На днях ознакомился наконец с мемуарами Дмитрия Ивановича Абрикосова (дипломат из купеческой семьи, с 1916 г. в посольском корпусе Токио, был известен как «последний посол Старой России»), которые до сих пор являются наиболее важными источниками личного происхождения о русской эмиграции в Японии. Сочетание остроумия и искренности очень уж подкупают. У него находим также примечательные наблюдения об учебных заведениях (а эту тему мы любим: 1 и 2) Германии и Англии, которые он всё норовит сравнить с российскими.

О Гейдельбергском университете (основан в 1386 г., имеет 56 лауреатов нобелевки) он пишет: «Они (студенты – прим.) постоянно собирались на разнообразные празднества, носили средневековые костюмы, распевали патриотические песни и пили огромное количество пива. Дуэли на рапирах были по-прежнему очень популярны, отчего лица студентов были покрыты шрамами, которыми они очень гордились. Вечерами студенты сходились в пивном погребке, где хорошо проводили время, что значило для них выпить столько пива, сколько смогут, и пощипать толстых девушек-официанток, величаво проплывавших между столами, надев по кружке пива на каждый палец руки…Тем временем я спрашивал себя: кто же лучше, российские студенты с их политической борьбой или немецкие с их пивом и дуэлями?»

О Гёртон-колледже (первый женских колледж в Кембридже, до сих пор это учебное заведение является приоритетным для особ династической крови: нынешняя королева Дании Маргрете II и японская принцесса Хисако оканчивали именно его): «Ректор, строгого вида женщина, познакомила нас с правилами поведения в колледже, которые, к нашему изумлению, оказались весьма суровыми; если девушка нарушала одно из правил дважды, ее просили покинуть колледж. Студентки не могли приглашать в свои комнаты гостей в отсутствие наставницы. Когда ректор сообщила нам, что в девять часов вечера все девочки должны быть дома, я спросил, как за этим можно проследить. На это она мне ответила, что каждая студентка должна расписываться в специальном журнале. Помня все те трюки, которые были приняты в нашей гимназии для обмана учителей, я возразил, что они могут расписаться одна за другую. Ректор окинула меня с головы до пяток пристальным взглядом и произнесла с негодованием: «Это было бы ложью!». Я счёл необходимым промолчать и представил, что наши девушки-студентки сказали бы о таком режиме и сколько митингов было бы созвано для протеста против такой «тирании».

Когда Гражданская война становится тотальной II

«Аэропланы летят – чьи? Наш или не наш? Да мы-то чьи?»

Для понимая: первая часть.

До того, как большевики меняют характер войны, в среде гражданского населения продолжается обычная жизнь. К примеру, в момент боёв с V Красной Армией в Казани проходили киновечера в театре «Электра», в цирке «нон-плюс-ультра» продолжались масштабные представления. Эта провинциальная обыденность очень удивляла и возмущала чехословацких легионеров. По свидетельству Й. Мехуры у многих легионеров сложилось впечатление, что их кровавые бои с большевиками были лишь интересным времяпрепровождением для будней казанцев. К. Терингл вспоминал эпизод, как во врем боёв за д. Воробьёвка на середину фронта вышли женщины собирать малину, на просьбу уйти они начали кричать, что зимой у них «не будет к чаю никакого варенья и, вообще, чёрт бы побрал всех чехословаков». О том же писал и Ф. Лангер: «Они несли нам еду, спирт и тому подобное. Они думали, что сейчас эти чехи наедятся, напьются, и пойдут за них умирать». Конечно, эти воспоминания нельзя анализировать в отрыве от последующей рефлексии, когда отношения между легионом и А. В. Колчаком будут в высшей мере напряжёнными, но в них была доля правды.

В первые дни военных столкновений с V Красной Армией в газете будет напечатано анонимное письмо матери: «Смотришь и благословляешь из своего окна этих дорогих крестоносцев, идущих сражаться туда, где уже сражается и мой единственный двадцатилетний сын… А параллельно по тротуарам видишь другую картину. Идут обыватели. Здоровые мужчины в воротниках, с папиросами, в пиджаках, френчах, котелках и фуражках… и, кончая рабочей блузой. Идут в одиночку и группами, с барышнями… идут спокойно, шутят, посмеиваются, как будто бы ничего не случилось. И много их… А родной город терпеливо стоит и страдает великой скорбью…».

