Параллельно с премьерой прошло мероприятие Донецкого управления ФСБ, где показывали работу этого управления. Присутствовали курсанты, глава ДНР, много должностных лиц. В общем, премьера получилась очень серьезной. Меры безопасности — само собой. Но то, что Донецк уже, пусть с нюансами, может принимать такие премьеры, для меня было приятно.

Реакция зрителей… Я не знаю, как это будет в Москве, но я всегда говорил: мы собираем этот симбиоз, чтобы дончане нашли что‑то знакомое. А московские зрители, с «большой земли», находили для себя что‑то новое, познавательное, что открывает им и регион, и нюансы происходящего за последние четыре, а то и все двенадцать лет.

Когда я беседовал с одним из консультантов, понял, как сотруднику тяжело воздействовать на свою супругу, чтобы она всегда, условно, проверяла входную дверь.

Звучит абстрактно, но представьте: помимо работы у тебя постоянный стресс — постоянно думать о безопасности семьи. Был случай с иконами, который показывали по телевизору. В иконы заложили взрывчатку — пытались сделать диверсию.

И еще момент. Даже близкие родственники могут испытывать воздействие: через телефон, соцсети, каким‑то хитрым способом со стороны украинских спецслужб. Элементарно — специфический звонок, каждый из нас такой принимал.

А вот когда эти истории рассказывали непосредственно люди, задерживавшие террористов; или те, кто сам подвергался подобной опасности — это совершенно другое. Мы пытались отобразить это на экране. Там много такого живого, что порой кажется фантастическим, но ты видишь документы и подтверждения, что это происходило.

Наше счастье и одновременно проклятие — кино про спецоперацию во многом стало пристанищем либо кинематографических аутсайдеров, либо условных неформалов. Потому что все большие компании, которые собирали кассу последние десять лет, — они эту тему обходят.

Проект «Малыш» во многом поменял отношение: мы поняли, что фильмы про СВО могут собирать неплохую кассу и рейтинги. Но вся индустрия принять это не может. Это отношение тоже нужно менять.

Я работаю сейчас над проектами, которые не имеют отношения к СВО, и говорю: давайте у нас один из персонажей будет участником СВО. «Ой, нет-нет-нет. Или фильм полностью про СВО, или давайте мы этого касаться не будем».

Если говорить про меня, то знаете: что русский человек не сделает, все равно получится автомат Калашникова. Что я ни напишу — это все равно будет там присутствовать. Одна часть жизни прошла в спортивных реалиях, а вторая — на войне. Если мне скажут: пиши о балете, — я, наверное, подумаю. Но в жизни балерины будут присутствовать события специальной балетной операции. Как минимум, она поедет в Донецк с гастролями, понимаете? Как минимум.

Мы будем менять парадигму. Моя мечта — чтобы самой большой звездой, например, через 10 лет был не артист и не актер, а какой-нибудь полевой командир. Который, например, начал встречаться с известной западной певицей. Увижу их глянцевую фотографию на билборде в аэропорту. Вот тогда я буду понимать, что культурная революция произошла.

Представьте, Зоя Кравиц, у которой украинские корни, приезжает в Киев. И там она встречает красавца-командира, у них зарождается роман. Именно тогда, я считаю, можно сказать, что у нас получилось: мы пробили эту культурную партизанщину.

Личность Трампа всегда была такой. Его стиль — золотые статуи, подчеркнутая роскошь зданий, гольф-клубы. Нет ничего необычного в том, что он это привносит в политику. Вопрос в другом: что будет с этими символами потом? История показывает — все это уходит в песок. Преемники дезавуируют и отделаются.

Но Трамп и его окружение четко улавливают его желания и идут этой дорогой. Президент ФИФА придумал для него собственный приз мира. Национальный центр искусств в Вашингтоне, бывший центр Кеннеди, теперь центр Трампа. Институт мира Кеннеди закрыли, но теперь он институт имени Трампа.

Будь это профессиональный политик, такое воспринималось бы с шоком. В случае Трампа это или игнорируется, или вызывает шутки, но политически не бьет.

Сейчас на фоне роста цен на энергоносители подобные действия Трампа могут раздражать. Но до этого ему удалось снизить инфляцию и цены на ряд продуктов. И главное — критерии оценки в его случае в корне отличаются от тех, что применяют к профессиональным политикам. Любого другого его же действия давно бы уничтожили. Но те, кто ненавидел Трампа, ненавидят и так, а поддержка республиканцев сохраняется на том же уровне.

Трампу больше не надо будет участвовать в выборах. А те выборы, что пройдут в ноябре, идут по трем линиям. Первое — мобилизовать свой электорат. Второе — перетянуть часть независимых, это самый опасный момент. Третье — выиграть позиционную борьбу.

Скажем, переизбирается вся Палата представителей, но только треть Сената — 33 человека из 100. Из них 18 мест в республиканских штатах — там что ни случись, переизберут республиканца. 10 — в демократических, там переизберут демократа. Реальная борьба идет за 5 мест. У республиканцев сейчас преимущество 53 на 47 в Сенате. Эти пять мест — опасная ситуация, но в целом ожидается, что им удастся сохранить хотя бы минимальное преимущество.

Тема Ормузского пролива и война с Ираном вторичны. А вот ее влияние на экономику — первично. Для электората главное — состояние экономики, инфляция. Потом вопросы эмиграции, особенно для левых. И только где‑то в четверку входит война — что само по себе необычно.

Вслед за шоком Газы, когда большинство молодых демократов поддержали палестинцев, а не Израиль, сейчас произошло нечто аналогичное. Последний опрос показал: действия администрации в отношении Ирана поддержало 29% электората. Среди республиканцев поддержка остается твердой, но более 60% смотрят на эту операцию негативно.

И здесь снова работает личность Трампа. В отличие от классического политика, он уже три раза объявил, что эту войну выиграл. И, скорее всего, этим и закончится.

Он объявит победу, достигнет какого‑то компромисса и постарается разрешить, если на это пойдет Иран. А иранцы понимают, что Трамп в сложной ситуации, и будут делать все, чтобы затянуть его в наземные операции, из которых выхода уже не будет.