Festus. De verborum significatu…. S.v. Laureati (p.104), беглый перевод.
 
Лауреаты – воины, следовавшие за триумфальной колесницей, чтобы они как будто очищенными от убийства людей входили в Город. Ведь тот же лавр во все благовония обычно добавлялся либо потому, что является наиболее сухим лечебным средством, либо потому, что в любое время остается зеленым, и подобным образом должна процветать республика.
 
(Один современный военный аналитик – ван Кревельд -  даже посетовал, что подобного ритуала нет в наши дни: «чтобы очистить воинов или солдат таким образом, чтобы это способствовало из переходу обратно, от ситуации, где практически все дозволено, в такую, где огромное количество вещей – нет».)
 
 

Игорь Димитриев пишет упомянул арабские монархии. Но, если быть абсолютно точным, то (прошу прощение за тавтологию) в арабских монархиях Залива нет монархии в привычном смысле. И эмир/король/султан не несут сакральную роль и не являются «помазанниками», а являются шейхами, как и ещё многие иные будь то лидеры племён или религиозные авторитеты. Это просто первый среди равных.

Там существует система управления, которую правильнее называть «шейхизм» и она держится на балансе племен, родов и на консультациях с их лидерами и шейхами. То есть там эмир это племенный лидер, чье племя, отдел племени, клан самый влиятельный.

Одним словом эта система уйдет в прошлое одновременно с родо-племенным строем. Если племенная система будет разрушена, вместе с ней рухнет и система шейхизма, неверно обозначаемая как «абсолютная монархия».

В Саудовской Аравии же изначально существовал «конкордат» между племенами во главе с Домом Саудов и религиозными авторитетами из потомком Мухаммада ибн Абд Аль Ваххаба, которые ограничивали светскую власть королей необходимостью следования шариатским нормам.

Конечно в некоторых случаях этот баланс нарушался. Но это уже скорее являлось не абсолютной монархией в классическом виде, а установлением личной диктатуры, как в современной Саудии, где собственно правит не король, а сами знаете кто. То есть как бы тогда и иные режимы персоналистской автократии чьи лидеры именуются президентами можно считать монархиями.

17 мая 1727 года на русский престол вступил Пётр II, внук Петра I
Будущий император Петр II родился 23 октября 1715 года в Санкт-Петербурге. Его отцом был царевич Алексей, который тогда еще не успел поссориться с царем Петром I и поэтому появление на свет еще одного представителя династии считалось очень важным для укрепления дома Романовых.

Но всего через месяц родился другой Петр – сын уже самого Петра I. Его объявили новым наследником, а царевич Алексей стал неформальным лидером (для большего ему не хватало твердости характера) оппозиции и вскоре бежал из России, опасаясь наказания за нелояльность. Бегство не помогло, Алексея вернули в Санкт-Петербург, где предали суду приговорили к смертной казни за измену. До экзекуции дело не дошло, отличавшийся слабым здоровьем Алексей умер в тюремной камере.

После этого печального события про Петра Алексеевича на несколько лет забыли. Ведь Петр I принял решение о порядке наследования трона, в котором не было места для нелюбимого внука. Однако у маленького цесаревича Петра Петровича оказалось очень слабое здоровье. Он часто болел и умер прожив всего 3 года. Поэтому в 1719 году Петр Алексеевич вновь стал наследником.

Петр I не хотел передавать ему власть. Он боялся, что вокруг цесаревича Петра сплотятся сторонники старины, помнившие его отца Царевича Алексея. Эти люди захотят свернуть проводимые реформы и вернуться к временам московской старины. Результатом долгих размышлений тогда уже императора Петра Великого стал указ 1722 года «О престолонаследии», объявлявший, что император сам выбирает себе преемника, подобно правителям Римской империи.

Но выбрать наследника Петр I так и не смог. К концу правления великий монарх оказался в одиночестве. Супруга Екатерина была уличена в супружеской измене, верный Меншиков обвинен в казнокрадстве. Император не доверял никому и старался держать бразды правления в своих руках.

