На выходных я побывал в Туле и посетил творческий индустриальный кластер «Октава» — современное пространство, объединяющее историю промышленности и актуальные культурные инициативы. Особенно меня заинтересовали два музея на его территории: Музей станка и Музей микрофонов «Октава».
Завод «Октава», основанный в 1927 году как мастерская по производству радиодеталей, долгие годы оставался единственным в России предприятием, выпускающим электроакустическую технику — микрофоны, наушники, гарнитуры. Именно в микрофон «Октавы» Юрий Гагарин произнес свое легендарное «Поехали!». Сегодня завод продолжает работу, но его прежние масштабы уже не требуют таких огромных площадей — и часть помещений превратили в модное арт-пространство.
Сама задумка кластера и музея мне понравилась: сохранение индустриального наследия — и дореволюционного, и советского — действительно важное дело. Особенно если подавать его через современные музейные форматы. Однако впечатления от экспозиции оказались неоднозначными.
С одной стороны, тема станков и промышленности сама по себе увлекательна. С другой — экспозиция кажется мозаичной, без четкой логики повествования. Неподготовленному посетителю будет сложно уловить связь между экспонатами, а интерактива, который мог бы оживить историю, явно не хватает. Например, почему бы не добавить виртуальные симуляторы или интерактивные панели, где можно было бы «покрутить» ручки или понажимать кнопки? Конечно, взаимодействовать с настоящими станками опасно, но цифровые аналоги сделали бы посещение более увлекательным, особенно для детей.
В целом, идея кластера заслуживает твердой пятерки — это важный шаг в сохранении промышленной истории и создании нового культурного пространства. Но вот реализация, на мой взгляд, пока тянет на «четыре с минусом». Хочется, чтобы такие проекты были не только стильными, но и по-настоящему захватывающими для посетителей любого возраста.
Если окажетесь в Туле — загляните в «Октаву». Возможно, ваше впечатление будет более восторженным, а если нет — тем интереснее обсудить, каким должен быть идеальный индустриальный музей.
Завод «Октава», основанный в 1927 году как мастерская по производству радиодеталей, долгие годы оставался единственным в России предприятием, выпускающим электроакустическую технику — микрофоны, наушники, гарнитуры. Именно в микрофон «Октавы» Юрий Гагарин произнес свое легендарное «Поехали!». Сегодня завод продолжает работу, но его прежние масштабы уже не требуют таких огромных площадей — и часть помещений превратили в модное арт-пространство.
Сама задумка кластера и музея мне понравилась: сохранение индустриального наследия — и дореволюционного, и советского — действительно важное дело. Особенно если подавать его через современные музейные форматы. Однако впечатления от экспозиции оказались неоднозначными.
С одной стороны, тема станков и промышленности сама по себе увлекательна. С другой — экспозиция кажется мозаичной, без четкой логики повествования. Неподготовленному посетителю будет сложно уловить связь между экспонатами, а интерактива, который мог бы оживить историю, явно не хватает. Например, почему бы не добавить виртуальные симуляторы или интерактивные панели, где можно было бы «покрутить» ручки или понажимать кнопки? Конечно, взаимодействовать с настоящими станками опасно, но цифровые аналоги сделали бы посещение более увлекательным, особенно для детей.
В целом, идея кластера заслуживает твердой пятерки — это важный шаг в сохранении промышленной истории и создании нового культурного пространства. Но вот реализация, на мой взгляд, пока тянет на «четыре с минусом». Хочется, чтобы такие проекты были не только стильными, но и по-настоящему захватывающими для посетителей любого возраста.
Если окажетесь в Туле — загляните в «Октаву». Возможно, ваше впечатление будет более восторженным, а если нет — тем интереснее обсудить, каким должен быть идеальный индустриальный музей.
❤19👍12🔥5🤬2
В 1923 году поэт-левфовец Сергей Третьяков сочинил мелодраму «Противогазы». Уже весной 1924-го её поставил Сергей Эйзенштейн ― прямо в работающем цехе Московского газового завода. Актёры играли среди реальных станков, а рев компрессоров и стук клёпок служили живым звуковым фоном, подчёркивая идею сблизить театр с повседневным трудом рабочих.
Краткий пересказ сюжета:
Директор завода, чтобы не сорвать крупный заказ, откладывает закупку противогазов. Когда магистральная труба рвётся, он приказывает чинить её немедленно ― без средств защиты.
Семьдесят рабочих добровольно (!) идут «шахматкой» по три минуты: починил — упал — тебя унесли, следующий пошёл. Большинство травится, многие умирают, среди них — сын директора, комсомолец Петя. Завод спасён, но цена высокой производственной дисциплины неприемлема. В финале директоr в отчаянии диктует телеграмму в прокуратуру с просьбой возбудить дело… против самого себя.
