В продолжение.

Немного о личном опыте, на примере моей семьи в Уфе. То, что в Москве было другое снабжение и другое качество потребления я почувствовал сразу же, во время своего первого посещения столицы в 5-6 летнем возрасте (1986 или 1987 г.). Там и «Фанта» и «Пепси-кола», и сосиски на ВДНХ. Мой папа говорил, что первый раз выпил «Колу» только в 1970-х гг. (подростком), когда ему мама привезла бутылку из Чехословакии.

Помню как мне тетя привезла из Москвы поллитра апельсиного сока и он показался очень вкусным. Что ж, чтение Марселя Пруста и психологов помогают понять причины такой ностальгии. Дело ведь тут не в «супервкусности» сока, а в гармонах и детстве.

Пустые полки в советских магазинах (в Уфе) я помню прекрасно. Нет ничего, кроме зеленых помидоров в банках. И это в разгар лета. Все продавцы на месте. Занимаются своими личными делами.

Вот приехали мы в 1990 г. с родителями с отдыха в Крыму (с тех пор я там и не был), бабушка и дедушка уехали в небольшой Бирск (100 км от Уфы), к родственникам, а еды купить негде. И дома кушать нечего.

Помню и дефицит сигарет, когда нормальные и хорошо одетые люди собирали бычки (окурки), а в малых городах и на селе люди сажали махорку.

Было сложно, но многие адаптировались – кто натуральным хозяйством, кто бартером. И это составляло значительную часть «рабочего времени» мужчин: дедушка (замдиректор автошколы) договаривался с директорами магазинов (им нужны были грузовые машины для перевозок, логистических компаний тогда не было), папе давали пайки (в дочернем предприятии крупного строительного треста).

И еще интересная история. Были знакомые, которые несколько раз в месяц вчетвером (в складчину) ездили на автомобилях до Москвы за продуктами (1350 км). У них была целая отлаженная система обеспечения своих семей колбасой, «Фантой», курами, трусами и чулками.

Это все исторический (первые десять тезисов предыдущего поста) и экзистенциальный опыт. Никаких прямых аналогий с современностью быть не может, они даже вредны для объективного и глубокого анализа, да и для публицистики тоже, порой, слишком натянуты. Но вот сама тема и примеры кажутся мне интересными, по крайней мере, для ознакомления…

Становится все заметнее феномен падения интереса к политике, точнее, даже не к ней, а к каким-либо ожиданиям от политического и военно-политического. Ухудшения – привычны (и весьма вероятны), улучшения – иллюзорны, завершение происходящего пятый год – бесконечно откладывается. Многие все больше интересуются психологией или экзистенциальными аспектами бытия, а не политическим анализом.

Экзистенциальная перенастройка/донастройка себя, работа со своей памятью и воспоминаниями, а также когнитивными способностями – это и есть способ сохранения своего ментального здоровья, в условиях тревожащей/неблагоприятной политической повестки. Без политической жизни (ζῷον πολιτικόν, по Аристотелю) невозможна ни справедливая, ни счастливая жизнь. Но иногда в политике все слишком неблагоприятно и нужно создавать лакуны собственного экзистенциального бытия. Для более спокойного восприятия и для будущего.

I.М. Пруст («В поисках утраченного времени»). Сознательные попытки вспомнить прошлое дают лишь сухую схему. Но случайный сенсорный триггер — вкус печенья, запах старых книг, глоток чая — мгновенно воскрешает внутри нас безопасный мир детства во всей его полноте. Пруст возвращает человеку право на его внутреннее пространство, которое никто не может отобрать или разбомбить. Возвращение в свое детство (к истокам), это важный способ соотнесения себя с тем, что ты есть сейчас (и что хотел тогда), а также сильный источник, актуализирующий работу памяти. Чем старше мы становимся, тем больше вспоминаем свое детство, это неминуемо. Вопрос лишь в том какую форму этому придать, терапевтическую и жизнеутверждающую или же ламинирующе-идеализирующую (хвастливую), за фасадом которой замороженные проблемы и психологические травмы.

