Когда в зеркале — троцкист
На праздниках прочитал монографию историка Олега Лейбовича «Охота на красного директора» — удивительно мрачное, но захватывающее чтение.
Казалось бы, сюжет не потрясает новизной: середина 1930-х годов, Пермь, жесткое сражение между главой авиамоторного завода № 19 Иосифом Побережским и первым секретарем Пермского горкома партии Александром Голышевым.
В ситуации, где все ищут троцкистов и разоблачают двурушников возникает неизбежный конфликт и поиск притаившегося предателя; на эту роль назначен Побережский — который до того, как стать коммунистом, был членом еврейской левой партии «Поалей Цион», а в начале 1920-х некоторое время поддерживал левую оппозицию.
В левом углу ринга — Иосиф Израилевич Побережский, уроженец Елизаветграда, участник Гражданской (его помотало от Одессы, Харькова и Киева до Хорезма и Бала-Ишема) и авиаинженер. Он ездил в США перенимать опыт по строительству авиамоторов — и, собственно, Пермский авиамоторный был выстроен по лицензии американской компании «Кертисс-Райт» (авиадвигатель М-25 был лицензионной копией мотора «Циклон)». Он жесткий руководитель «американского» типа, строящий в Перми завод, выполняющий план и имеющий патронов в советском руководстве.
В правом углу ринга — Александр Яковлевич Голышев, выпускник Киевского коммерческого училища и студент Юридического факультета университета. Он ушёл в революцию и Гражданскую — и прошел путь одесского подполья и политработы РККА до управления просвещением в Донбассе и Сибири, где занимался ликбезом и созданием новой школы в масштабе края. К концу 1920-х это уже был аппаратчик культурного фронта союзного уровня: возглавлял общество друзей советского кино, руководил УПИ.
Пермь в сводках НКВД и протоколах парткома выглядит местом, где очень трудно жить. Здесь грязные улицы и нехватка жилья (закрывают последний ресторан и синагогу, чтобы разместить людей), здесь днем отключают электричество везде, кроме предприятий — и рабочие идут на завод пешком. Здесь иногда по несколько дней нет хлеба (в протоколе партийного заседания зачеркивают слова про хлеб и пишут «временные перебои со снабжением»).
И вот здесь снуют доносчики и соглядатаи. У Побережского и правда в прошлом были неправильные политические выступления, а на заводе среди инженеров немало и «бывших», и «троцкистов» — но завод очень важен для военной промышленности, поэтому у Побережского большая свобода действий. Но есть и те, кого это бесит — будь то кадровик-особист с фамилией Морзо-Морозов, или чекист Леопольд Лосос (обстоятельный мужчина — в 1937 году подготовил все для начала массовых арестов в Прикамье и за неделю до начала операции застрелился).
Нет нужды пересказывать все перипетии партийных сражений. Важнее атмосфера — все ищут троцкистов, смутно представляя себе кто они такие. Ясно одно — враги. Они могут быть везде. Они как сологубовская недотыкомка — мелькают, мерцают, хихикают из-за угла и тут же сыплют стекло в станки.
Сначала атака идет на Побережского, его теснят со всех сторон и разоблачают как троцкиста на партийных заседаниях. Но Побережский не так прост, у него есть связи в Москве — и вот в Пермь приходит директива лично от Сталина: у директора «есть грешки по троцкистской части», но мы ему в ЦК доверяем, а завод нам очень нужен, руководит он хорошо — создайте ему благоприятную атмосферу.
Казалось бы — «броня». Побережский идет в атаку — и теперь уже Голышева он разоблачает как троцкиста. И вроде бы все идет хорошо: снимают и расстреливают начальника Свердловского обкома, арестовывают затем и Голышева и многих его замов. Расстреливают. Равно как и многих доносчиков на Побережского.
Что, спасся Побережский? Вовсе нет. Пусть троцкистами оказались его враги и противники, но и сам он под подозрением остался. Да, Москве он важен, а вот в Перми местные чекисты размышляют, что и в ЦК могут ошибаться, да и вообще «история рассудит». Побережского арестовывают — и летом 1938 года расстреливают.
Троцкисты, везде троцкисты. Завод едва не встает — изъята документация, арестованы люди. Везде суматоха, все кипит — и даже бумага от Сталина не спасает.
На праздниках прочитал монографию историка Олега Лейбовича «Охота на красного директора» — удивительно мрачное, но захватывающее чтение.
Казалось бы, сюжет не потрясает новизной: середина 1930-х годов, Пермь, жесткое сражение между главой авиамоторного завода № 19 Иосифом Побережским и первым секретарем Пермского горкома партии Александром Голышевым.
В ситуации, где все ищут троцкистов и разоблачают двурушников возникает неизбежный конфликт и поиск притаившегося предателя; на эту роль назначен Побережский — который до того, как стать коммунистом, был членом еврейской левой партии «Поалей Цион», а в начале 1920-х некоторое время поддерживал левую оппозицию.
