Forwarded from Villa Ksenia
Волга, Москва и Нева
Кураторы Музея Москвы Ксения Гусева и Надежда Плунгян собрали увесистый том/ фантастически красивый альбом в нежных тонах на три этажа. Это выставка «Волга. Москва. Нева. Саратовские символисты в Москве и Ленинграде 1920-1940-х». Здесь все признаки хорошей современной книги, от эстетического совершенства, величия замысла до оригинального взгляда и глубины контекста. Именно книгами становятся затем выставки этой пары.
Выставка посвящена творчеству саратовских художников, принадлежавших к обществам «Алая роза» и «Голубая роза». Она рассказывает, как саратовские символисты первой половины 20 века повлияли на искусство Москвы и Ленинграда. «Разговор трёх рек» — это еще один большой проект-исследование тандема Нади и Ксюши, которые актуализируют (а что-то и открывают впервые) искусство 20-40х годов. Вы наверняка видели «Вхутемас100», «Ткани Москвы», «Москвичку» и другие их выставочные хиты. Огромные удача и счастье Музея Москвы — музея без шедевров! — не только играть на одном поле с той же Третьяковкой и ее авангардными выставками из бескрайних запасников, но и выступать на равных.
Принимает выставку своеобразный символ этого искусства — павильон «Рабочий и колхозница» на ВДНХ. Это модернистский шедевр Бориса Иофана и скульптора Веры Мухиной, неоднократной участницы серии выставок музея. Панорамные окна павильона и идущие вдоль них с плавным повышением пандусы создают ощущение пребывания на многопалубном круизном теплоходе. Выставка — это путешествие: мы движемся от юга к северу, снизу вверх согласно названию проекта. Нас встречает кинохроника 1920-1930-х годов, которая погружает в этот речной путь: Поволжье, плавно перетекающее в узнаваемые шлюзы Московского канала, и к северному Ленинграду. Шрифт в этой части экспозиции — трафаретный, отсылает к эстетике теплохода. Его придумал специально для выставки Рустам Габбасов. Аудиосопровождение — крики чаек, пароходные гудки. У перил хочется остановиться и попросить бокал Жигулевского.
Художники-«голуборозовцы» — выходцы из Саратова, которые в 1904 году под руководством живописцев Павла Кузнецова и Петра Уткина провели в родном городе выставку «Алая роза», а в 1907-м в Москве — экспозицию «Голубая роза», давшую название объединению. Оно следовало «эстетике трансцедентального» и сложилось вокруг Радищевского музея — первого публичного музея в российской провинции. Художники учились в Боголюбовском рисовальном училище при этом музее.
К «Голубой розе» примыкали Мартирос Сарьян, Сергей Судейкин, братья Николай и Василий Милиоти, которые вдохновлялись творчеством Виктора Борисова-Мусатова и Михаила Врубеля. В противовес врубелевскому «демонизму» художники Саратовской школы писали мир гармонии и покоя.
«Путешествие-эксперимент» открывается эскизом Борисова-Мусатова. Его творчество сильно повлияло на художников: на ранних этапах представители школы вдохновлялись «мусатовским импрессионизмом», интересом к передаче сиюминутного впечатления, дробным мазком, сдержанным колоритом.
Затем каждый пошел своим путем: на тот же стиль Петрова-Водкина повлияла древнерусская иконопись, а Кузнецов пошел по пути Поля Гогена.
Ксения Гусева рассказывает, как кураторы старались показать диалог между поколениями художников, выбрав, казалось бы, «профанный» путь. Тут этюды Виктора Борисова-Мусатова «Капуста» — камерные, миниатюрные вещи, обрамляют большую работу Павла Кузнецова — пейзаж с капустным полем. В капустах тут хочется прилечь. Они ничуть не уступают кувшинкам одного известного современника. После первых «голуборозовских» залов экспозиция раскрывает секреты саратовской живописной школы в советское время, повествуя о творчестве воспитанников Свободных художественных мастерских (СВОМАС).