2.А. Камю («Миф о Сизифе»): заземление через абсурд. Человек, осознавший абсурдность и жестокость мира обретает колоссальную свободу. Разрешите себе «бунт» против абсурда через проживание простых радостей. Вкусный кофе, прогулка в парке или хорошая книга на фоне катастрофы — это не «пир во время чумы», а манифест вашего права оставаться человеком вопреки хаосу. На этом построено и эпикурейство.

3.В. Франкл («Человек в поисках смысла»). Переживавший нацистский концлагерь Франкл заметил: первыми ломались те, кто верил, что «всё скоро закончится», вторыми — те, кто думал, что «это никогда не закончится». Выживали те, кто фокусировался на своих делах здесь и сейчас, не строя иллюзий.

4.Стоицизм: дихотомия контроля. В нынешних условиях многие испытывают выгорание из-за гигантского бессилия перед масштабными событиями. Эпиктет и Марк Аврелий, Сенека и другие четко делили все на то, что от меня зависит и то, что вне моего контроля. И призывали тратить энергию только на то, что от вас зависит. В полной мере этим советом воспользоваться нельзя, ускользнет перспектива, что для высокотехнологичного мира недопустимо. Тем не менее и сейчас в этих советах есть здравое зерно.

5.Э. Гуссерль. Временное «Эпохе́». Сознательное приостановление всех суждений и оценок. Когда новости или мысли становятся невыносимыми, включите режим «чистого наблюдателя». Перестаньте на 15 минут оценивать события как ужасные, несправедливые или безысходные. Смотрите на мир вокруг предельно объективно, снижайте эмоциональный градус восприятия. Известнейшая книга Х. Арендт «Истоки тоталитаризма» написана сухим и мало эмоциональным языком. Сила духа автора, не только ее незаурядные интеллектуальные способности, в том что она смогла эффективно применить эпохэ и ее книга стала одной из самых читаемых в политологии.

6.Ж.П. Сартр: капсулирование аутентичности. Депрессия возникает, в том числе и из-за сокращения возможностей и ограничений. Сартр предлагал создавать (на полчаса или час) капсулы, в которых человек максимально свободен от внешнего давления. Это может быть изучение редкого языка, рисование, ведение тайного дневника или спорт. Главное — это действие должно принадлежать только вам, без оглядки на то, «полезно» ли это для общества или текущей повестки.

В выходные. Античность. Как аристократический образ жизни в древнегреческих полисах повлиял на социальный и культурный прогресс всей человеческой цивилизации.

Авторы Кембриджской истории Древнего мира пишут: древнегреческие аристократические модели поведения являлись утонченными и более ясно выраженными вариантами общих эллинистических взглядов на мир. Сама среда (общение в центрах небольших городов) характеризовалась агональностью (ἀγών — ключевое понятие древнегреческой культуры, предполагает постоянную конкуренцию и состязательность).

В античной Греции не существовало никаких наследственных титулов (родовитость определялась родословной и обладанием землей). Мужская система координат аристократии, акцент на военной доблести и атлетизме – достаточно хорошо известны. Сюда же нужно добавить и престижное потребление.

Аристотель: показная демонстрация богатства была непременным признаком истинного величия (Никомахова этика, 1123 b). Тут возможны и некоторые аналогии с практикой потлача (раздаривание своего богатства ради повышения статуса) у североамериканских индейцев.

Представители маленьких и небогатых полисов не могли позволить себе того великолепия, которое демонстрировали восточные монархии и их дворы. В том числе и это, побуждало их стимулировать заморскую торговлю в поисках статусных вещей, а с ними и инноваций.

Греческая аристократия много заимствовала готовые предметы роскоши с Востока, сформировала спрос и рынок: драгоценные кубки, тонкие ткани, благовония, мебель с отделкой из слоновой кости и сложные ювелирные техники. Частью этой открытой к заимствованиям и готовой к синтезу социосистемы стали и инновации: алфавит (заимствован у финикийцев, с добавлением гласных), монеты (у Лидийского царства), творческая обработка архитектурных решений и др. Но самое важное, что стимулировались торговые и военные контакты, которые расширяли пределы той мир-системы (ойкумены).