В левом углу ринга — Иосиф Израилевич Побережский, уроженец Елизаветграда, участник Гражданской (его помотало от Одессы, Харькова и Киева до Хорезма и Бала-Ишема) и авиаинженер. Он ездил в США перенимать опыт по строительству авиамоторов — и, собственно, Пермский авиамоторный был выстроен по лицензии американской компании «Кертисс-Райт» (авиадвигатель М-25 был лицензионной копией мотора «Циклон)». Он жесткий руководитель «американского» типа, строящий в Перми завод, выполняющий план и имеющий патронов в советском руководстве.
В правом углу ринга — Александр Яковлевич Голышев, выпускник Киевского коммерческого училища и студент Юридического факультета университета. Он ушёл в революцию и Гражданскую — и прошел путь одесского подполья и политработы РККА до управления просвещением в Донбассе и Сибири, где занимался ликбезом и созданием новой школы в масштабе края. К концу 1920-х это уже был аппаратчик культурного фронта союзного уровня: возглавлял общество друзей советского кино, руководил УПИ.
Пермь в сводках НКВД и протоколах парткома выглядит местом, где очень трудно жить. Здесь грязные улицы и нехватка жилья (закрывают последний ресторан и синагогу, чтобы разместить людей), здесь днем отключают электричество везде, кроме предприятий — и рабочие идут на завод пешком. Здесь иногда по несколько дней нет хлеба (в протоколе партийного заседания зачеркивают слова про хлеб и пишут «временные перебои со снабжением»).
И вот здесь снуют доносчики и соглядатаи. У Побережского и правда в прошлом были неправильные политические выступления, а на заводе среди инженеров немало и «бывших», и «троцкистов» — но завод очень важен для военной промышленности, поэтому у Побережского большая свобода действий. Но есть и те, кого это бесит — будь то кадровик-особист с фамилией Морзо-Морозов, или чекист Леопольд Лосос (обстоятельный мужчина — в 1937 году подготовил все для начала массовых арестов в Прикамье и за неделю до начала операции застрелился).
Нет нужды пересказывать все перипетии партийных сражений. Важнее атмосфера — все ищут троцкистов, смутно представляя себе кто они такие. Ясно одно — враги. Они могут быть везде. Они как сологубовская недотыкомка — мелькают, мерцают, хихикают из-за угла и тут же сыплют стекло в станки.
Сначала атака идет на Побережского, его теснят со всех сторон и разоблачают как троцкиста на партийных заседаниях. Но Побережский не так прост, у него есть связи в Москве — и вот в Пермь приходит директива лично от Сталина: у директора «есть грешки по троцкистской части», но мы ему в ЦК доверяем, а завод нам очень нужен, руководит он хорошо — создайте ему благоприятную атмосферу.
Казалось бы — «броня». Побережский идет в атаку — и теперь уже Голышева он разоблачает как троцкиста. И вроде бы все идет хорошо: снимают и расстреливают начальника Свердловского обкома, арестовывают затем и Голышева и многих его замов. Расстреливают. Равно как и многих доносчиков на Побережского.
Что, спасся Побережский? Вовсе нет. Пусть троцкистами оказались его враги и противники, но и сам он под подозрением остался. Да, Москве он важен, а вот в Перми местные чекисты размышляют, что и в ЦК могут ошибаться, да и вообще «история рассудит». Побережского арестовывают — и летом 1938 года расстреливают.
Троцкисты, везде троцкисты. Завод едва не встает — изъята документация, арестованы люди. Везде суматоха, все кипит — и даже бумага от Сталина не спасает.
🔥13🤯11❤7😢1
Forwarded from Правила жизни
Год назад не стало режиссера и художника Дэвида Линча. Лесные пожары в Калифорнии подступили к Лос-Анджелесу, дым от них сделал небо черным. Семья режиссера решила перевезти Линча, страдавшего эмфиземой легких, из его дома к дочери. Этого переезда его здоровье уже не выдержало.
В материале кинокритик и сооснователь исторического проекта «Кенотаф» Егор Сенников осмысляет, что произошло за этот год в мире, оставшемся без режиссера, умевшего говорить о тьме, не теряя из виду свет.
В материале кинокритик и сооснователь исторического проекта «Кенотаф» Егор Сенников осмысляет, что произошло за этот год в мире, оставшемся без режиссера, умевшего говорить о тьме, не теряя из виду свет.
❤18🔥6😢4🕊4👏1
Forwarded from Кенотаф
Забытые книги исчезнувшего мира
На страницах издания «Кенотаф» мы устремляем свой взор и в настоящее, и в прошлое. И делаем это с одинаковой дотошностью, пытаясь увидеть в символах и знаках — истину, а в шуме перелистываемых страниц расслышать ход времени. В этот раз мы добрались до шкафа в котором стоят запылившиеся книги — всеми забытые, никому не нужные, но скрывающие под обложкой целые миры.
Сегодня Егор Сенников, участник издания «Кенотаф» начинает новый небольшой цикл «Невозвращенные имена», посвященный книгам, которые были страшно популярны в России 1920-х годов, но с тех пор были основательно забыты — и сейчас кажутся странными артефактами исчезнувшего времени.