После аварии секретарша-стенографистка сообщает директору, что ждёт ребёнка от погибшего Пети. Он, цепляясь за традицию, предлагает назвать внука «Петушком».
― Нет, ― отвечает она. ― Противогаз.
Фраза «Назовём ребёнка Противогазом» может шокировать сегодняшнего читателя, но для 1920-х она действительно звучала как небольшая декларация о грядущем переустройстве мира. В молодой республике экспериментировали не только с экономикой, бытом и семейными ролями — её создатели стремились преобразить саму ткань языка.
Краткий пересказ сюжета:
Директор завода, чтобы не сорвать крупный заказ, откладывает закупку противогазов. Когда магистральная труба рвётся, он приказывает чинить её немедленно ― без средств защиты.
Семьдесят рабочих добровольно (!) идут «шахматкой» по три минуты: починил — упал — тебя унесли, следующий пошёл. Большинство травится, многие умирают, среди них — сын директора, комсомолец Петя. Завод спасён, но цена высокой производственной дисциплины неприемлема. В финале директоr в отчаянии диктует телеграмму в прокуратуру с просьбой возбудить дело… против самого себя.
После аварии секретарша-стенографистка сообщает директору, что ждёт ребёнка от погибшего Пети. Он, цепляясь за традицию, предлагает назвать внука «Петушком».
― Нет, ― отвечает она. ― Противогаз.
Фраза «Назовём ребёнка Противогазом» может шокировать сегодняшнего читателя, но для 1920-х она действительно звучала как небольшая декларация о грядущем переустройстве мира. В молодой республике экспериментировали не только с экономикой, бытом и семейными ролями — её создатели стремились преобразить саму ткань языка.
😁52❤35🤯16🔥15👍7😢6
Статья М. Ф. Полынова и А. К. Потапова посвящена тому, как литовский сепаратизм конца 1980-х — начала 1990-х годов развивался во взаимной ― и далеко не симметричной ― связке с политикой союзного центра в период перестройки. Авторы показывают, что экономических причин для выхода Литвы из СССР не было: республика оставалась одним из наиболее благополучных регионов Союза. Однако гласность вскрыла «белые пятна» истории, усилив представление о незаконности присоединения 1940 года; именно эта травма стала главной идеологической опорой будущего движения за независимость.
Дальнейшая динамика, по мысли исследователей, задавалась чередованием уступок Москвы и всё более радикальных требований Вильнюса. Смена руководящих кадров (назначение А. Бразаускаса вместо Р. Сонгайлы) и создание «Саюдиса» (июнь 1988 г.) сделали национальный фронт реальным центром власти. Кульминацией раннего этапа стал августовский визит в Прибалтику секретаря ЦК А. Яковлева: его примирительные сигналы воспринимались как «зелёный свет» для ускорения суверенизационных шагов. Одновременно руководство СССР во главе с М. С. Горбачёвым публично признавало «ошибки сталинизма» и рассчитывало на союз с народными фронтами, тем самым невольно понижая собственный авторитет в глазах республиканских элит.
В 1989 году началось фактическое двоевластие: парламент Литовской ССР последовательно утверждал законы о государственном языке, приоритете республиканских правовых актов и суверенитете, а «Саюдис» добился триумфальной победы на выборах народных депутатов СССР. Союзный центр ограничивался созданием комиссий и заявлениями о «необходимости не драматизировать», что только ускоряло дрейф Литвы к независимости. Разрыв окончательно оформился в декабре 1989 г., когда ХХ съезд КПЛ большинством голосов объявил партию самостоятельной и поддержал курс на восстановление государственности.
Решающее слово оставалось за Верховным Советом Литвы нового созыва: 11 марта 1990 года он принял Акт о восстановлении независимости. В ответ Москва применила частичную экономическую блокаду и вела переговоры, но от силовых мер (до трагедии у Вильнюсской телебашни в январе 1991 г.) воздерживалась. После провала ГКЧП в августе 1991 года Государственный Совет СССР признал независимость Литвы, зафиксировав фактический раскол Союза.
Авторы приходят к выводу, что сочетание демократизации, гласности и кадровых перетасовок открыло в Прибалтике «окно возможностей», но союзные структуры показали институциональную беспомощность: отсутствие единой стратегии, половинчатые решения и ставка на «самоуспокоение» («Да куда они денутся? Перебесятся», ― словами Горбачёва) трансформировали латентный национализм в мощный сепаратизм. Литовский прецедент, утверждает статья, стал важнейшим катализатором распада СССР, поскольку наглядно продемонстрировал, что центральная власть не готова ни интегрировать, ни удерживать республики в рамках обновлённой федерации.