Внезапная смерть отличавшегося могучим здоровьем монарха от обострившегося воспаления почек привела к тому, что перед русской элитой встал вопрос: кто же должен получить корону российской империи. С точки зрения традиции маленький принц Петр Алексеевич имел наибольшие права, но императрицей стала вдова Петра I - Екатерина I, возведенная на престол гвардейскими полками.

Она прожила совсем недолго (сказывался запущенный хронический туберкулез, на который императрица не обращала внимания), но успела написать завещание объявив наследником Петра Алексеевича.

В завещании было включено условие, добавленное «полудержавным властелином» светлейшим князем Меншиковым: Петр II должен был вступить в брак с дочерью Меншикова. Это обеспечило новому императору поддержку гвардии и чиновничества, так что его приход к власти прошел без проблем.

После этого началось именно то, чего так опасался Петр I. Хотя полного «отката» реформ не произошло, и Россия сохранила облик европейской державы, развитие страны остановилось, реформы были объявлены излишними, а от некоторых петровских преобразований втихую отказались.

За власть стали сражаться придворные партии Меншикова и клан князей Долгоруковых. Осенью 1727 года, воспользовавшись болезнью светлейшего князя, Долгоруковы добились его свержения и ссылки. Вокруг Петра II теперь группировалась старая знать Московского царства.

Зимой 1728 года Петр II отправился в Москву, где 17 марта торжественно короновался в Успенском соборе Кремля. Праздники в старой столице продолжались целый год. Петру II столь понравилось в Москве, что он решил не возвращаться в Санкт-Петербург.

Новая столица оказалась заброшена. Но тут в январе 1730 года Петр II внезапно простудился, затем заразился неизлечимой тогда оспой и проведя в горячечном бреду почти две недели, скончался.

Петр II оказался первым и единственным из русских императоров, похороненных в Архангельском соборе Кремля, в городе, который он так любил. Это как будто символизировало последнюю попутку сторонников старины остановить петровские преобразования и обратить Россию вспять.

Я не раз писал, что сейчас всех европейцев скопом записали в «антифашисты», в «победителей Гитлера». Но в реальности подавляющее большинство европейских стран, оккупированных Германией, либо смиренно приняли это и «продолжали просто жить», либо активно пошли за Гитлера.
Продолжая читать книгу знаменитого французского историка Филиппа Арьеса «История частной жизни» - в ней он честен перед фактом принятия французами нацистской оккупации. Честен, что французская церковь активно поддержала Гитлера. И у него я наконец-то увидел цифры – соотношение активных сторонников оккупационной власти и активных участников Сопротивления: 3,6 млн человек против 250 тыс. соответственно, или 14:1 (остальные же «просто продолжали жить»).

«Монсеньор Бодрийяр приветствовал нападение нацистов на СССР: «Настало время нового крестового похода. Я утверждаю, что Гроб Господень будет спасен». Поль Клодель пишет 6 июля 1940 года: «Франция освобождена после шестидесятилетнего ига радикальной антикатолической партии (преподаватели, адвокаты, евреи и франкмасоны). Правительство вспомнило Бога и отдало монастырь Гранд-Шартрез монахам. Появилась надежда на то, что будут отменены всеобщее избирательное право и парламентаризм».

Интеллигенция ведет себя осторожно (Андре Жид отказался подписывать петицию против казни заложников в Шатобриа-не, Андре Мальро вступил в контакт с Сопротивлением лишь в 1943 году) или же решительно поддерживает вишистов: Колетт, Поль Моран, Жак де Лакретель, Мак-Орлан пишут для Combats, газеты вишистской полиции; Альфред Фабр-Люс публикует в 1942 году «Антологию новой Европы», где прославляет французских писателей, пионеров национал-социализма; Дерен, Вламинк и Майоль выставляются в Германии; Дриё Ла Рошель, Бразийак, Терив и Шардонн встречались с Геббельсом в Нюрнберге. Звезды экрана не отстают: Альбера Прежана, Робера Ле Вигана, Даниель Дарьё, Вивиан Романс с почётом принимают за Рейном.