А когда-то их читали — и с ними боролись. Высмеивали на страницах печати — и переписывали цитаты себе в тетрадки. Обсуждали на собраниях — и переиздавали вновь и вновь.
Двадцатые годы прошлого века — странное, миражное время. Переходный период от огня ко льду, от войны внешней к войне внутренней; эпоха, когда миражи прошлого еще не до конца выветрились из реальности. Когда легко было себя представить римлянином, осматривающим развалины Вечного города. Здесь в термах разместилась какая-то таверна; тут ради металла расковыряли старый водопровод, а вон там в храме теперь нечто вроде общежития. Но город сохранил еще свои очертания — и есть те, кто помнят его в славе и блеске. А впереди маячит совсем иное время, которое еще не соткалось из тумана.
При мысли о массовой советской литературе 1920-х годов первыми на ум приходят имена Есенина, Маяковского, Пастернака, Катаева, Каверина. Пильняка, наконец. И все это справедливо — но были не только они. Существовали авторы, которые сегодня могут казаться сколь угодно вторичными и неинтересными, но тогда они были одними из самых читаемых. В этом цикле о них и поговорим — и о том, что видно в их текстах сейчас, спустя столетие.
Начинаем. И постарайтесь не чихать — пыли будет много.
P.S. Поклонники цикла про Илью Эренбурга — не беспокойтесь. Новая глава о жизни Ильи Григорьевича ждет вас уже через неделю.
#сенников #невозвращённые_имена
На страницах издания «Кенотаф» мы устремляем свой взор и в настоящее, и в прошлое. И делаем это с одинаковой дотошностью, пытаясь увидеть в символах и знаках — истину, а в шуме перелистываемых страниц расслышать ход времени. В этот раз мы добрались до шкафа в котором стоят запылившиеся книги — всеми забытые, никому не нужные, но скрывающие под обложкой целые миры.
Сегодня Егор Сенников, участник издания «Кенотаф» начинает новый небольшой цикл «Невозвращенные имена», посвященный книгам, которые были страшно популярны в России 1920-х годов, но с тех пор были основательно забыты — и сейчас кажутся странными артефактами исчезнувшего времени.
А когда-то их читали — и с ними боролись. Высмеивали на страницах печати — и переписывали цитаты себе в тетрадки. Обсуждали на собраниях — и переиздавали вновь и вновь.
Двадцатые годы прошлого века — странное, миражное время. Переходный период от огня ко льду, от войны внешней к войне внутренней; эпоха, когда миражи прошлого еще не до конца выветрились из реальности. Когда легко было себя представить римлянином, осматривающим развалины Вечного города. Здесь в термах разместилась какая-то таверна; тут ради металла расковыряли старый водопровод, а вон там в храме теперь нечто вроде общежития. Но город сохранил еще свои очертания — и есть те, кто помнят его в славе и блеске. А впереди маячит совсем иное время, которое еще не соткалось из тумана.
При мысли о массовой советской литературе 1920-х годов первыми на ум приходят имена Есенина, Маяковского, Пастернака, Катаева, Каверина. Пильняка, наконец. И все это справедливо — но были не только они. Существовали авторы, которые сегодня могут казаться сколь угодно вторичными и неинтересными, но тогда они были одними из самых читаемых. В этом цикле о них и поговорим — и о том, что видно в их текстах сейчас, спустя столетие.
Начинаем. И постарайтесь не чихать — пыли будет много.
P.S. Поклонники цикла про Илью Эренбурга — не беспокойтесь. Новая глава о жизни Ильи Григорьевича ждет вас уже через неделю.
#сенников #невозвращённые_имена
❤3🔥1
Forwarded from Кенотаф
«Без черемухи» Пантелеймона Романова: потеря невинности в красной Москве
В 1928 году в Ленинграде вышел в печать памфлет-манифест «Быт против меня». Коллектив авторов высмеивал нэповскую нормализацию жизни в советской России, издевался над мещанством и людьми, которые пытались жить «как раньше». Авторов бесят красивые люстры и модные шляпки, губная помада и уроки чарльстона, погоня за лейблами «Made in England» и желание ходить в накрахмаленном воротничке. Бесит изобилие — символом которого им видится фигура молотобойца, сделанная из молочного шоколада и выставляющаяся на витрине магазина.
И, конечно, их раздражает популярная литература:
«Войдите, купите книжку.
Все равно, кого: Романова, Малашкина, кого-либо другого из ч и т а е м ы х авторов.
Купите книжку некоего безликого Ромашкина, которого читают, ругают за мещанство и еще раз читают.
Чуткости, чуткости к женской душе, требует автор, и сантиментальные барышни в красных платочках всхлипывают и чувствуют».
Пантелеймона Романова авторы комсомольского манифеста обвиняют в страшном грехе — в переносе тем дореволюционной сентиментальной массовой литературы в советский быт: помещика заменим на инженера, а «тургеневскую барышню» на комсомолку. Фу!
Особую их ярость вызывает рассказ «Без черемухи» — самое известное произведение Романова.
