«Иногда ей казалось, что на плечи мальчиков ложатся все человеческие грехи, чтобы остальные люди могли притвориться и сделать вид, что мир, которые они сотворили, тоже невиновен — мир, где этим мальчикам совсем не достает любви».

Посмотрела вечером раннюю короткометражку Дэвида Линча «Бабушка» (1970), и она срифмовалсь для меня с книгой, которую сейчас читаю. Это роман Лидии Юкнавич «Потрясение», где есть линия про спасение мальчиков, дабы они не стали чудовищами. В линчевской «Бабушке» тоже есть мальчик, но его никто не спасает. Жестокие родители общаются с сыном исключительно гавкающими первобытными криками и часто его бьют. Сам мальчик — бледный неухоженный ребенок, похожий на мертвеца. Его детские фантазии, выраженные здесь в виде анимационных вставок, такие же мрачные, как окружающий мир. И все-таки, даже не зная никакой любви, он сажает в почву семечко, а потом трепетно ухаживает за уродливым колючим корнеплодом, из которого, кажется, ничего хорошего произрасти не может. Но благодаря нежной заботе и душевной доброте ребенка из склизкого чрева появляется пожилая женщина в туфлях и платье. Мальчик выращивает себе любящую бабушку.

Мой любимый момент — когда бабушка и внук трогают друг друга, изучая. Это похоже на игру. Их любовь похожа на игру, где нет строгих правил (достаточно, чтобы каждый понимал происходящее примерно схожим образом), а неопределенность становится условием совместной открытости новому.

Хотя мальчик сажает зернышко прямо в кровати — символ сна, хочется верить, что бабушка, если и не существовала на самом деле, стала воплощением чего-то хорошего, что с ним действительно произошло. Что это не просто мечта, и он сохранит это воспоминание, и оно не позволит ему превратиться в чудовище.

#коротыш

«Вот-вот взойдут цветы алея
на ребрах, у ключиц, на голове…»

Ребята, привет! У меня завтра будет презентация дебютного романа «Побеги» в книжном магаизне «Пархоменко» в Москве. Приходите! Снова обещают снег, но что нам до него!

10 апреля, 19:30. Улица Татарская, 14.

Замечательную любимую художницу Алису Горшенину арестовали на 10 суток.

Я очень люблю то, что она делает, а одно ее интервью меня сильно поддержало когда-то. Вдруг и вас.

Да придет уральская змеица и всех их съест!!

*Работа называется «Надежда умирает последней»

«„Синий бархат“ — первый по-настоящему линчевский фильм в том смысле, в каком мы понимаем это слово сегодня. В то же время он мягок с неподготовленным зрителем: никаких нарративных лент Мёбиуса, минимум абстракции, понятный сюжет и простой символизм, который легко декодировать не только знатокам фрейдистской теории, но и тем, кто хотя бы просто слышал имя Фрейда.

<…> Идеальный сад на фоне свежепокрашенного забора; куда-то едет чересчур добродушный пожарник; пожилой мужчина поливает ухоженные грядки — и вдруг падает: прихватило сердце. Камера издевательски снимает, как около старика возится собака, а позади топает младенец, и вдруг объектив заезжает прямо в траву, углубляется в землю. А там ползают мерзкие жуки.

Всего одной сценой Линч определил весь вектор своей фильмографии. Он и дальше будет снимать истории о людях, которые обнаруживают в привычной реальности потайные ходы в мир хаоса. Для главного героя «Синего бархата» Джеффри Бюмона таким ходом оказывается отрубленное ухо, которое он случайно находит в траве. Когда у Линча спрашивали, почему именно ухо, режиссер отвечал, что оно „похоже на дверь“.

<…> „Синий бархат“ — наполовину фильм-нуар о детективе, роковой женщине и жуткой тайне; наполовину „пригородная комедия“ о городке, населенном забавными чудаками. Жанры, как и в будущих работах режиссера, переплетаются в запутанных узорах, и вот уже непонятно, где смеяться, а где пугаться, что искренне, а что сделано с иронией. Ответа, как водится у Линча, не будет. Решайте сами».