Окончательный слом происходит только в момент начала бомбардировки города. Тотальное уничтожение городских кварталов красной авиацией оставит весомый след в жизни горожан. Радикализация и интеграция в конфликт гражданского населения, по сути, начинается именно тогда: «Жертвами этих цивилизованных варваров являлись большею части дети, женщины и старики со старухами. Как сейчас помню неподдельное горе моей знакомой вдовы – матери, дочь которой шедшая на свой заработок – репетиторский урок, которыми она кормила и свою старуху мать, - была убита одним из бомб, сброшенных с аэроплана рукой культурного варвара…»; «Нет дня, чтобы кого-нибудь не хоронили. Всё время слышен грохот пушек, часто над городом летают аэропланы и бросают бомбы»; «Аэропланы сбрасывали бомбы… Я прятала детей в картофельный подвал, то просто в средней комнате под стол, на который клала подушки на тот случай, если штукатурка посыплется».

Газетная хроника пестрила новостями об обстрелах гражданских судов. 30 августа «Народное дело…» уведомляло о гибели женщины, четверых раненых и одного контуженного в ходе атаки красной авиации на пароход «Крестьянин». Газета «Новое Казанское слово» в специальной колонке «Дети» акцентировала внимание читателей на риске детского восприятия бомбардировок, одна из опрошенных девочек вспоминала: «…я так испугалась… вдруг все дым-дым и б-бах! – она лопнула! А пули-то так и посыпались как свечки…». Другая девочка делилась: «А я на улице видела – солдат лежит. А кругом-то всё кровь, кровь! Вот столько кровищи!».

Красноречиво о деперсонализации нонкомбатантов (из-за условий развернувшейся гражданской войны) свидетельствует воспоминание К. Н. Боратынской. В ходе очередного налёта, она вспоминала: «Аэропланы летят – чьи? Наш или не наш? Да мы-то чьи? Это восклицание было так характерно для того времени, что среди всеобщего ужаса на минутку всех развеселило. Очень многие не знали, чьи они».

«Legio Patria Nostra»

Много было написано о том, как неподготовленные солдаты сталкивались с ужасом Первой Мировой войны. Неподдельный страх вызывали простые образы тяжёлой артиллерии, ядовитого газа или авиации. Доселе невиданные изобретения изображались как инфернальные создания, способные сокрушить весь род человеческий (об этом - https://xn--r1a.website/SlovaConflicti/9).

Особый интерес «адаптации» к новым условиям вызывают колониальные отряды Французского Иностранного легиона. Вот классическую ситуацию описывает в своей книге М. Хейстингс: «Французские колониальные войска, чернокожие сенегальцы, которых послали в диверсионную атаку на британском фланге, были так напуганы газом, что застрелили собственных офицеров и поспешили вернуться в тыл. Там они укрылись на складах и пунктах первой помощи, где несколько часов грабили и насиловали медсестёр». А случаи полной дезорганизации после массового обстрела немецкой артиллерией и вовсе казались обыденностью.

Вот читаю заметки любимого эсера В. И. Лебедева. Он на службе в легионе с 1914 г., дослужился до лейтенанта, вскоре становится лидером русского волонтёрского республиканского отряда численностью чуть более сотни человек. В его заметках много любопытных зарисовок (к примеру, как русские волонтёры познакомили французов с банями), в том числе и о «цветных отрядах». По его мнению, спаги или арабы стояли по сравнению с сенегальцами на «высокой степени развития», особенно арабы, т.к. они «пользуются в Алжире многими благами культуры и свободного политического режима». Но и с ними происходили чудные эксцессы….

В госпитале отряд Лебедева познакомился с милейшим арабом Муссой Али Бен Синуси. Старый красавец, кавалерист, кумир местных дам, прибывший из-под Ипра, он быстро завоевал симпатии всего отряда. Казалось невозможным, чтобы этот добрый человек мог кого-нибудь обидеть. Но в один прекрасный день, уступая общим просьбам, Мусса рассказал о своих подвигах:
«Подобравшись, как хищный зверь, спаг короткими, секущими жестами показывал, как он «резал немецкия кабеш» (головы). А отрубил он их… четырнадцать. Глаза его горели, он прыгал во все стороны, издавая гортанные звуки и ловко рассекая воздух правой рукой. Окружающие и не рады были. А потом стих, улыбнулся и превратился в доброго, важно-наивного ребёнка».