Дальнейшая динамика, по мысли исследователей, задавалась чередованием уступок Москвы и всё более радикальных требований Вильнюса. Смена руководящих кадров (назначение А. Бразаускаса вместо Р. Сонгайлы) и создание «Саюдиса» (июнь 1988 г.) сделали национальный фронт реальным центром власти. Кульминацией раннего этапа стал августовский визит в Прибалтику секретаря ЦК А. Яковлева: его примирительные сигналы воспринимались как «зелёный свет» для ускорения суверенизационных шагов. Одновременно руководство СССР во главе с М. С. Горбачёвым публично признавало «ошибки сталинизма» и рассчитывало на союз с народными фронтами, тем самым невольно понижая собственный авторитет в глазах республиканских элит.
В 1989 году началось фактическое двоевластие: парламент Литовской ССР последовательно утверждал законы о государственном языке, приоритете республиканских правовых актов и суверенитете, а «Саюдис» добился триумфальной победы на выборах народных депутатов СССР. Союзный центр ограничивался созданием комиссий и заявлениями о «необходимости не драматизировать», что только ускоряло дрейф Литвы к независимости. Разрыв окончательно оформился в декабре 1989 г., когда ХХ съезд КПЛ большинством голосов объявил партию самостоятельной и поддержал курс на восстановление государственности.
Решающее слово оставалось за Верховным Советом Литвы нового созыва: 11 марта 1990 года он принял Акт о восстановлении независимости. В ответ Москва применила частичную экономическую блокаду и вела переговоры, но от силовых мер (до трагедии у Вильнюсской телебашни в январе 1991 г.) воздерживалась. После провала ГКЧП в августе 1991 года Государственный Совет СССР признал независимость Литвы, зафиксировав фактический раскол Союза.
Авторы приходят к выводу, что сочетание демократизации, гласности и кадровых перетасовок открыло в Прибалтике «окно возможностей», но союзные структуры показали институциональную беспомощность: отсутствие единой стратегии, половинчатые решения и ставка на «самоуспокоение» («Да куда они денутся? Перебесятся», ― словами Горбачёва) трансформировали латентный национализм в мощный сепаратизм. Литовский прецедент, утверждает статья, стал важнейшим катализатором распада СССР, поскольку наглядно продемонстрировал, что центральная власть не готова ни интегрировать, ни удерживать республики в рамках обновлённой федерации.
👍41😭9🔥6❤3
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
этот мем, в свое время, прошел мимо меня, но не могу не выложить его
😁82🔥28👍8
Представьте себе позднесоветское общество конца 1960-х — начала 1980-х годов. Официальные сводки сообщают: то лишь 10 % жителей признают себя верующими, то вдруг—к 1988 г.—их уже 70 %. Откуда такая «статистическая метаморфоза»? Именно этот вопрос ставит А.В. Апанасенок. Он убеждён: разгадка — в огромной группе людей, которые то склоняются к религии, то — к советскому атеизму, поэтому в опросах дают разные ответы в зависимости от ситуации .
Чтобы «поймать» этих неустойчивых респондентов, исследователь берёт не только опубликованные социологические замеры, но и фонды Совета по делам религий, школьные сочинения, архивные анкеты. Анализ опирается на историко-статистический и сравнительный методы, позволяющие свести разнородные цифры в единую картину .
Уже в 1920-е эксперименты П. П. Блонского показали, насколько легко школьники меняют декларацию веры после реплики авторитетного учителя — «верующими» осталось лишь пятеро из двадцати . К 1960-м советская социология закрепила за такой пластичностью термин «колеблющиеся» и соседние ярлыки «индифферентные», «арелигиозные» .
* Региональные обследования. Воронеж-1966 — 7,2 % «колеблющихся» + 25,5 % «индифферентных»; Пенза-1968 — уже 9,1 % и 30,1 % соответственно; Алатырь (Чувашия)-1970 — ровно половина жителей признана «индифферентной» .
* Городская рабочая среда. В «большевистских» районах Ленинграда «колеблющимися» назвались лишь 12-16 %, но, когда дело доходило до пасхального кулича, 41 % все-таки праздновали .
* Даже в церкви. При опросе прихожан Воронежа (1968 г.) 38,3 % посетителей храмов сами социологи отнесли к «колеблющимся» .
Неудивительно, что идеологи радовались: «процент колеблющихся… значительно возрос» — писал В. Д. Кобецкий в 1973 г. .
Чтобы за сухими процентами появились живые люди, автор приводит характерные голоса эпохи.
Эти фразы показывают внутренний конфликт между семейной религиозной культурой и публичной советской идентичностью.
Апанасенок выделяет двойной механизм. Во-первых, давление семьи и традиции заставляло многих держать «дверь веры» приоткрытой . Во-вторых, сама государственная статистика была заинтересована расширить размытые категории: слабое знание догматики? — значит, «колеблющийся»; реже ходишь в храм? — значит, «индифферентный» .
