евреи были вынуждены выбирать между лояльностью родине из букваря и исторической родине.

Так возник феномен отказников, людей, которые получили официальный отказ в разрешении на выезд после подачи заявления в ОВИР. “Отказ”, как правило, влек за собой увольнение с работы или отчисление из ВУЗа, он мог обернуться большой проблемой даже для тех членов семьи, которые не собирались уезжать из СССР.

📔Отказники, лишенные привычного круга общения, создавали свой. Стали появляться кружки изучения иврита, научные семинары (среди отказников было много докторов наук, высококлассных специалистов в своей области), открываться домашние библиотеки с книгами по еврейской истории и культуре.

Многие отказники, знакомясь с еврейской традицией, начинали соблюдать законы иудаизма. В СССР, где не было кошерных магазинов, а суббота была официальным рабочим днем, это было чрезвычайно трудно. Так возникла особая форма “советской галахи” (еврейский религиозный закон). Например, еврейские школьники, обязанные присутствовать в субботу на уроках, вели конспекты карандашом, а дома стирали эти записи, поскольку в субботу запрещено писать.

Евреи Запада старались навещать отказников. Покупая официальные туры в СССР и въезжая в страну в качестве туристов, они привозили в чемоданах кошерную колбасу, молитвенники и ритуальные предметы. Чтобы не привлекать к движению еще более пристальное внимание КГБ, адреса отказников зачастую записывались шифром или даже невидимыми чернилами. Отчеты об этих путешествиях являются интересным источником для исследования подпольной религиозной культуры в СССР. Приведем небольшой фрагмент из рассказа о визите в Московскую хоральную синагогу в 1983 году (оригинал отчета находится в фондах Центрального архива истории еврейского народа (Иерусалим)).

«Первого еврея я встретил в синагоге в первый день праздника Суккот… Помощник раввина, шамаш Захария, оказался кладезем информации. Например, он сказал, что хотя мне и следует поприветствовать раввина, с ним стоит быть осторожным, поскольку сказанное мной может попасть не к тем людям. Он посоветовал мне быть начеку, ведь даже среди облаченных в талиты [молитвенные накидки - прим. Лаборатории] молящихся могут быть наблюдатели. Именно по этой причине в синагоге было так мало молодежи. … “Но если ты хочешь увидеть молодежь, пройди через заднюю дверь налево и поднимись в маленькую синагогу на 2-ом этаже. Там собираются старики, которые не переставали соблюдать традицию все эти годы, а также отказники, которые подали заявление на выезд и больше ничего не боятся. Кто знает, когда им разрешат уехать, пока же пусть Всевышний благословит их, они воистину живут как евреи».

🎬 А еще наши коллеги с кафедры теологии иудаизма РГГУ сделали классный анимационный фильм на основании дневниковых записей самих отказников - “Мать-и-мачеха”, рекомендуем.

#RL_иудаизм

Лаборатория религий

Юрий Пушкин стал судьёй вопреки всему. В 1942 году 18-летний командир пулемётного отделения был тяжело ранен в бою под Фирово. После гангрены и обморожения ему ампутировали обе ноги и кисти рук. Однако он не сдался: после сложной операции, разделившей кости предплечий на подобие пальцев, научился писать и вернулся к активной жизни.

Выбрав юриспруденцию, Пушкин с отличием окончил вуз и начал карьеру в Кемеровском суде. В 1954 году перевёлся в Калинин (ныне Тверь), где стал судьёй областного суда.

Коллеги отмечали его независимость — Пушкин не боялся давления ни со стороны партийных органов, ни от вышестоящего руководства. Он скрупулёзно изучал материалы дел, лично проверял доказательства и выносил приговоры, руководствуясь законом, а не конъюнктурой.

Ключевые дела:

Капитана Хайнца Эшриха убили в Калинине с целью ограбления. Главный обвиняемый, ранее судимый Сергей Курочкин, пытался уйти от ответственности, меняя показания. Пушкин лично проверил его алиби, изучил переписку с соучастником (включая записку «Ты же сам добивал…») и доказал организаторскую роль Курочкина. Приговор: расстрел для Курочкина, 15 лет для исполнителя.

Группа сотрудников ВОС похитила почти 300 тыс. руб. (огромная сумма по тем временам), подделывая документы. Пушкин, не будучи экономистом, досконально изучил схему хищений и выявил системные проблемы в организации. Все фигуранты получили от 5 до 15 лет.

Женщина, доведённая до отчаяния изменами любовника-офицера, убила его жену. Несмотря на общественный резонанс и требования смертной казни, Пушкин назначил 15 лет, тщательно исследовав мотивы и обстоятельства.

В 1970-х один из ранее осуждённых Пушкиным преступников убил его сына. Это подорвало здоровье судьи — он умер в 53 года.

Юрий Пушкин остался в истории как образец неподкупности и профессионализма. В 2021 году на здании Тверского суда установили мемориальную доску в его честь. Его карьера доказала: даже несмотря на физические ограничения можно было оставаться профессионалом и принципиальным судьёй.