Весь этот рассказ 1926 года мог бы быть твиттерским тредом; в каком-то смысле он им и является — текст написан как письмо, написанное девушкой своей подруге на утро после первого в жизни секса. Она сетует на то, что в советской Москве дела обстоят не очень хорошо: вокруг много грязи, неустроенности, бардака. А, главное, грубости — девушки во всем хотят быть похожими на парней, много курят, матерятся и коротко стригутся. А молодые люди пользуются этим и проповедуют секс без обязательств и любви — грубый, механический, почти животный.
Но сердцу не прикажешь: девушка влюбляется в своего сокурсника. Зовет его на свидание. Они ходят по Москве. Столица полна обжимающимися молодыми людьми, которые ничего не стесняются. Душа же нашей героини хочет красивого: она умоляет парня купить ей букетик черемухи, но тот лишь усмехается. Приходится покупать самой.
Но надежда умирает последней; героиня верит, что парня можно изменить. Она идет к нему в грязную комнату общежития и ложится с ним в чужую потную постель. А потом парень спешно собирает вещи девушки — и выводит ее из дома через черный ход. Она идет домой по Москве, сжимая в руке что-то металлическое — на секунду ее пронзает мысль, что парень всучил ей деньги, но, на самом деле это ее шпильки.
И лишь веточка черемухи на груди напоминает о потере невинности.
«Без черемухи» вызвал бурный интерес — ну как же, критика нравов комсомольской молодежи. В «Без черемухи» была поднята одна из острейших тем 1920-х годов, потом начисто зацензурированная — как можно строить отношения полов в новой России? Допустим ли секс без любви? А как должны себя вести комсомольцы?
Очень наивно написанный рассказ приоткрывает завесу тайны над миром 1920-х годов. В одном углу люди «нового мира», энергичные комсомольцы, которые с презрением смотрят на все условности мира «старого», а в другом — общество, мечтающее о мещанском спокойном быте, пресловутых семи слониках на подзеркальнике и спокойных сексуальных отношениях. Голосом этого общества в какой-то момент стал Пантелеймон Романов — писатель невеликий, но умевший уловить массовые настроения. Черемуха здесь — вовсе не мещанство, а просьба о языке нежности. Новый мир же предлагает только грубую телесность.
В 1920-е спор о любви еще был частным делом — грязным, смешным, живым. В 1930-е частного не осталось: государство признало эксперименты с половыми отношениями ненужными. Как, впрочем, и книги потомственного дворянина Романова — их перестали переиздавать, чтобы лишний раз не вспоминать о прошлых спорах.
Переиздадут Романова уже лишь в 1980-х годах — когда даже память о былой невинности советского общества и ее потере улетучится как с белых яблонь дым.
#сенников #невозвращённые_имена
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
В 1928 году в Ленинграде вышел в печать памфлет-манифест «Быт против меня». Коллектив авторов высмеивал нэповскую нормализацию жизни в советской России, издевался над мещанством и людьми, которые пытались жить «как раньше». Авторов бесят красивые люстры и модные шляпки, губная помада и уроки чарльстона, погоня за лейблами «Made in England» и желание ходить в накрахмаленном воротничке. Бесит изобилие — символом которого им видится фигура молотобойца, сделанная из молочного шоколада и выставляющаяся на витрине магазина.
И, конечно, их раздражает популярная литература:
«Войдите, купите книжку.
Все равно, кого: Романова, Малашкина, кого-либо другого из ч и т а е м ы х авторов.
Купите книжку некоего безликого Ромашкина, которого читают, ругают за мещанство и еще раз читают.
Чуткости, чуткости к женской душе, требует автор, и сантиментальные барышни в красных платочках всхлипывают и чувствуют».
Пантелеймона Романова авторы комсомольского манифеста обвиняют в страшном грехе — в переносе тем дореволюционной сентиментальной массовой литературы в советский быт: помещика заменим на инженера, а «тургеневскую барышню» на комсомолку. Фу!
Особую их ярость вызывает рассказ «Без черемухи» — самое известное произведение Романова.
Весь этот рассказ 1926 года мог бы быть твиттерским тредом; в каком-то смысле он им и является — текст написан как письмо, написанное девушкой своей подруге на утро после первого в жизни секса. Она сетует на то, что в советской Москве дела обстоят не очень хорошо: вокруг много грязи, неустроенности, бардака. А, главное, грубости — девушки во всем хотят быть похожими на парней, много курят, матерятся и коротко стригутся. А молодые люди пользуются этим и проповедуют секс без обязательств и любви — грубый, механический, почти животный.
Но сердцу не прикажешь: девушка влюбляется в своего сокурсника. Зовет его на свидание. Они ходят по Москве. Столица полна обжимающимися молодыми людьми, которые ничего не стесняются. Душа же нашей героини хочет красивого: она умоляет парня купить ей букетик черемухи, но тот лишь усмехается. Приходится покупать самой.