Кураторы Музея Москвы Ксения Гусева и Надежда Плунгян собрали увесистый том/ фантастически красивый альбом в нежных тонах на три этажа. Это выставка «Волга. Москва. Нева. Саратовские символисты в Москве и Ленинграде 1920-1940-х». Здесь все признаки хорошей современной книги, от эстетического совершенства, величия замысла до оригинального взгляда и глубины контекста. Именно книгами становятся затем выставки этой пары.
Выставка посвящена творчеству саратовских художников, принадлежавших к обществам «Алая роза» и «Голубая роза». Она рассказывает, как саратовские символисты первой половины 20 века повлияли на искусство Москвы и Ленинграда. «Разговор трёх рек» — это еще один большой проект-исследование тандема Нади и Ксюши, которые актуализируют (а что-то и открывают впервые) искусство 20-40х годов. Вы наверняка видели «Вхутемас100», «Ткани Москвы», «Москвичку» и другие их выставочные хиты. Огромные удача и счастье Музея Москвы — музея без шедевров! — не только играть на одном поле с той же Третьяковкой и ее авангардными выставками из бескрайних запасников, но и выступать на равных.
Принимает выставку своеобразный символ этого искусства — павильон «Рабочий и колхозница» на ВДНХ. Это модернистский шедевр Бориса Иофана и скульптора Веры Мухиной, неоднократной участницы серии выставок музея. Панорамные окна павильона и идущие вдоль них с плавным повышением пандусы создают ощущение пребывания на многопалубном круизном теплоходе. Выставка — это путешествие: мы движемся от юга к северу, снизу вверх согласно названию проекта. Нас встречает кинохроника 1920-1930-х годов, которая погружает в этот речной путь: Поволжье, плавно перетекающее в узнаваемые шлюзы Московского канала, и к северному Ленинграду. Шрифт в этой части экспозиции — трафаретный, отсылает к эстетике теплохода. Его придумал специально для выставки Рустам Габбасов. Аудиосопровождение — крики чаек, пароходные гудки. У перил хочется остановиться и попросить бокал Жигулевского.
Художники-«голуборозовцы» — выходцы из Саратова, которые в 1904 году под руководством живописцев Павла Кузнецова и Петра Уткина провели в родном городе выставку «Алая роза», а в 1907-м в Москве — экспозицию «Голубая роза», давшую название объединению. Оно следовало «эстетике трансцедентального» и сложилось вокруг Радищевского музея — первого публичного музея в российской провинции. Художники учились в Боголюбовском рисовальном училище при этом музее.
К «Голубой розе» примыкали Мартирос Сарьян, Сергей Судейкин, братья Николай и Василий Милиоти, которые вдохновлялись творчеством Виктора Борисова-Мусатова и Михаила Врубеля. В противовес врубелевскому «демонизму» художники Саратовской школы писали мир гармонии и покоя.
«Путешествие-эксперимент» открывается эскизом Борисова-Мусатова. Его творчество сильно повлияло на художников: на ранних этапах представители школы вдохновлялись «мусатовским импрессионизмом», интересом к передаче сиюминутного впечатления, дробным мазком, сдержанным колоритом.
Затем каждый пошел своим путем: на тот же стиль Петрова-Водкина повлияла древнерусская иконопись, а Кузнецов пошел по пути Поля Гогена.
Ксения Гусева рассказывает, как кураторы старались показать диалог между поколениями художников, выбрав, казалось бы, «профанный» путь. Тут этюды Виктора Борисова-Мусатова «Капуста» — камерные, миниатюрные вещи, обрамляют большую работу Павла Кузнецова — пейзаж с капустным полем. В капустах тут хочется прилечь. Они ничуть не уступают кувшинкам одного известного современника. После первых «голуборозовских» залов экспозиция раскрывает секреты саратовской живописной школы в советское время, повествуя о творчестве воспитанников Свободных художественных мастерских (СВОМАС).