Генерал французской армии, брат руководителя РСФСР, приёмный сын М. Горького, советник Колчака и представитель де Голля.

На днях обсуждали со знакомыми мой крайний пост про Французский Иностранный легион и внезапно вспомнили про, пожалуй, самого обделённого вниманием его представителя – Зиновия Алексеевича Пешкова (Свердлова).

Жизнь этого персонажа видится безумной до предела. Он действительно являлся братом Якова Михайловича Свердлова (председатель ВЦИК) и крестником Горького. С Горьким они будут очень близки, в телеграммах писатель очень тепло отзывается о «Зине», дразня его «вечным воякой», «арабом» и «генералом» (а ведь Зиновий действительно им станет).

В период Первой Мировой войны он отправляется добровольцем во Французский Иностранный легион. В 1915 г. Зиновий теряет в бою руку, В. И. Лебедев запишет об этом: «Тут же был ранен Зиновий Пешков, приемный сын М. Горького, произведенный перед тем на фронт в капралы. Пробежав со своей командой несколько шагов, он очутился перед проволочными заграждениями, которые были быстро перерезаны и пройдены под страшным неприятельским огнем. У самих немецких траншей он заметил наставленный в упор пулемет и, едва объяснив людям, что пулемёт во что бы то ни стало должен быть взят, упал на землю. Когда Пешков пришёл в себя, атака прошла далеко вперёд, и он, чувствую полную неспособность двигать рукой, пополз обратно в траншею… Руку, раздробленную несколькими пулями, в виду начавшейся гангрены пришлось отрезать».

Сам Зиновий вспоминал: «Шёл я назад с километр, без всякой перевязки. По дороге видно множество немецких пленных… Когда я проходил мимо их, держа свою окровавленную руку, они мне улыбались, не то дружески, не то заискивающе, и козыряли… Кое-как меня перевязали и отправили пешком в Акр. Идти туда – километра 4. С ужасом я заметил, что рука вспухает, стала серой, начинает наполняться газом. Наконец добрался я в сильном жару до Акра. Там перевязали меня вторично и уложили. Ночью опять открылось кровотечение. Вся постель подо мной совершенно промокла. Крови потерял столько, что голова кружилась – я чувствовал, что умираю. Звал на помощь, но никто не подходил: раненых нахлынуло множество, и персонал справлялся, как мог. Был уверен, что умру».

В Гражданскую войну он станет советником Колчака от Франции. Как иронично заметил кто-то в одном из тематических постов: «Таким образом, в России сложилась курьёзная ситуация – верховный пост в большевистском правительстве занимал Яков Свердлов, а «серым кардиналом» Белого движения был его родной брат Зиновий». Конечно, про «серого кардинала» сказано слишком, но доля правды в этом есть. Успеет он побыть и свидетелем страшного «Русского исхода» на Юге России.

В 20-х годах Зиновий участвует в военных кампаниях в Марокко. В письмах к Горькому он с горечью писал о русских эмигрантах в легионе: «Старый подполковник еще Императорской Армии служит простым капралом. Он был несколько раз ранен и контужен. Тяжело ему, но он стойко несет свою службу. Предлагал ему облегчить его судьбу, он не желал никаких послаблений, - представил его в сержанты - хочу надеяться, что пройдет, очень мне больно смотреть на этого почти старика, гнущегося под тяжестью ранца. Как только могу, показываю ему свою симпатию, но ему от этого не легче, я думаю. Он суров и никогда не улыбнется, но на меня иногда ласково глядит, и меня это трогает. Нелегка эта служба командира в Легионе, но иногда получаешь большое удовлетворение, когда видишь, что в чем-то помог человеку».

В 1940 г. Зиновий вступает во французское сопротивление. С конца 1941 г. он на службе в Южной Африке, состоит в постоянной оперативной переписке с де Голлем. Послевоенная судьба в качестве посла от Франции отправляет его то в Китай, то в Японию, то на Тайвань.

В общем, судьба, заслуживающая экранизации. На данной момент на русском языке целых ноль специальных работ, посвящённых этой неординарной личности. Чего уж говорить, если до сих пор никто так и не перевёл на русский язык его мемуары…

Как конфедерат северянина спасал

2 июля 1862 года. Второй день сражения при Геттисберге, переломной битвы Американской Гражданской войны. Лейтенант Джеймс Джексон Пурман и его лучший друг сержант Джеймс Милтон Пайпс, в составе своего полка, удерживают контроль над Уитфилдом. Ситуация на участке фронта крайне тяжёлая, в течение первых двух часов все полевые офицеры полка были убиты, южане заходили в окружение с трёх сторон. Под сильным натиском противника их пенсильванский полк начал беспорядочно отступать.