Считается, что в том или ином качестве на нацистов работали около 3.600.000 французов. Участники движения Сопротивления - около 250.000».

Далее Арьес описывает, что французское общество быстро забыло о коллаборационизме, а вчерашнее начальство, служившее Гитлеру, снова стало французским начальством:

«Франция оказалась в лагере победителей. Ничтожная часть французов стала символом героизма, а подавляющее большинство избежало рисков. В основе будущего - память и забвение. Память? Каждому политическому деятелю, кто был взрослым в 1940-е годы, задавали вопрос: «А что делали вы в то постыдное время?» Жоржа Марше упрекали в том, что он был в вишистском трудовом отряде, Франсуа Миттерану ставили в вину орден «Франциск Галлик», награду вишистского правительства. Забвение? Начиная с 1950-х годов политический класс пересматривает отношение к вишистам. В 1947 году Робер Шуман и Рене Коти, голосовавшие в июле 1940 года за передачу всей полноты власти Петену, были один - председателем Совета, другой - министром, а семь лет спустя Коти стал президентом Республики. Антуан Пине, также сторонник Петена в 1940 году, уже в 1948 году стал министром».

Нас иногда спрашивают, почему канал про Британию никогда не комментирует Галковского. Причём довольно часто спрашивают, надо уже что-то и ответить.

Ааааааааааа.

Его "британская теория" и производные -- это классическая конспирология в лучшем смысле: она превращает хаотичную историю в связный нарратив. Всё объясняется, всё имеет автора. Это психологически очень комфортно -- особенно применительно к позднесоветской и постсоветской истории, которая иначе выглядит как серия бессмысленных катастроф.

Проблема в том, что система замкнута, любое опровержение встраивается в неё как доказательство. Это делает её нефальсифицируемой -- и, строго говоря, не философией, а мифологией.

Когда уровней вложенности становится пять, шесть, семь -- читатель перестаёт понимать, зачем этот субъект такой сложный. Реальные исторические фигуры, даже самые умные -- думают в горизонте лет, сейчас вообще месяцев, не столетий, ограничены информацией, совершают ошибки, преследуют противоречивые цели.

(Британская аристократия Галковского ведёт себя как компьютерный шахматный движок с бесконечной глубиной просчёта, это уже аниме-уровень.)

Если каждый видимый факт есть операция прикрытия над операцией прикрытия, то у тебя нет ни одного независимого опорного пункта для верификации. Теория питается сама собой. Когда разоблачений слишком много и они касаются всего -- они обесцениваются.

Нефальсифицируемая теория -- это теория об авторе. Она говорит: я устроен так, что любые данные подтверждают мою картину.

Если спросить: конкретно кто сейчас живёт хорошо благодаря этой системе... Потому что реальные британские аристократы в массе своей — довольно жалкие фигуры. Их замки открыты для туристов, их политическое влияние формально, их культурный вес исчезает. Герцог Нортумберлендский не выглядит как победитель мировой истории (особенно после Суэца и отставки Идена).

Британская история XX века — это история реальной классовой борьбы с реальными победами и поражениями обеих сторон. Лендлорды проиграли. Шахтовладельцы проиграли. Финансовый капитал выиграл при Тэтчер, но проиграл в 1945. Рабочий класс выиграл welfare state, но проиграл деиндустриализацию.

Как только ты начинаешь читать реальную британскую историю, Галковский разрушается не потому что ты нашёл контраргументы, а потому что обнаруживаешь, что он о ней почти не думал. У Галковского "Британия" функционирует как теологический термин, заменитель "Бога из машины".