Читайте гид по фильмографии Дэвида Линча.

Кадр из фильма «Синий бархат». 1986 год

Вот о чем подумала. В хоррорах страшное чаще всего настигает наиболее уязвимых героев, которые пережили утрату, испытывают горе или страдают депрессией. Это очень понятно, но что если все наоборот? Разве замученная несчастная женщина испугается странных звуков на кухне? Заметит, что вещи лежат не там, где обычно. И наоборот. Чем прекраснее и счастливее жизнь, тем страшнее столкнуться с тем, что может это счастье разрушить. Это как переживать начало войны, будучи безумно, беспредельно влюбленной.

💫 Есть новость. Мой роман «Побеги» теперь можно прочитать не только на бумаге. Он вышел на «Литресе». Если еще думаете, стоит ли браться, вот свежая рецензия от писательницы Оли Аристовой, а если уже прочитали, не поленитесь поставить звездочек и может даже черкануть отзыв.

Пробежалась по статье The Blueprint о том, зачем мы вообще смотрим хорроры (чуть содержательнее об этом несколько лет назад писал «Нож»), и в очередной раз с сожалением отметила, что ужастики в последнее время никакие. Уже цитировала тут эссе The Baffler о том, как «постхорроры» встали на рельсы психологизации и рационализации в виде бесконечного проговаривания травмы и по пути теряют самое ценное — способность ужасать. К тому же большинство из них это клишированные жалкие копии более талантливых картин 2010-х. Поэтому я и пишу так мало в последнее время.

Но все-таки есть пара картин, которые хочется обсудить. А пока расскажите, что вы хорошее смотрели в последнее время?

Знаете, бывают фильмы, которые смотришь, и вроде все нравится: сюжет ловкий, картинка красивая, музыка такая, что с первых нот притопываешь ножкой. Но вот фильм заканчивается, и начинаешь думать, задавать вопросы, и оказывается, что не так уж хорошо все было. А бывает наоборот: чем больше думаешь, тем больше нравится. Так у меня вышло с новым фильмом Дэвида Кроненберга «Саван».

50-летний Карш (Венсан Кассель) оплакивает свою жену Бекку (Диана Крюгер), умершую от рака. Самое трудное для него — знать, что в могиле она совершенно одна, что он не может лечь рядом. Тогда он придумывает высокотехнологичный саван. Выражаясь словами самого Кроненберга, это такой киноаппарат, который снимает фильм после смерти, фильм о тлении тела. Завернув в него покойника, можно наблюдать за медленным разложением. Видео транслируется на экран, встроенный прямо в надгробие. Близость к телу — принципиальный момент. Расставаясь с любимыми, мы можем бесконечно крутить в голове диалоги, вспоминать интонации и шутки, но не можем воспроизвести касания, тепло рук и губ. (По-своему иронично, что параллельно с основным сюжетом Карш ищет себе новую сексуальную партнершу — Кроненберг вобще-то тот еще шутник).

Но я люблю его за то, что он никогда не уходит в мистику и даже в самых фантастических сюжетах остается материалистом до мозга костей, поэтому когда его герой пытается объяснить себе сначала разрушение техно-кладбища, а потом и смерть жены, он уходит не в мистику, а в конспирологию. В какой-то момент это превращается в параноидальный бред с русскими, китайцами, бывшим любовником и незаконными экспериментами. Смотреть это скучно и странно, но если подумать, вот у верующих есть идея жизни после смерти, а что остается ученому атеисту? Беспричинность смерти ужасает больше, чем сама смерть, считает Кроненберг. И если смерть посылает не бог, дело должно быть в чем-то еще. В этом смысле невероятные гипотезы — часть паранойи, которая приходит вместе с горем.

Кстати, у нас на Arzamas выходил подробный гид по фильмографии Кроненберга, объясняющий, почему его фильмы гораздо важнее, интереснее и глубже, чем может показаться на первый взгляд.