Два друга остановились на передышку возле крупного валуна. Силы конфедератов были уже совсем близки, их силуэты были видны в лесу. Как только они решили продолжать бежать их окликнул сослуживец Джон Бакли, лежавший раненый на земле. Пурман и Пайпс быстро подобрали его и спрятали между камнями.

Они вновь бросились бежать, но их тут же настигает отряд южан. Опасаясь пленения, они ринулись в разные стороны. Вражеская пуля раздробила Пурману голень, он с криком рухнул среди пшеницы. Пайпс также был ранен в ногу, однако он смог уйти с поля боя, используя винтовку в качестве костыля.

Пурман смог затеряться в пшенице. Пролежав так всю ночь, он осознаёт, что он заперт между пехотными линиями (пенсильванским и вражеским 24-м полком Джорджии), единственное, что его защищало – это стебли пшеницы и неровности поля. Внезапно Пурмана окликнул раненный мичиганец, прося воды. Пурман бросил в его сторону свою флягу. Как только мичиганец начал ползти к ней – его сражает пуля. Как будто бы этого было мало, Пурман тут же получает второе ранение, уже в другую ногу. Палящее солнце, накрывающая жажда и раны ухудшали состояние застрявшего лейтенанта. К тому же, позиции Конфедератов были предательски ближе Союза.

Вскоре, Пурман разглядел солдата в сером. «Я дважды ранен и умираю здесь. Не принесете ли вы мне флягу воды?» - крикнул он своему противнику. Конфедерат крикнул в ответ, что он боится, что пенсильванцы сосредоточат на нём огонь, сочтя его мародёром. Пурман предложил безопасный маршрут: «Проползите сквозь спутанную пшеницу, вас не увидят с нашей стороны».

Солдат Конфедерации (им был лейтенант Томас П. Оливер), пополнив флягу в Плам-Ран, начал свой опасный путь к Пурману. Когда Оливер добрался до Пурмана, он дал ему, по словам северянина, «самую сладкую воду», которую он когда-либо пробовал. Пурман залез на спину южанина, и они поползли тем же путём, которым прибыл Оливер. Северянин, потеряв уже достаточное количество крови, теряет сознание и его тело сползает на землю. Оливер в одиночку уползает на свои позиции. Казалось бы, для большинства солдат это стало бы концом истории, однако Оливер вновь наполняет флягу, затем вновь ползёт к Пурману. Плеснув водой в лицо пенсильванца, чтобы привести его в чувство, он кладёт его на спину и ползёт к позициям Конфедерации. Южанин кладёт Пурмана возле дерева, окутывает одеялом, оставляет воду и печенье. Затем Оливер возвращается на фронтовую позицию, ведь пенсильванцы поднимают атаку на позиции Джорджии. Поле, где недавно лежал Пурман, превращается в месиво от ядер и пуль. К вечеру – конфедераты отступают.

Пурман экстренно доставляется в больницу, где ему ампутируют левую ногу. Лейтенанта отправляют в дом Сэмюэля Уитероу в Геттисберг для выздоровления. Там о нём заботится дочь Уитероу Мэри. Они влюбляются друг в друга и вскоре женятся.

Пурман и Пайпс были награждены медалями почёта за спасение Джона Бакли. Однако война закончилась только для Пурмана. Пайпс воюет до 1864 г., в бою при Римс-Стейшен он теряет свою руку; Оливер воюет до самого конца, он даже поприсутствует на капитуляции генерала Ли в здании суда Аппоматтокса в 1865 г.

После войны Пурман делает успешную академическую карьеру, обзаведясь крупными связями. Через членов палаты представителей и сенаторов он находит своего спасителя и между ними завязывается многолетняя переписка. Увидятся они вновь только в 1907 г. во время встречи ветеранов войны в Ричмонде, где Пурман представляет своего друга и спасителя президенту Теодору Рузвельту.

