Немцы в оккупированной Гатчине, 1942-1943 годы.

Мы включаем телевизор? Новый стрим — уже в эту субботу

Уже в субботу, 6 декабря в 18:00 Мск на моем канале пройдет новый стрим. Он — особенный. Его я провожу вместе со своими друзьями из студии «Поле» @polemedia. Этой осенью «Поле» выпустили новый сезон своего подкаста «Мы включаем телевизор», который, как не трудно догадаться, посвящён телевидению.

В этом подкасте я выступил сценаристом; все вместе мы пытались найти ответы на важные вопросы о феномене телевидения. Чем было телевидение для постсоветской России? Почему развлекательные телешоу стали языком, на котором могут говорить друг с другом люди разного возраста и происхождения? Какое место вообще телевизор занимал в нашей повседневности ещё совсем недавно?

Мы уходили в разговоры о сериалах про ментов и разговаривали о том, как можно весело сходить на передачу «Давай поженимся». Искали свидетелей видеомоста между СССР и Японией и отправлялись в плавание по волнам воспоминаний о шоу «Самый умный». Но многое, конечно, осталось непроговоренным или неописанным — и в этом разговоре мы попробуем это исправить. Вместе с Сергеем Карповым, генеральным продюсером «Поля», исследователем Дмитрием Безугловым и продюсером сезона Дарьей Санниковой, мы поговорим о развлекательном телевидении и о том, чем оно нас может удивить, порассуждаем о чудесах регионального российского телевидения и поспорим о том, почему телевизор остался с нами навсегда.

И, конечно, ответим на вопросы зрителей стрима!

И подписывайтесь на канал — хочется покорить следующий рубеж в 500 подписчиков.

Иван Денисович едет на пикник или о параллелях между Зоной и зоной

На днях, готовясь к обстоятельной беседе с моим дорогим другом и учителем Сергеем Простаковым, я перечитал, впервые за долгое время, рассказ Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Множество разных мыслей меня захлестнуло (некоторые из них скоро можно будет прочитать на страницах издания «Кенотаф» @thecenotaph), но одна засела особо — и хочется ею поделиться отдельно.

То, как нам описывает лагерный мир и быт Солженицын, очень напоминает по духу научно-фантастическое произведение, в котором перед нами рисуют незнакомый мир. Мы оказываемся в особом пространстве, где все нормы совершенно искажены, изуродованы и искорежены. Здесь много своего особого сленга; значение слов для местных жителей очевидно, а вот читателю надо еще привыкнуть к придуркам, попкам и фитилям, к тому, что значит «закосить» кашу, узнать чем страшен кондей с выводом, и почему по зоне зэки снуют как птицы вольные. Солженицын знакомит нас с этим миром постепенно, ничего не говоря о том, как это странное место вообще появилось на свет, кто его придумал, отчего в нем такая страшная жизнь.

Следуя за Иваном Денисовичем Шуховым по зоне, мы видим разных героев, но быстро учимся делить их на типажи — вот эти опасны, а те, в общем, безобидны, хоть и неприятны; против одних придуманы приемы, других боятся даже надзиратели. Вот там меж собой общаются эстонцы, тут латыши и украинцы, здесь баптист, а там бывший морской офицер. Какие-то вещи здесь приемлемы (косануть день работы, отлежавшись в санчасти), а до других лучше не опускаться (вылизывать миски за другими зэками). Правила этой зоны нигде не оглашены, но будто выжжены у всех на подкорке, кого занесло в эти мрачные края.

И чем дальше я читал, тем больше размышлял о том, что мне это напоминает даже не фантастику в целом, а конкретный «Пикник на обочине» братьев Стругацких. Судите сами: дело не только в Зоне (которая у Стругацких тоже явление, в общем-то, необъясненное), но и в том, как этот мир познаем — вслед за главным героем начинаем потихоньку понимать больше про гайки, пустышки и комариные плеши, про предзонник, хабар и «жгучий пух». Правила поведения в Зоне тоже прописаны кровью — и лучше их не нарушать, иначе пропадешь. Тут полно разных типажей людей: сталкеры, бандиты, ученые, бизнесмены, военные; некоторых мы знаем только под кличками, других — по имени и фамилии. И со всеми нужно вести себя по-разному.

Нельзя не увидеть и сходства протагонистов, которых, как заметил Сергей, даже зовут очень похоже — Шухов и Шухарт. Оба они крепкие обычные мужики (Шухарт помоложе), оба — себе на уме, не назовешь их образцами и идеалами, со своими грехами и, в то же время, с чувством ответственности — за себя или за семью. Оба умеют крутиться, зарабатывать, таить внутри себя важное. Знают и как себя поставить, в тех странных обстоятельствах, что им приходится проживать. И оба же стараются вести себя достойно: находить силу в том, что им удается делать хорошо, не шакалить и не перебарщивать с жестокостью (хотя по этой части у Шухарта и есть проблемы). Не ссучиваются, в общем.

В конце рассказа Иван ведет спор с Алешей о Боге и о том, почему нужно в него верить (Александр Исаевич передает привет Федору Михайловичу). Но спор и о том, что такое подлинная свобода, вера и того, о чем нужно мечтать — о доме? о свободе? о спасении души? В своем внутреннем монологе Шухов на этот вопрос ответа не находит. В конце «Пикника на обочине» Шухарт, добравшись до Золотого шара, тоже теряется во внутреннем диалоге — что стоит попросить у Бога? И речь, в общем, тоже в итоге идет о спасении мира — и о спасении души.

Пересечений, на самом деле, даже больше — я лишь пробежался по основным. Но теперь не могу отпустить эту мысль — и чем больше думаю, тем больше убеждаюсь в некотором родстве этих произведений. И о том, что Зона и зона — места очень похожие, трансгрессивные и опасные. Все это — модели реальности, в которой мы все живем и сейчас.