Как только ты наполняешь "Британию" конкретикой — делом Профьюмо, Вильсоном, Фолклендами, шахтёрской забастовкой 1984 года, 40 процентами Корбина в 2017 году, какой-нибудь реформой Палаты Лордов в 1909 году, когда землевладельцев-аристократов буквально экономически и политически выпотрошили, то она немедленно распадается на конкурирующих акторов, скандалы, поражения, случайности.

Вильсон -- ещё интереснее.
Здесь особенно показательно молчание. История о том, что премьер-министра Великобритании собственные спецслужбы считали советским агентом и вели против него операции, это же готовый галковский сюжет. Здесь есть всё: тайные структуры, заговор элит, параллельные центры власти.

Но Галковский это не использует. Почему? Потому что эта история показывает британские спецслужбы не как единый всесильный инструмент, а как институт с фракциями, паранойей, внутренними войнами и провалами.

Это не теория о Британии. Это теория о Галковском, которому нужен внешний демон, достаточно далёкий, чтобы его нельзя было проверить.

Галковский не знает про Корбина по той же причине, по которой не знает про Профьюмо и Вильсона, или про то, сколько британские нефтяники потеряли от Моссадыка в Иране в 1951 году: реальная Британия разрушает фантазийную Британию.

Проще не знать.

Ну и интереса никакого нет к этому литературному эксперименту, увы. А миф, ну, такой же миф как о франкфуртской школе и "культурном марксизме", вариация шестнадцатая.

О «ловушке Фукидида».

Концепция «ловушки Фукидида» была предложена Грэмом Эллисоном для описания рисков в американо-китайских отношениях. Подход Эллисона предусматривает угрозу войны в случае роста напряженности между восходящей и правящей державой. Пекину исходные данные этой концепции явно понравились, так как она подчеркивает рост влияния Китая. Впрочем, в Китае подчеркивают, что войны надо избегать, и для этого надлежит вести диалог между ведущими державами с целью создания новой парадигмы отношений между ними. О ловушке и парадигме Си Цзиньпин говорил Дональду Трампу перед переговорами в Пекине.

Но применима ли аналогия с Пелопонесской войной для современных международных отношений? Напомним, что Фукидид писал о войне между Спартой и Афинами, что «истинным поводом к войне (хотя и самым скрытым), по моему убеждению, был страх лакедемонян перед растущим могуществом Афин, что и вынудило их воевать».

Однако если обратиться к первой главе Фукидида в целом – а не используя только один, хотя и ключевой, ее тезис – то становится очевидным, что конфликт между Афинами и Спартой был связан с тем, что они действовали на одной, причем довольно тесной, площадке, где создавали конкурирующие альянсы. К тому же у них были и один язык, и общая религия, что в данной конкретной ситуации повысило уровень конкуренции.

Фукидид подробно описывает, как наряду с главной скрытой причиной войны существовал и конкретный триггер, связанный с противостоянием Афин и Коринфа, который апеллировал за поддержкой к Спарте – и получил ее. Причем это противостояние происходило на географически небольшой территории современной Греции, хотя и в разных ее частях (на Халкидиках и Корфу). А формальными основаниями стали религиозные – Спарта и Афины обменялись обвинениями в неуважении к божествам.

Эллисон привел 16 примеров из истории XV-XXI веков, когда конкуренция между восходящей и правящей державами либо приводили к войнам, либо войн удавалось избежать. Но эти «кейсы» носят очень разный характер – и большой вопрос, применима ли ко всем ним «ловушка Фукидида». Не напоминает ли, например, борьба между Габсбургами и Османской империей в большей степени греко-персидские войны? Гораздо ближе к фукидидовой схеме англо-голландское или франко-германское противостояния – но и в этих кейсах есть свои особенности, отличающие их от полисной войны.