Но надежда умирает последней; героиня верит, что парня можно изменить. Она идет к нему в грязную комнату общежития и ложится с ним в чужую потную постель. А потом парень спешно собирает вещи девушки — и выводит ее из дома через черный ход. Она идет домой по Москве, сжимая в руке что-то металлическое — на секунду ее пронзает мысль, что парень всучил ей деньги, но, на самом деле это ее шпильки.
И лишь веточка черемухи на груди напоминает о потере невинности.
«Без черемухи» вызвал бурный интерес — ну как же, критика нравов комсомольской молодежи. В «Без черемухи» была поднята одна из острейших тем 1920-х годов, потом начисто зацензурированная — как можно строить отношения полов в новой России? Допустим ли секс без любви? А как должны себя вести комсомольцы?
Очень наивно написанный рассказ приоткрывает завесу тайны над миром 1920-х годов. В одном углу люди «нового мира», энергичные комсомольцы, которые с презрением смотрят на все условности мира «старого», а в другом — общество, мечтающее о мещанском спокойном быте, пресловутых семи слониках на подзеркальнике и спокойных сексуальных отношениях. Голосом этого общества в какой-то момент стал Пантелеймон Романов — писатель невеликий, но умевший уловить массовые настроения. Черемуха здесь — вовсе не мещанство, а просьба о языке нежности. Новый мир же предлагает только грубую телесность.
В 1920-е спор о любви еще был частным делом — грязным, смешным, живым. В 1930-е частного не осталось: государство признало эксперименты с половыми отношениями ненужными. Как, впрочем, и книги потомственного дворянина Романова — их перестали переиздавать, чтобы лишний раз не вспоминать о прошлых спорах.
Переиздадут Романова уже лишь в 1980-х годах — когда даже память о былой невинности советского общества и ее потере улетучится как с белых яблонь дым.
#сенников #невозвращённые_имена
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤11🔥9👏2
В проекте «Кенотафа» «Живые и мертвые», который мы делаем вместе с «Правилами жизни» — новая глава, в которой мы рассказываем о Ханне Арендт и Алексее Цветкове. Чтение на субботний день!
Арендт — великий реалист и гуманист; весь ее взгляд на мир, в общем-то, построен на том, что она предлагать смотреть на реальность как на данность, не считая правильным поиск и противопоставление ей некоего идеала. Она верит в людей — для нее весь мир представляет собой взаимосвязи между отдельными людьми; она верит в консенсус как основу власти; она презирает насилие как метод, потому что оно как раз рвет ткань реальности, уничтожает тонкие нити, что идут от человека к человеку. И она никогда не забывала этот свой взгляд подчеркнуть.
В межвоенном Берлине не боялась критиковать коммунистов. На судебном процессе над Эйхманом отметила, что перед ней оказался не монстр, а скучный бюрократ, унылый счетовод, ставший проводником в жизнь экстраординарного зла, а еще заявила о своем скептическом отношении к Израилю как мононациональному государству. В бунтующие 1960-е критиковала тех, кто призывал к насилию как способу построения нового мира. А в 1970-е отметила, что и либеральное западное общество легко может породить в себе тоталитаризм, если увлечется политическим пиаром вместо правды и фактов. Каждый раз она оказывалась под прицелом — и каждый раз реальность и правда были ей важнее условных «лайков» от общества или от конкретных знакомых.
www.pravilamag.ru
Семидесятые: живые и мертвые. Ханна Арендт и Алексей Цветков
Нескончаемая сага «Семидесятые: живые и мертвые» Сергея Простакова и Егора Сенникова, участников издания «Кенотаф», продолжается на страницах «Правил жизни». В каждом этюде цикла — два человека, один из которых родился, а другой умер в конкретный год полвека…
👏4❤3🔥3
Forwarded from moloko plus
Осталась неделя до окончания краудфандинга на новую книгу серии schemata — Петр Рябов «Три лекции о Михаиле Бакунине: личность, творчество и наследие». Благодаря вашей помощи нам удалось собрать 156 200 рублей — это 78% от заявленной цели.
Петр Рябов — российский философ, исследователь истории и идей анархизма, кандидат философских наук, доцент кафедры философии МПГУ им. Ленина. Его книга содержит отредактированную расшифровку авторских лекций о Михаиле Бакунине.
Закрывая эту книгу, вы будете понимать:
▪️ Как одна личность может влиять на ход истории.
▪️ Почему Бакунина панически боялись правительства всей Европы.
▪️ Почему идеи Бакунина о власти и свободе звучат сегодня актуальнее, чем когда-либо.
▪️ Как образ вечного бунтаря продолжает вдохновлять художников и активистов по всему миру.
Чтобы выпустить книгу в срок, нам осталось собрать 43 800 рублей. Краудфандинг продлится до 21 января. Помогите нам — поддержите проект.
Петр Рябов — российский философ, исследователь истории и идей анархизма, кандидат философских наук, доцент кафедры философии МПГУ им. Ленина. Его книга содержит отредактированную расшифровку авторских лекций о Михаиле Бакунине.
Закрывая эту книгу, вы будете понимать:
▪️ Как одна личность может влиять на ход истории.
▪️ Почему Бакунина панически боялись правительства всей Европы.