Продолжая тему российско-американских отношений

Летом 1917 г. Борис Александрович Бахметев, после длительных раздумий, принимает предложение стать послом Временного правительства в США. Несмотря на его антибольшевизм и искреннюю поддержку белых правительств – многие белые мемуаристы будут незаслуженно обвинять его в пособничестве советам (не только из-за политического прошлого Бахметева, но и из-за его крайнего скептицизма относительно возможного «воскресения России»).

Как бы там ни было, намеченный им курс американо-российских отношений хорошо отображал бродившие настроения в среде образованной интеллигенции того времени:
«…моей важнейшей идеей относительно Америки было то, - вспоминал он, - что можно было назвать мечтой или глубоким убеждением, которое сформировалось ещё в то время, когда я был там в составе военной миссии, работавшей по заданию Центрального военно-промышленного комитета. Это была мечта работать для будущей российско-американской дружбы.
Я был абсолютно уверен, исходя из моих прошлых контактов с Соединенными Штатами и исходя из общих принципов, что тесные связи между Соединенными Штатами и Россией были делом огромной важности для обеих стран и вполне естественным делом. Оба народа – русские и американцы – населяют континенты с обширными пространствами, сравнительно редко населенными и представляющими огромными возможностями для будущего развития. Обе страны достигли того, что может быть названо их естественными границами. Поскольку океаны и моря были достигнуты и исключая не национальную – империалистическую политику – некоторых царей, я был уверен, что люди не хотят никакого территориального расширения. Все, чего они хотели, был мир и возможность повышать своё благосостояние, получать образование и т.д.
Мир, на самом деле, был высшей необходимостью для русских людей, и в этом их национальные устремления были параллельны искреннему стремлению к миру, которое всегда было свойственно американскому народу».

С огромным успехом проходили выступления Бахметева в Конгрессе. Российский посол говорил о приверженности русского народа к демократии, о силе коалиционного правительства, речь Бахметева постоянно прерывалась бурей аплодисментов. «Когда я сказал «ни при каких обстоятельствах мое правительство не заключит сепаратный мир», вся палата разразилась аплодисментами. Я никогда не видел такой овации за всю свою жизнь» - писал он впоследствии.

Естественно, что США, по окончании Гражданской войны, оставались крайне привлекательным местом для тысяч и тысяч эмигрантов бывшей Российской империи. В отличии от Европы и, уж тем более, Азии, в Америке было какое-то невероятное количество успешных самородков. Помимо всем известных «технарей» И. И. Сикорского, Г. А. Ботезата, А. М. Картвели, А. Н. Прокофьева-Северского, В. К. Зворыкина, С. П. Тимошенко и др., можно вспомнить и огромное количество деятелей гуманитарного фронта: М. М. Карпович (Гарвардский ун-т) и Г. В. Вернадский (Йельский ун-т) – основатели американской русистики; Георгий (Юрий) Александрович Ленсен (Ун-т штата Флорида) – возглавил кафедру востоковедения; С. Г. Елисеев – создал и возглавил в 1930-е гг. в Гарварде крупнейший научный центр синологии и японоведения; А. А. Беннигсен – сформировал школу американских специалистов по мусульманству советской России; М. И. Ростовцев (Висконсинский и Йельский ун-ы) – историк и археолог, президент Американской исторической ассоциации; П. А. Сорокин (Гарвардский ун-т) – социолог; барон П. А. Будберг (руководитель кафедры востоковедения Калифорнийского ун-та в Беркли) – специалист по сино-алтайским языкам, ранней истории китайской культуры и классической письменности.

И это мы ещё оставляем за скобками многочисленных деятелей культуры.

Две Смуты – одна проблема

Ситуация, когда обе стороны в войне состоят из соотечественников, не имеющих отличий во внешнем виде, вынуждает искать новые способы опознавания «свой-чужой».

В период Смутного времени общей практикой стало использование ясачного крика. Зачастую это было слово, отвечавшее на вопрос «Ты чей?» («Царёв», «Царёв-Государев», «Сергиев»). К примеру, когда в мае 1605 г. под Кромами служилые люди подняли мятеж против Годунова, они стали кричать «Да здравствует царь Дмитрий!», их противники, мечась по лагерю, собирались с возгласами «Фёдор!». А на второй день московской битвы с Ходкевичем в 1612 г. клич «Сергиев!» (защитники Троице-Сергиева монастыря взяли себе за ясак «Сергиево имя») стал сигналом для общей атаки войск Первого и Второго ополчений. При Добрыничах русские всадники Бориса предпочли кричать «полевое слово» служивых немцев своего войска – «Hilf Gott!».
Отличие по хоругвям ситуацию не облегчало. Лжедмитрий I, как и законный царь, воевали под знамёнами двуглавого орла, а полковой стяг князя Пожарского содержал тот же сюжет, что и одно из знамён гетмана Сапеги («Иисус Навин на коленях перед архангелом Михаилом»). Столкнувшись с проблемой неразберихи – Лжедмитрий, в сражении при Добрыничах, приказал своим всадникам из числа «москвитян» надеть поверх доспехов белые рубахи.