А что же с США и Китаем? Речь идет об экономической конкуренции между очень разными странами. Если Китай выступает сейчас за максимальную свободу мировой торговли (ему это выгодно как «мастерской мира», быстро осваивающей высокие технологии), то США, напротив, прикрываются трамповыми тарифами. Но обеим странам нужно взаимодействие в современном взаимозависимом мире – поэтому, несмотря на массу противоречий, Трамп и Си во время переговоров официально концентрировали внимание на бизнес-вопросах, где они могут договориться.

Кроме того, Китай избегает военных союзов, а США при Трампе стремятся сократить свои военные обязательства – ситуация обратна фукидидовой схеме. США и Китай, в отличие от Афин и Спарты, говорят на разных языках не только в узко лингвистическом, но и в куда более широком культурном контексте – и не являются здесь конкурентами. Китайский язык не претендует на роль современного lingua franca, а кинематограф не соперничает с Голливудом.
Casus belli теоретически может быть связан лишь с Тайванем, но, похоже, что сейчас речь идет об отложенном вопросе. В начале 2028 года на Тайване состоятся президентские выборы, и в Пекине уже готовятся к ним, в очередной раз делая ставку на кандидата от ныне оппозиционного Гоминьдана. Если этот кандидат проиграет, то возможно обострение. Другое дело, что даже при (далеко не гарантированном) военном варианте развития событий риск прямого столкновения США и Китая невелик – это далекий (хотя и важный с точки зрения технологий) остров, который США сами формально считают китайским - и не имеют перед ним официальных обязательств. А не маленькая (в масштабах мира) греческая территория, на которой бились за влияние Спарта и Афины.

Алексей Макаркин

Новый этап апологии монгольского нашествия

Как объяснение, что русскому человеку лучше под иноземным игом. Спокойнее.

О том, что нельзя лезть в 13 век с понятиями 21 или про Русь и Золотую Орду

Вчера, очень предсказуемо, российские телеграм-каналы взорвались по поводу нашего международного симпозиума по Золотой Орде, туда же в копилку пошло возмущение орденом имени Субэдей-багатура в Тыве, ну и перед этим была волна по поводу статуи Чингисхана в Бурятии. Такая вот запоздалая историческая месть, когда события 13 века воспринимают с позиции национального единства и патриотизма, родившихся только в 19 веке.

При этом надо понимать, что взаимоотношения Руси и Золотой Орды были гораздо сложнее, чем кажется из 21 века и были далеко не черно-белыми. К примеру, русские княжества вместе с монголами ходили в совместные походы и получали свою долю добычи. Можно отметить походы на Литву, аланов, Польшу, Венгрию, Булгар. Про это есть куча исследований, которые приведены в приложенной статье Романа Почекаева – одного из крупнейших российских специалистов по Золотой Орде.

Ну и следует помнить, что нынешние русские и вообще все их предки, построившие сначала Московское царство и потом уже Российскую империю – это преимущественно потомки воинов московского князя Ивана Калиты, которые вместе с Золотой Ордой в 1327 году сожгли и вырезали Тверь за восстание против ордынского баскака Чолхана. Это сделало московского князя главным среди русских княжеств и именно с него началась нынешняя Россия.

Может эти сведения из курса истории за 5 или 6 класс забылись у взрослых россиян, но всегда можно заглянуть в энциклопедию. Да, именно умелое использование Золотой Орды как союзника сделало Москву центром силы и москвичей основой будущей России. И тут разгром Твери лишь один из многих эпизодов.

PS. При этом почему-то эти же телеграм-каналы почему-то не возмущаются, что в России есть мавзолей Ленина, памятники ему, улицы его имени, ну и кучи других людей, которые в 20-м веке устраивали для русских концентрационные лагеря, расстрелы, ссылки, ГУЛАГ и так далее. Может, потому что потомки большевиков еще у власти? 😎

PPS. Ну и стоит напомнить про многочисленные памятники и улицы имени Тараса Шевченко, находящиеся в России. С кем там у России конфликт идет с 2014 года по настоящее время? С каким народом – тувинцами, бурятами, казахами или *барабанная дробь* УКРАИНЦАМИ? 😂