❤20🔥10👍8
На 82-м году жизни скончался знаменитый фотограф Валерий Плотников
😢51❤14
Саратов, 1956 год. Митрополит Саратовский и Балашовский Вениамин у выхода из кафедрального Троицкого собора.
В начале 1956 года саратовский Уполномоченный Совета по делам РПЦ В. Филиппов писал в Совет, прося снять архиерея с кафедры:
Митрополит Вениамин (Иван Афанасьевич Федченков) 1880 – 1961
Митрополит Саратовский и Балашовский (1955 – 1958), митрополит Ростовский и Новочеркасский (1951 – 1955), митрополит Рижский и Латвийский (1947 – 1951), архиепископ Алеутский и Североамериканский, экзарх Русской Православной церкви в США (1933 – 1947).
В начале 1956 года саратовский Уполномоченный Совета по делам РПЦ В. Филиппов писал в Совет, прося снять архиерея с кафедры:
«За короткий период пребывания в Саратове митрополит Вениамин проявил себя как махровый реакционер, монархист, для которого чужды советский народ, родина, патриотизм, о чём он намекает и даже говорит в беседах со священниками, преподавателями и воспитанниками семинарии… По моему глубокому убеждению в лице митрополита Вениамина мы имеем дело с плохо замаскированным врагом советского государства и народа»
Митрополит Вениамин (Иван Афанасьевич Федченков) 1880 – 1961
Митрополит Саратовский и Балашовский (1955 – 1958), митрополит Ростовский и Новочеркасский (1951 – 1955), митрополит Рижский и Латвийский (1947 – 1951), архиепископ Алеутский и Североамериканский, экзарх Русской Православной церкви в США (1933 – 1947).
❤17👍15🔥7
Forwarded from USSResearch
Мне очень близко то, как Ксения Гусева и Надежда Плунгян работают с переосмыслением советской живописи — аккуратно, без редукции к канону и без навязывания «единственно верной» интерпретации. Выставка «Волга. Москва. Нева. Саратовские символисты в Москве и Ленинграде. 1920–1940-е» для меня — как раз из этой логики: попытка показать советское искусство как сложный, внутренне неоднородный процесс.
Мне показалось особенно важным, что здесь сознательно уводят разговор о саратовской школе от привычного фокуса на рубеже XIX–XX веков, на «Голубой розе» и Борисове-Мусатове. Выставка настаивает на другом: символистская линия не обрывается после революции, а продолжает существовать и трансформироваться в 1920–1940-е годы, вступая в диалог с авангардом, монументальными проектами и поисками новой живописной формы. Это история не исчезновения, а адаптации и внутренней эволюции.
Очень точно работает и пространство. Экспозиция размещена в Павильон «Рабочий и колхозница», и кураторская идея превратить его в подобие парохода мне кажется исключительно удачной. Ты буквально идёшь по выставке как по маршруту — Волга, Москва, Нева, — и это движение считывается не только как география, но и как метафора художественной миграции: из Саратова в столичные художественные центры.
Хронология выстроена последовательно и убедительно. От лирических, созерцательных волжских пейзажей учеников Петра Уткина — к напряжённым авангардным экспериментам начала 1920-х в саратовских СВОМАС под руководством Валентина Юстицкого. Затем — к объединению «Четыре искусства» и фигуре Алексея Карева, чьё педагогическое влияние на ленинградских художников 1930–1950-х здесь показано особенно наглядно. Сквозной линией проходят работы Павла Кузнецова, Кузьмы Петрова-Водкина, Мартироса Сарьяна, Петра Уткина, Александра Матвеева — художников, которые после революции не только продолжили работать, но и выстроили собственные педагогические системы, существенно расширив географию своего влияния.