В полисах из-за отсутствия деспотической царской власти заимствованная «царская» (с явными религиозными атрибутами) роскошь секуляризировалась и демократизировалась. Она стала служить не культу личности одного монарха, но интересам и ценностям большей части гражданской общины и полисной культуре, что стало важным источником развития.

Здесь также уместны аналогии с Нидерландами XVI-XVII вв., в которой промышленники и негоцианты стимулировали развитие искусств (в частности, живописи) и содействовали росту гуманитарного и социокультурного прогресса. Нидерланды того времени, например, стали культивировать «протестантскую» чистоту в быту (во многом из-за приготовления качественного сыра), что позволило избежать многих болезней и повысить качество гигиены.

Аристократы в эллинистических полисах содействовали культурному развитию и тем процессам, которые легли в основу классической эпохи. По мере приближения к 500 г. до н.э. (то есть к периоду классических Афин, которые изучены лучше всего) аристократы все чаще стали терять свое политическое превосходство в полисах, но тягу к культурному изяществу и социальным инновациям греки передали не только Риму, но и всей человеческой цивилизации.

Вижу, как настойчиво группа людей пытается продвигать свои вариации продуктивного для осмысления российской реальности методологического каркаса, который разработала Н. Зубаревич. Она выделила еще в 2011 г. «четыре России» (столицы и мегаполисы; средние промышленные города; сельская Россия; Северный Кавказ и Тыва). Свою вариацию этого каркаса я сформулировал еще в 2022 г. и планомерно ее разрабатываю.

1.В основе разработок Зубаревич методология американского урбаниста и экономиста Д. Фридманна (исследования 1960-х гг.), который разработал классическую модель центро-периферийного развития. Это тоже составной элемент мир-системного анализа, который в ХХ в. оттеснил (но не вытеснил на обочину науки) классический марксизм с его классовой стратификацией социума.

2.Другой источник - теоретико-практический опыт советских географов (О. Грицай, Г. Иоффе, А. Трейвиш и др.). Эти ученые использовали такие термины как опорный каркас расселения, пространственная концентрация, а также отрезанность деревень от города. Все это имело устойчивую научную и практическую составляющую в позднем СССР и еще в 1990-х гг.

3.Сейчас же предлагаются концепция «воюющая», «уехавшая», «столичная» и «глубинная», как заявляется, России. Эта классификация не имеет устойчивого признака: с одной стороны, конкретные локации (глубинная и столичная), с другой – реакция на СВО (воюют или уехали за границу/во внутреннюю эмиграцию). В одной «модели» авторы смешали разные критерии – географический/пространственный и деятельностный/поведенческий. Поэтому (и не только поэтому) это никакая не модель, такая ошибка называется сбивчивой классификацией (пересечением понятий).

4.Далее, попытки концептуализировать четыре или пять «Россий» разными спикерами — тоже не совсем удачны. Здесь нарушение принципа методологического холизма (или логики целостности). Россия – одна, но у нее есть разные уровни социальности (Рублевский, Столичный, Мегаполисный, Периферийный, Эмигрантский и, Мигрантский). В моей классификации тоже есть противоречия. Мигранты есть и в столицах, и в мегаполисах, а также на периферии. Но, тем не менее, этот каркас позволяет избежать значительной части очевидных методологических огрехов.

5.Напомню: воющая, кормящая и т.д. прямо восходит к средневековым представлениям об устройстве общества. Мир христиан воспринимался как единое Мистическое Тело Христа, где каждое сословие уподоблялось органу. Голова/душа – духовенство (oratores, молются за души остальных и управляют помыслами всех прочих), грудь руки и сердце – рыцарство (bellatores, защищают) и ноги – трудящиеся (laboratores, кормят остальных). Это сословная и ненаучная (а ментальная и идеологическая), классификация, сформированная в X-XI вв.