▪️ Почему идеи Бакунина о власти и свободе звучат сегодня актуальнее, чем когда-либо.
▪️ Как образ вечного бунтаря продолжает вдохновлять художников и активистов по всему миру.
Чтобы выпустить книгу в срок, нам осталось собрать 43 800 рублей. Краудфандинг продлится до 21 января. Помогите нам — поддержите проект.
❤5
О «добровольных» подарках, обидах властителей и охоте за искусством
Сильные и самоуверенные правители, мечтающие о том, чтобы добыть для себя что-то желанное, не всегда добиваются успеха. Но если они настойчивы, уперты, упрямы и готовы пригрозить силой, то им, чаще всего, сопутствует фортуна.
Осенью 1526 года Альбрехт Дюрер подарил городскому совету родного Нюрнберга две деревянных доски — на них были изображены четыре апостола: Иоанн, Петр, Марк и Павел. В историю картина вошла под названием «Четыре апостола».
Сперва Дюрер планировал поместить в центр триптиха Деву Марию, на левой створке изобразить святого Иакова, а справа — апостола Филиппа. Но нюрнбергские жители перешли в лютеранство, а в 1525 году городской совет официально порвал с Римской церковью. Первоначальный заказ, воспевавший деву Марию, оказался неактуален. Дюрер превратил Филиппа в Павла и добавил вторую фигуру — Марка; в качестве новой парной части была выполнена доска с Иоанном и Петром. Городской совет принял дар и пообещал его хранить у себя вечно.
Внизу доски Дюрер, перешедший в лютеранство, оставил важную для него надпись в протестантском духе:
Но картина вот уже 400 лет хранится в Мюнхене; ее можно увидеть в коллекции Старой Пинакотеки. Как так вышло?
Вот тут-то и вступает в дело могущественный правитель — Максимилиан I, герцог Баварский.
Он стал во главе Баварии в 24 года, после того как его отец отрекся от престола. Максимилиан правил Баварией с 1597 года по 1651 год, увеличил ее территорию, влияние, наладил финансовое положение, раздал долги и накопил денег, построил немало больниц и построил регулярную армию.
Вместе с тем он был человеком тяжелым и властным: фанатичный католик, он стремился изгнать из Баварии всех некатоликов, лично принимал участие в допросах женщин, подозреваемых в колдовстве, запретил в деревне танцы, ввел смертную казнь за второе прелюбодеяние и требовал, чтобы крестьяне и крестьянки не спали в одном помещении, если они не являются супругами.
А еще — был огромным поклонником искусства, стремившимся увеличить свою коллекцию.
Дюрер уже был одним из брендов Нюрнберга. С конца XVI века считалось, что в каждой серьезной коллекций должны быть работы Дюрера. Еще в конце XVI века некоторые картины сумел приобрести для себя император Рудольф II — в случае отказа он угрожал городу политическими неприятностями. Но «Четырех апостолов» ему получить не удалось, городские власти сопротивлялись.
Но от Максимилиана Баварского отбиться было сложнее — судьба баварского Нюрнберга могла круто измениться из-за его недовольства.
В 1627 году он начал переговоры с городским советом Нюрнберга о приобретении «Четырех апостолов». К этому моменту уже почти 10 лет тянулась война, которая позднее войдет в историю как Тридцатилетняя; Максимилиан был одним из ее главных акторов: глава Католической лиги, он расширил свою власть и влияние.
Нюрнберг постоянно просил его освободить город от постоев и расходов на снабжение войск, предлагал значительные суммы денег, а, затем, и произведения искусства. Максимилиану предлагали другие работы Дюрера, но он захотел «Четырех апостолов». И добавил, что сочтет отказ «особо высоким неуважением». Город был в сложном положении — и потому имел слабые карты в борьбе за знаменитые панели.
Пришлось согласиться с требованиями. Cначала на городском совете обсуждался план тайно заменить оригиналы копией с искусственными кракелюрами — «обычный народ» этого, мол, не заметит. Затею отвергли, но отправили Максимилиану и оригинал, и копии, надеясь, что он выберет копии — ведь на них не было неугодной католическому герцогу надписи в протестантском духе.
Городской совет просчитался. Максимилиан приказал отпилить надписи и отправил их с копиями обратно в Нюрнберг.
И был собой очень доволен.
Сильные и самоуверенные правители, мечтающие о том, чтобы добыть для себя что-то желанное, не всегда добиваются успеха. Но если они настойчивы, уперты, упрямы и готовы пригрозить силой, то им, чаще всего, сопутствует фортуна.
Осенью 1526 года Альбрехт Дюрер подарил городскому совету родного Нюрнберга две деревянных доски — на них были изображены четыре апостола: Иоанн, Петр, Марк и Павел. В историю картина вошла под названием «Четыре апостола».
Сперва Дюрер планировал поместить в центр триптиха Деву Марию, на левой створке изобразить святого Иакова, а справа — апостола Филиппа. Но нюрнбергские жители перешли в лютеранство, а в 1525 году городской совет официально порвал с Римской церковью. Первоначальный заказ, воспевавший деву Марию, оказался неактуален. Дюрер превратил Филиппа в Павла и добавил вторую фигуру — Марка; в качестве новой парной части была выполнена доска с Иоанном и Петром. Городской совет принял дар и пообещал его хранить у себя вечно.