В сумме «колеблющиеся», «индифферентные» и «арелигиозные» охватывали 30–50 % населения традиционно православных регионов . Именно эта критическая масса и обеспечила взрывной рост числа «новых верующих» в перестройку: сменился идеологический ветер — и вчерашние сомневающиеся дружно признали себя православными.
Чтобы «поймать» этих неустойчивых респондентов, исследователь берёт не только опубликованные социологические замеры, но и фонды Совета по делам религий, школьные сочинения, архивные анкеты. Анализ опирается на историко-статистический и сравнительный методы, позволяющие свести разнородные цифры в единую картину .
Уже в 1920-е эксперименты П. П. Блонского показали, насколько легко школьники меняют декларацию веры после реплики авторитетного учителя — «верующими» осталось лишь пятеро из двадцати . К 1960-м советская социология закрепила за такой пластичностью термин «колеблющиеся» и соседние ярлыки «индифферентные», «арелигиозные» .
* Региональные обследования. Воронеж-1966 — 7,2 % «колеблющихся» + 25,5 % «индифферентных»; Пенза-1968 — уже 9,1 % и 30,1 % соответственно; Алатырь (Чувашия)-1970 — ровно половина жителей признана «индифферентной» .
* Городская рабочая среда. В «большевистских» районах Ленинграда «колеблющимися» назвались лишь 12-16 %, но, когда дело доходило до пасхального кулича, 41 % все-таки праздновали .
* Даже в церкви. При опросе прихожан Воронежа (1968 г.) 38,3 % посетителей храмов сами социологи отнесли к «колеблющимся» .
Неудивительно, что идеологи радовались: «процент колеблющихся… значительно возрос» — писал В. Д. Кобецкий в 1973 г. .
Чтобы за сухими процентами появились живые люди, автор приводит характерные голоса эпохи.
* Десятиклассница (Ленинград, 1967): «Я вообще не интересовалась религией, но выступаю против неё… Но вот я не понимаю, как может происходить классовая борьба между мной и бабушкой» .
* Её одноклассник: «…иногда очень хочу, чтобы Бог действительно был… Очень хотелось бы, чтобы власть над всем миром была у доброго, честного существа» .
* Рабочий-слесарь Г., 52 года (1974): «Живу по-старинке, в церковь хожу нерегулярно… Священников на дом не приглашаю: в нашем доме все рабочие завода, ещё расскажут…» .
Эти фразы показывают внутренний конфликт между семейной религиозной культурой и публичной советской идентичностью.
Апанасенок выделяет двойной механизм. Во-первых, давление семьи и традиции заставляло многих держать «дверь веры» приоткрытой . Во-вторых, сама государственная статистика была заинтересована расширить размытые категории: слабое знание догматики? — значит, «колеблющийся»; реже ходишь в храм? — значит, «индифферентный» .
В сумме «колеблющиеся», «индифферентные» и «арелигиозные» охватывали 30–50 % населения традиционно православных регионов . Именно эта критическая масса и обеспечила взрывной рост числа «новых верующих» в перестройку: сменился идеологический ветер — и вчерашние сомневающиеся дружно признали себя православными.
👍59❤15👎1
Приобрел достаточно уникальное издание - каталог коллекции живописи Челябинского трубопрокатного завода. Коллекция интересна тем, что она подбирается по тематическому принципу и связана с изображением советского металлургического производства. Сами по себе картины не шедевры первого порядка даже в рамках советской живописи, но в рамках собрания оказываются важной частью образа прошлого. Насколько я знаю коллекция нигде постоянно не выставляется, поэтому каталог дает возможность посмотреть на нее масштабно.
❤52🔥23👍20🤯2😁1
После поста о каталоге ЧТПЗ мне написал админ замечательного канала «Я книгоноша» — там с любовью сканируют и выкладывают редкие книги. И прислал ссылки на два потрясающих альбома, посвящённых образу советских милиционеров в искусстве:
🔗 Первый альбом
🔗 Второй альбом
Там столько прекрасного! Но особенно интересно, как советские художники, даже работая с «заказной» темой, не просто воспроизводили канон, а постоянно искали новые выразительные средства. Это не сухая агитка — здесь есть и динамика, и характер, и эксперименты с формой.
Очень ценно, что такие материалы сохраняются и становятся доступными. Большое спасибо «Книгоноше» за работу! Если вам близка тема советского искусства — обязательно загляните.
🔗 Первый альбом
🔗 Второй альбом
Там столько прекрасного! Но особенно интересно, как советские художники, даже работая с «заказной» темой, не просто воспроизводили канон, а постоянно искали новые выразительные средства. Это не сухая агитка — здесь есть и динамика, и характер, и эксперименты с формой.
Очень ценно, что такие материалы сохраняются и становятся доступными. Большое спасибо «Книгоноше» за работу! Если вам близка тема советского искусства — обязательно загляните.
🔥34❤6👍4🤬1