6.Социальность в социальной философии – это фундаментальное свойство человека и общества, выражающееся в способности людей объединяться, взаимодействовать и создавать совместные и определенные виды деятельности и образы жизни. Социальность можно привязывать к конкретным локациям (Рублевка, Москва, Уфа, село Николаевское, деревня Угузево) или воображаемым локациям (Простоквашино у Э. Успенского), если в этом есть обьяснительный потенциал. Продуктивность методологии в том, что она позволяет охватить единую, огромную социосистему на нескольких уровнях, которые отличаются друг от друга, но остаются составными элементами целого. Или можно использовать язык методологического косноязычия и рассуждать про множество Россий. Что ж, средневековые схоласты много (и не очень продуктивно для познания) бились по поводу номинализма и реализма…

7.Россия – очень разная, но она одна и имеет множество граней (уровней социальности). Эта концепция именно про страну, а не про государство. Любые современные страны имеют несколько уровней социальности и их дифференциация – это неминуемое следствие желания объяснить и понять динамику. Хотя везде есть свои моральные и политические маркеры (справедливость, устойчивость, историчность или их антиподы), но это уже отдельная тема.

Продолжаем выходные. Советское кино. «Разорванный круг»: один из источников формирования рублевского уровня социальности.

Последняя работа режиссера В. Дормана (известного в Союзе фильмами про резидентов). Авторы сценария В. Бахнов (и его супруга Н. Морозова), известный работами с Л. Гайдаем. Фильм «Разорванный круг» (1987 г.) собрал звездный актерский состав (Г. Польских, Т. Акулова, В. Смирнитский, В. Сергачев и др.), но не стал популярным. Он интересен атмосферой деловых людей того времени, которые активно использовали мощности социалистической собственности (государства) ради личного обогащения.

Сюжет построен по классическим канонам герметичного (действие почти всего фильма происходит на Подмосковной даче) детектива в духе Агаты Кристи, но с ярко выраженным колоритом позднего СССР и зарождающегося капитализма.

В своей квартире убит крупный хозяйственник — директор швейной фабрики Пал Палыч Львов, производящий массово левую продукцию, вне плана. Из его квартиры пропадает коллекция ценных монет, а теневые подельники понимают, что исчез и чемодан с большой суммой денег (50 тыс. руб.). На девятый день со дня смерти коллеги и близкие собираются на даче, чтобы помянуть усопшего, но поминки превращаются в детектив, где каждого из участников поочередно обвиняют в убийстве.

«Разорванный круг» пропитан атрибутами красивой жизни и показывает желание деловых людей не работать как все, а обогащаться, ездить на «Мерседесах» и покупать рублевские дачи.

Фильм выдерживает идеологические установки политруководства того времени и это снижает его художественную ценность, причем заметно. Дельцы все время боятся ОБХС, а куратор из министерства (классический советский бюрократ П. Щербаков) призывает к осторожности и порицает белый «Мерседес» одного из сотрудников фабрики из-за риска привлечь внимание правоохранителей. В фильме есть и «вставший на путь истины» Митя (В. Баранов), который хочет жить честно, по закону, он порывает с дельцами. В фильме он смотрится нереалистичной белой вороной и это претензия не к хорошему актеру, а к сценарию. А в конце картины прокурор и милиция находит и убийцу, а с ним, видимо, и раскрывает всю схему махинаций. Заказчиком убийцы (планировался грабеж, но вышло убийство и грабеж) оказался один из сотрудников фабрики, хозяин дачи.

Это не цеховики, а, скорее, будущие приватизаторы. В фильме чувствуется дух осуждения, но в 1988 г. (когда фильм вышел в прокат) это уже воспринималось как вчерашний день и пустое морализаторство. Дельцов, решал осуждали по телевизору, но люди понимали, что достойно жить можно не за нищую советскую зарплату. И эти идеологические рамки уже мало кого останавливали. Они утратили свой сдерживающе-скрепляющий потенциал.

В 1988 г. вышли в прокат «Маленькая вера», «Холодное лето 53-го» и «Десять негритят». На этом фоне «Разорванный круг» остался почти незаметным, но сейчас для социологического взгляда на поздний СССР и генезис постсоветской Рублевки (уровень социальности) он любопытен.

Нарушая законы и подрезая конкурентов на виражах, формировался слой предприимчивых людей, нашедших контакт с номенклатурой, силовиками и вписавшиеся в рынок. В тех реалиях речь нужно было вести именно о вписывании в рынок, а не в этатистскую коньюктуру, как сейчас. Некоторые из показанных в картине людей позднее стали частью рублевского уровня социальности, но большинство, полагаю, довольствовались столичным.