Один из подписчиков спросил - была ли номенклатура правящим классом в СССР? (да если у вас есть вопросы то пишите попробую дать на них ответ)

Вопрос, казалось бы, академический, но на самом деле за ним стоит кое-что большее: как мы вообще понимаем природу советской власти и что произошло с ней в 1990-е. Сразу скажу честно: ответ во многом зависит от того, с каким теоретическим и политическим багажом вы подходите к материалу. При этом сам подписчик привел вполне релевантные аргументы за и против и я скорее постарался систематизировать.

Для начала — о терминологии. В узком, техническом смысле номенклатура - это система партийного учета и утверждения должностей, через которую КПСС контролировала назначение ключевых кадров буквально везде: в госаппарате, армии, хозяйстве, науке, образовании, культуре. В расширенном смысле - это сам слой людей, занимавших эти должности и обладавших устойчивым доступом к власти, ресурсам и привилегиям.

Численность этого слоя менялась. В позднесталинский период она достигала максимума - около 53 тысяч должностей осенью 1952 года. После смерти Сталина, в ходе децентрализации кадрового контроля, список сократился примерно до 20–25 тысяч. Это важная деталь, которую часто упускают: номенклатура не была застывшей структурой, она была живым инструментом политики.

Аргументы тех, кто видит в ней класс
Позицию о номенклатуре как новом господствующем классе отстаивали - Милован Джилас, Михаил Восленский, Тони Клифф, Чарльз Беттельхейм. При всех различиях между ними логика у них схожая.

- Монополия на управление. Номенклатура назначала директоров, министров, секретарей, руководителей вузов, заводов, колхозов, СМИ, армии, науки.
- Контроль над прибавочным продуктом. Она решала, куда идут ресурсы: в ВПК, тяжелую промышленность, жилье, снабжение, экспорт, импорт.
- Социальное воспроизводство. Дети и родственники номенклатуры имели лучшие образовательные и карьерные шансы, доступ к Москве, спецмедицине, закрытому снабжению.
- Коллективное распоряжение собственностью. Завод не принадлежал секретарю обкома или министру лично, но без их решений он не мог нормально существовать.
- Превращение власти в собственность в 1990-е. Для Крыштановской и ряда исследователей постсоветской трансформации это сильный косвенный аргумент: часть советской управленческой элиты смогла конвертировать административный ресурс в капитал. 

Аргументы тех, кто с этим не согласен
С другой стороны — Эрнест Мандель, Джерри Хаф, Моше Левин, Шейла Фицпатрик. Их контраргументы тоже весомы.

- Нет юридической собственности. Номенклатурщик не мог продать завод, передать его сыну, заложить, разделить.
- Нет полной автономии. Его власть зависела от должности, партийного доверия, аппаратной лояльности.
- Высокая уязвимость. При Сталине номенклатура сама была объектом чисток; даже позднее карьера зависела от вышестоящих решений.
- Внутренняя неоднородность. Секретарь райкома, директор завода, министр, академик, генерал и редактор центральной газеты входили в разные сектора власти.
- Не было единого экономического интереса. Госплан, министерства, ВПК, регионы, партийный аппарат и директора предприятий часто конфликтовали.
- Нет осознания и отстаивание корпоративных или классовых интересов, они сами себя не мыслили как класс.

Моя позиция
Я склонен считать, что номенклатура не была классом в строгом смысле слова. Решающий для меня аргумент — именно внутренняя неоднородность в сочетании с отсутствием самовосприятия. У нее были классовые черты — бесспорно. Но корректнее говорить о правящем слое или, если угодно, о господствующей страте с размытыми и подвижными границами. А это значит, что изучать ее нужно не через схемы классового господства, а через конкретные механизмы: как работали назначения, как строились патронажные сети, как распределялись ресурсы между ведомствами и регионами, как делались и ломались карьеры.