При этом, глядя на экспозицию, особенно остро ощущаешь: даже внутри 1920–1940-х годов нет никакого стилевого единства. Напротив, перед тобой разворачивается подлинное многообразие художественных языков — от символистской медитативности до авангардной резкости и более «умеренных» форм позднего советского модернизма. Для меня это, пожалуй, один из главных эффектов выставки: советская живопись здесь предстаёт не как монолит, а как поле постоянных внутренних различий и поисков.
В то же время, как историку, мне немного не хватило дополнительного контекста — прежде всего исторического и общекультурного. Хотелось бы чуть более явных связок с политическими и институциональными изменениями эпохи, с трансформациями художественной инфраструктуры, с тем, как именно менялись условия работы художников в 1920–1930-е годы и как это влияло на их выборы. Экспозиция отлично работает на уровне визуального и стилистического анализа, но местами оставляет зрителя один на один с произведениями, предполагая уже подготовленное знание эпохи.
Тем не менее, именно эта выставка для меня — важное напоминание о том, насколько продуктивным может быть разговор о советском искусстве, если отказаться от жёстких схем и смотреть на него как на живой, неоднородный и внутренне противоречивый процесс.
Мне показалось особенно важным, что здесь сознательно уводят разговор о саратовской школе от привычного фокуса на рубеже XIX–XX веков, на «Голубой розе» и Борисове-Мусатове. Выставка настаивает на другом: символистская линия не обрывается после революции, а продолжает существовать и трансформироваться в 1920–1940-е годы, вступая в диалог с авангардом, монументальными проектами и поисками новой живописной формы. Это история не исчезновения, а адаптации и внутренней эволюции.
Очень точно работает и пространство. Экспозиция размещена в Павильон «Рабочий и колхозница», и кураторская идея превратить его в подобие парохода мне кажется исключительно удачной. Ты буквально идёшь по выставке как по маршруту — Волга, Москва, Нева, — и это движение считывается не только как география, но и как метафора художественной миграции: из Саратова в столичные художественные центры.
Хронология выстроена последовательно и убедительно. От лирических, созерцательных волжских пейзажей учеников Петра Уткина — к напряжённым авангардным экспериментам начала 1920-х в саратовских СВОМАС под руководством Валентина Юстицкого. Затем — к объединению «Четыре искусства» и фигуре Алексея Карева, чьё педагогическое влияние на ленинградских художников 1930–1950-х здесь показано особенно наглядно. Сквозной линией проходят работы Павла Кузнецова, Кузьмы Петрова-Водкина, Мартироса Сарьяна, Петра Уткина, Александра Матвеева — художников, которые после революции не только продолжили работать, но и выстроили собственные педагогические системы, существенно расширив географию своего влияния.
При этом, глядя на экспозицию, особенно остро ощущаешь: даже внутри 1920–1940-х годов нет никакого стилевого единства. Напротив, перед тобой разворачивается подлинное многообразие художественных языков — от символистской медитативности до авангардной резкости и более «умеренных» форм позднего советского модернизма. Для меня это, пожалуй, один из главных эффектов выставки: советская живопись здесь предстаёт не как монолит, а как поле постоянных внутренних различий и поисков.
В то же время, как историку, мне немного не хватило дополнительного контекста — прежде всего исторического и общекультурного. Хотелось бы чуть более явных связок с политическими и институциональными изменениями эпохи, с трансформациями художественной инфраструктуры, с тем, как именно менялись условия работы художников в 1920–1930-е годы и как это влияло на их выборы. Экспозиция отлично работает на уровне визуального и стилистического анализа, но местами оставляет зрителя один на один с произведениями, предполагая уже подготовленное знание эпохи.
Тем не менее, именно эта выставка для меня — важное напоминание о том, насколько продуктивным может быть разговор о советском искусстве, если отказаться от жёстких схем и смотреть на него как на живой, неоднородный и внутренне противоречивый процесс.
❤17👍10🔥6