Абсолютно аналогичная проблема возникла в 1918 г. Красная Армия большевиков и Народная армия Комуча подверглись почти идентичной демократизации: старые знаки отличия были запрещены, национальные символы – запрещены, старые обращения – запрещены, основной символ – красный флаг. Униформу они также имели идентичную (царская форма из интендантских складов). К середине лета народоармейцы начнут надевать белые или георгиевские повязки для отличия, но работало это не всегда.
В этом смысле, моя любимая история – как кадет А. П. Еленовский к своим суп вёз. Еленовскому, вместе с вооружённым товарищем и крестьянином-кучером, необходимо было доставить суп для роты, стоявшей в заставе на берегу Волги. Полковник, отправивший отряд в путь, снабдил их картой, указав перед этим маршрут (как оказалось, неверный).
Благополучно проехав нужную дорогу – отряд беспрепятственно въехал в деревню Хрящевки. На удивление, деревня была прямо забита солдатами, чем дальше отряд продвигался вглубь деревни, тем больше становилось солдат. С реки несло небольшим туманом, и в стоявшей мгле рассмотреть, кто был кем, было трудно. В это время с возницей поравнялось трое крестьян, один подошёл вплотную и, пристально посмотрев, спросил: «Ребята, вы белые?», «Да, белые», — ответил кадет, «Так это кругом все красные» – сказал ровным голосом крестьянин, и все трое не задерживаясь пошли своей дорогой. «От такого приятного сообщения у меня отнялся дар речи, - вспоминал Еленовский, - и я только с растерянным видом озирался по сторонам, а мой компаньон крепче зажал винтовку в руках. К счастью, нам попался возницею хороший крестьянин. Он на эти вести никак не реагировал и продолжал медленно ехать по дороге».
Только хладнокровность кучера спасла их жизни, они спокойно выехали из деревни через овраг. Как только пережитое почти забылось, и они все весело принялись шутить, длинные тени деревьев зашевелились. «Красный разъезд» - подумал кадет, опять сделалось страшно и грустно. Возница остановилась. Беспомощно они наблюдали как тени медленно приближались, скоро уже можно было разобрать, что это не всадники, а пешие люди и их довольно много. «Красные разведчики» - вновь подумал Еленовский. Но в этот самый момент, выйдя из темноты на светлую сторону, «во всем своем величии перед нами предстали деревенские бабы. Стало немного неловко».
Пережив весь спектр эмоций – отряд возвращается к своим только в двенадцатом часу ночи. Направившись к полковнику, они думали, что он их похвалит за проделанную блестящую разведывательную работу. «Но он нам только сказал, что перепутал дорогу, и предложил, пополнив запасы супа, отправляться снова в путь — теперь уже по правильной дороге. Мне что-то путешествовать с супом больше не хотелось…».

Страх военного столкновения

Многие наверняка хоть раз слышали про «эффект СЛЭМ’а» (сформулированный генералом С. Л. Э. Маршаллом в период Второй Мировой войны), который гласит, что в период военных действий всего 25% солдат психологически готовы вести огонь по противнику, когда как остальные 75% оказываются в бою пассивными наблюдателями. Хотя только ленивый не критиковал методологический подход Маршалла – ряд историков и макро-социологов воспользовалось тезисом для более пристального изучения подобных прецедентов.