Внизу доски Дюрер, перешедший в лютеранство, оставил важную для него надпись в протестантском духе:
«Все мирские правители в эти опасные времена, пусть справедливо следят за тем, чтобы не принимать человеческого заблуждения вместо слова Божьего. Ибо Бог не желает, чтобы к Его слову что-то прибавляли или от него что-то отнимали. Посему слушайте этих четырёх превосходных мужей — Петра, Иоанна, Павла и Марка — их предостережение».
Но картина вот уже 400 лет хранится в Мюнхене; ее можно увидеть в коллекции Старой Пинакотеки. Как так вышло?
Вот тут-то и вступает в дело могущественный правитель — Максимилиан I, герцог Баварский.
Он стал во главе Баварии в 24 года, после того как его отец отрекся от престола. Максимилиан правил Баварией с 1597 года по 1651 год, увеличил ее территорию, влияние, наладил финансовое положение, раздал долги и накопил денег, построил немало больниц и построил регулярную армию.
Вместе с тем он был человеком тяжелым и властным: фанатичный католик, он стремился изгнать из Баварии всех некатоликов, лично принимал участие в допросах женщин, подозреваемых в колдовстве, запретил в деревне танцы, ввел смертную казнь за второе прелюбодеяние и требовал, чтобы крестьяне и крестьянки не спали в одном помещении, если они не являются супругами.
А еще — был огромным поклонником искусства, стремившимся увеличить свою коллекцию.
Дюрер уже был одним из брендов Нюрнберга. С конца XVI века считалось, что в каждой серьезной коллекций должны быть работы Дюрера. Еще в конце XVI века некоторые картины сумел приобрести для себя император Рудольф II — в случае отказа он угрожал городу политическими неприятностями. Но «Четырех апостолов» ему получить не удалось, городские власти сопротивлялись.
Но от Максимилиана Баварского отбиться было сложнее — судьба баварского Нюрнберга могла круто измениться из-за его недовольства.
В 1627 году он начал переговоры с городским советом Нюрнберга о приобретении «Четырех апостолов». К этому моменту уже почти 10 лет тянулась война, которая позднее войдет в историю как Тридцатилетняя; Максимилиан был одним из ее главных акторов: глава Католической лиги, он расширил свою власть и влияние.
Нюрнберг постоянно просил его освободить город от постоев и расходов на снабжение войск, предлагал значительные суммы денег, а, затем, и произведения искусства. Максимилиану предлагали другие работы Дюрера, но он захотел «Четырех апостолов». И добавил, что сочтет отказ «особо высоким неуважением». Город был в сложном положении — и потому имел слабые карты в борьбе за знаменитые панели.
Пришлось согласиться с требованиями. Cначала на городском совете обсуждался план тайно заменить оригиналы копией с искусственными кракелюрами — «обычный народ» этого, мол, не заметит. Затею отвергли, но отправили Максимилиану и оригинал, и копии, надеясь, что он выберет копии — ведь на них не было неугодной католическому герцогу надписи в протестантском духе.
Городской совет просчитался. Максимилиан приказал отпилить надписи и отправил их с копиями обратно в Нюрнберг.
И был собой очень доволен.
❤10😢5👏3🔥1
Сегодня 80 лет со дня рождения Дэвида Линча. Не верится, что его с нами нет уже год, что нет человека, с самой невероятной шевелюрой — и с самыми прекрасными снами в мире. И в такой день хочу посоветовать вам прочитать (или перечитать) мои тексты-рекапы третьего сезона великого произведения Линча, публиковавшиеся в 2017 году на сайте журнала «Сеанс»
«Твин Пикс», 8 серия: Индивидуальное сознательное
Тут Линч ушел в отрыв, сделав, наверное, самый необычный эпизод телесериала в истории телевидения — «Gotta light?» («Огонька не найдется?»). Отказавшись что бы то ни было рассказывать, он предпочел показывать: в этом сюрреальном действе есть и смысл, и связь со всем остальным сериалом, но при этом оно может восприниматься как вполне самостоятельное произведение искусства, не требующее никакой предварительной подготовки.
«Твин Пикс», 9 серия: Реальность, данная в сновидениях
У нас в руках лишь фрагмент правды, и для того, чтобы найти тех, у кого есть дополнительная информация, придется приложить немало усилий. Это верно не только для «Твин Пикса», но и, вообще, для жизни.
«Твин Пикс», 10 серия: Этюд в бархатных тонах
«Я мечтаю о том, чтобы попасть в место где все началось, в ту звездную ночь, где все началось». Об этом мечтаем и мы — но что же будет, если не будет звезд и останется только тьма?
«Твин Пикс», 11 серия: Сны, пироги и воронки
Линч обладает невероятным талантом писать кадры словно в технике сфумато: не только совы не то, чем кажутся, но даже самые заурядные кадры леса, придорожного кафе или ночного светофора, словно светятся скрытым в дымке внутренним злом, угрозой и опасностью.