Особенно остро проблема нежелания воевать с противником наблюдается в период внутренних конфликтов. В великолепном фильме «Геттисберг» 1993 г. приводится примечательный диалог, когда один из офицеров предупреждает полковника Д. Чемберлена: «За солдатами нужно присматривать, некоторые только заряжают и совсем не стреляют из ружей. Некоторые возвращаются домой с 7-8 пулями в стволе». На самом деле это отнюдь не выдумка режиссёра. К примеру, 90% собранных мушкетов на поле при Геттисберге были заряженными, причём половина из общего числа были заряжены двумя или более патронами.
Генерал армии Союза Улисс С. Грант описывая печально известную битву при Шайло вспоминал, как мотивированные новобранцы «посыпались» от первого же удара конфедератов. Около четырёх-пяти тысяч солдат беспорядочно отступило в тыл, спрятавшись у берега реки.
Во время Второго Мерфрисборо генерал Нейтан Форрест («Мясник из форта Пиллоу») был вынужден застрелить своего знаменосца, который в панике побежал в тыл. Форрест пригрозил расстрелом всем тем, кто откажется идти в наступление. Только после этой ужасающей картины солдаты пошли на позиции Союза.
Во многих военных отчётах Севера и Юга офицерам, во избежание массового дезертирства, советовалось ставить позади «зелёных» частей вооружённых саблями или штыками солдат.

В период Гражданской войны в России наблюдалась точно такая же картина. К примеру, В. О. Каппель жаловался, что роль огромного числа мобилизованных была нивелирована их психологической неподготовленностью, из-за чего ему постоянно приходилось ориентироваться на небольшое мотивированное боевое ядро.
В августе 1918 г. белые артиллеристы, расположенные на Верхнем Услоне, намеренно испортили свои орудия, дабы разойтись с фронта по деревням. В этот же самый день разбежались по домам мобилизованные Левого фронта Волги, оставив наедине с V Красной Армией одну роту чехов.
Комиссар III Красной Армии с горечью вспоминал, как мобилизованные уральские крестьяне отказывались вступать в армию, указывая на присутствие во вражеских частях своих родственников и односельчан.
Во время Контрнаступления Восточного фронта РККА летом 1919 г. один из отрядов красной дивизии К. А. Неймана отступил в тыл, аргументируя это нехваткой огнестрельного оружия (предварительно они это оружие сами и утопили).

Прошли времена «Великого кошачьего побоища», и скоро «братья наши меньшие» воспринимались уже как боевые товарищи, чья судьба волновала немалое количество солдат и офицеров. Как хорошо показала на примере Гражданской войны в Америке Марси Сакс – животные быстро начинают играть для солдат роль инструмента психологической разрядки, подавляя агрессивные эмоции, вызываемые ужасом войны.

К примеру, Генри Маршалл с неподдельной грустью писал своей матери и сестре о том, как он не может взять с собой кошку и её выводок игривых котят, к которым он привязался во время зимней расквартировки. Маршалл выразил свою меланхолию по поводу предстоящей разлуки и окончания «веселья и смеха», которые кошки дарили ему и его товарищам. Его письмо от 13 марта начиналось словами: «Я потерял часть своей семьи».
Эбен Фиске так описывал свой рисунок в блокноте: «Портрет моей кошки, она была у меня четыре месяца в армии. Она не боялась ни лошадей, ни орудий, ни шума. Раньше была со мной на заставе и постоянно мурлыкала, пока спала у меня на руке. Я отправил её домой в качестве больного солдата».

Гарри Киффер вспоминал: «Любые домашние животные… пользовались большим уважением, и счастлив был всякий полк, у которого была ручная ворона, белка, енот или даже котёнок».
Рота «К» Тринадцатого пехотного полка Массачусетса обзавелась личным беззубым старым псом «Капралом», который несмотря на преклонный возраст, выглядел невероятно счастливым и весёлым.
«Маленький Джим», терьер, принадлежавший сержанту Кесиллу из 150-го пехотного полка Пенсильвании, очень нравился всем солдатам. Во время марша все подхватывали его и катали на руках, «гладили его и разговаривали с ним, как с ребёнком».
Во время сражения при Ресаке артиллеристы услышали жалобный крик котёнка, который беспомощно сидел прямо на линии огня. Один из канониров перепрыгнул через бруствер и спас котёнка. «Ресака» (так они его прозвали) оставался в полку до самого конца войны, его часто можно было увидеть гордо восседавшим на плече у артиллериста.
Майор Джордж Уорд Николс наблюдал, как солдаты «усыновили» осиротевшего козлёнка. В иных частях, помимо собак и кошек, он отмечал енотов, петухов, ослов и пр.

Генри Пек с горечью писал своей супруге об одном офицере, у которого был «большой кот, которого он носил на руках». Увидев домашнее животное, он почувствовал ностальгию по своей собственной собаке: «Мне бы хотелось, чтобы [он] был со мной… Я мог бы на ночь укутать его тёплым одеялом…».
Нередко солдаты останавливались, чтобы похоронить своих любимых питомцев. Члены 24-го полка Массачусетса похоронили свою казарменную кошку со всеми формальными почестями: они поместили тело в ящик, навесили на него маленький американский флаг, спели гимн и похоронили среди почетного караула, а «плачущие небеса» придали процессии соответствующий тон.
Когда «Салли», терьер 11-го добровольческого полка Пенсильванцев, был смертельно ранен при Хэтчерс-Ран – солдаты хоронили его прямо под неприятельским огнём, «так сильно они привязались к бедному животному, которое так долго разделяло с ними утомительные марши и опасные битвы».

Неудивительно, что одной из самых популярных песен о гражданской войне стала «Poor Kitty Popcorn» Генри Клэй Уорка, посвящённая «верной кошке», которая осталась одна после смерти своего хозяина. Песня принимает мелодраматичный характер, рассказывая о блужданиях кошки по прериям, посреди проливной бури и северного ветра, пока «одна, среди тьмы, она не испускает своё последнее «Мяу!».

Окопная религиозность и Мировая война

«Окопная религиозность» абсолютно обыденная вещь для военных столкновений. К примеру, одним из самых распространённых мистических сюжетов (причём для всех фронтов) становится явление «белой дамы». Православная церковь безуспешно пыталась бороться с неканоническим отождествлением «белый дамы» с Богородицей, но все попытки оказались тщетными. К примеру, накануне битвы под Августовым сентября 1914 г. на небе появилась Божия Матерь с младенцем Иисусом на руках, одной рукой она показала на Запад, затем видение преобразилось в большой крест и исчезло. Синод завёл специальное дело, которое, в конечном итоге, окончилось принятием явления Богородицы с дальнейшим чувствованием в храмах Августовской иконы.
Видения Богоматери продолжались на протяжении всей войны. В феврале 1915 г. в Москве даже распространился слух, что видения возникли вследствие запуска немцами специальных ракет, рисовавших в небе Богоматерь с целью напугать русские войска и остановить их наступление.

Конечно, зачастую причиной подобных явлений оказывался травматический психоз, сопровождаемый галлюцинациями, обманами зрения и слуха. Например, нередки были свидетельства снисхождения к французским солдатам духа Жанны д’Арк, которая благословляла воинов перед боем. Один из немногих выживших после обстрела минами-иприта вспоминал, как его выводила с поля боя «Дева Жанна, указывая безопасный маршрут». Такие же свидетельства имели место во время сражения при Марне 1914 г.

Как бы там ни было, мейнстримное мнение таково, что эти «видения» имели преимущественно «рукотворную» суть. Наиболее иллюстративная картина – это «Ангелы Монца». Дело в том, что 29 сентября 1914 г. писатель Артур Мейчен написал короткий рассказ в лондонской Evening News – «The Bowmen», которая рассказывала о явлении солдатам британских экспедиционных войск под Монсом святого Георгия с войском лучников Старой Англии, которые осыпали немцев дождем стрел. И хотя произведение Мейчена имело все признаки литературного вымысла, огромное число людей решило, что автор описывает реальные события. На протяжении всей войны «чудо» обрастало дополнениями, одни библейские персонажи заменялись другими, лучники превращались то в ангелов, то в рыцарей. Естественно, что эта история оказалась очень хорошо конвертируема в пропагандистский ресурс.
Дэвид Кларк также указывал на широкие слухи в русской армии о явлении призрака генерала Скобелева в белой форме и верхом на белом коне. Эти слухи «загадочным» образом начинали циркулировать в самые удачные моменты непосредственной опасности и около панической ситуации на фронте.

Абсолютно аналогичная ситуация была и с мифом о Жанне д’Арк. На протяжении всей войны будут напечатаны сотни тысяч листовок, рекламных объявлений, сберегательных марок с изображением портрета Орлеанской девы. В 1916 г. даже выходит фильм «Joan the Woman», повествовавший не столько о Жанне, сколько о британском солдате, который погибает на поле брани, вдохновившись историей национального героя Франции. Неудивительно, что французские солдаты в своих рассказах обращались к самой известной и тиражируемой фигуре.