«Твин Пикс», 12 серия: Не разговаривайте с незнакомцами по телефону
Дайан вводит координаты, увиденные ею на трупе библиотекарши Рут. Конечно, они ведут в Твин Пикс.
В Америке Линча все пути ведут именно туда.
«Твин Пикс», 13 серия: Песня слышится и не слышится
Линч обожает эти игры. Ему нравится давать зрителям почувствовать, будто они держат все под контролем. Потому что на самом деле все под контролем у режиссера. В любой момент он может просто перевернуть стол и начать играть по совсем другим правилам.
«Твин Пикс», 14 серия: Снятся ли великанам парижские кофейни?
Беллуччи произносит сакраментальную заглавную фразу о снах: We are like the dreamer who dreams and then lives in the dream. But who is the dreamer?
«Твин Пикс», 15 серия: Бульвар Твин Пикс, или Лифт на второй этаж
Дэвид Боуи, конечно, не вернулся — но Джеффрис на месте: хоть он и принял форму пара, выходящего из некого сюрреалистического чайника.
«Твин Пикс», 16 серия: Без стука, без звука
И пока мы несемся к развязке по Внутренней Империи, проезжая мимо Малхолланд Драйва, в баре Roadhouse для нас поет Эдвард Луис Северсон III, более известный миру как Эдди Веддер, лидер Pearl Jam.
Твин Пикс, где я не буду никогда
Тайны, тайны, тайны, выхода из которых нет, а любая попытка их раскрыть оказывается смехотворной. Купер теряет себя — он даже не знает, где он и какой на дворе год. Исхода нет.
«Твин Пикс», 8 серия: Индивидуальное сознательное
Тут Линч ушел в отрыв, сделав, наверное, самый необычный эпизод телесериала в истории телевидения — «Gotta light?» («Огонька не найдется?»). Отказавшись что бы то ни было рассказывать, он предпочел показывать: в этом сюрреальном действе есть и смысл, и связь со всем остальным сериалом, но при этом оно может восприниматься как вполне самостоятельное произведение искусства, не требующее никакой предварительной подготовки.
«Твин Пикс», 9 серия: Реальность, данная в сновидениях
У нас в руках лишь фрагмент правды, и для того, чтобы найти тех, у кого есть дополнительная информация, придется приложить немало усилий. Это верно не только для «Твин Пикса», но и, вообще, для жизни.
«Твин Пикс», 10 серия: Этюд в бархатных тонах
«Я мечтаю о том, чтобы попасть в место где все началось, в ту звездную ночь, где все началось». Об этом мечтаем и мы — но что же будет, если не будет звезд и останется только тьма?
«Твин Пикс», 11 серия: Сны, пироги и воронки
Линч обладает невероятным талантом писать кадры словно в технике сфумато: не только совы не то, чем кажутся, но даже самые заурядные кадры леса, придорожного кафе или ночного светофора, словно светятся скрытым в дымке внутренним злом, угрозой и опасностью.
«Твин Пикс», 12 серия: Не разговаривайте с незнакомцами по телефону
Дайан вводит координаты, увиденные ею на трупе библиотекарши Рут. Конечно, они ведут в Твин Пикс.
В Америке Линча все пути ведут именно туда.
«Твин Пикс», 13 серия: Песня слышится и не слышится
Линч обожает эти игры. Ему нравится давать зрителям почувствовать, будто они держат все под контролем. Потому что на самом деле все под контролем у режиссера. В любой момент он может просто перевернуть стол и начать играть по совсем другим правилам.
«Твин Пикс», 14 серия: Снятся ли великанам парижские кофейни?
Беллуччи произносит сакраментальную заглавную фразу о снах: We are like the dreamer who dreams and then lives in the dream. But who is the dreamer?
«Твин Пикс», 15 серия: Бульвар Твин Пикс, или Лифт на второй этаж
Дэвид Боуи, конечно, не вернулся — но Джеффрис на месте: хоть он и принял форму пара, выходящего из некого сюрреалистического чайника.
«Твин Пикс», 16 серия: Без стука, без звука
И пока мы несемся к развязке по Внутренней Империи, проезжая мимо Малхолланд Драйва, в баре Roadhouse для нас поет Эдвард Луис Северсон III, более известный миру как Эдди Веддер, лидер Pearl Jam.
Твин Пикс, где я не буду никогда
Тайны, тайны, тайны, выхода из которых нет, а любая попытка их раскрыть оказывается смехотворной. Купер теряет себя — он даже не знает, где он и какой на дворе год. Исхода нет.
Журнал «Сеанс»
«Твин Пикс», 8 серия: Индивидуальное сознательное
Если представить себе ситуацию, в которой человеку нужно за час объяснить, кто такой Дэвид Линч и какое кино он снимает, сложно найти что-то лучше, чем восьмая серия нового «Твин Пикса». Это сверхконцентрированный и дистиллированный Дэвид Линч, не в меру…
❤3🔥2👏1