И так:

1⃣ Вы вероятно все видели, наконец выходит третий номер Фронды, где будет моя совместная с Константином Ватрубой статья, готовьтесь кидаться деньгами.

2⃣ Несмотря на то, что не получилось организовать секцию на Векторах 2026, мы с Иваном Косиченко будем там выступать как докладчики на секции про насилие. Может быть будет запись выступления.

3⃣ Предположительно скоро выйдет кое-какое видео.

Как Французская революция меняет темпоральность

Представление о будущем в том виде, в котором мы его знаем, является относительно недавним изобретением. В Средние века «futurum» означало событие, но никогда – промежуток времени. Поэтому использовалась форма множественного числа «futura», и это логично, когда речь идёт об отдельных будущих событиях. Аналогичным образом не существовало прошлого, которое было бы зафиксировано в едином временном потоке. Идея открытого будущего и закрытого прошлого была чужда для доиндустриальных европейцев.
Современность же понималась как одновременность – временная связь между совершаемыми действиями. Первое значение слова «современник» (cum tempus) относилось к тем, кто разделяет настоящее в результате взаимодействия.

В последней трети XVIII века и на протяжении всего XIX столетия прилагательное «современный» (contemporary) начало обозначать иное качество настоящего: эпохальное переживание времени. Первоначальное значение латинского термина cum tempus изменилось. Оно стало обозначать отличительную характеристику настоящего для тех людей, которые населяли Европу после Французской революции. Современное настоящее больше не было результатом совместной деятельности, а стало качеством, приобретаемым теми, кто чувствовал, что живёт в новом настоящем, поскольку преодолел феодальное прошлое.

Французская революция не только ознаменовала собой наступление нового мира, но и повлекла за собой появление нового способа переживания времени, где появляется пространство для будущего. Возникает то, что родоначальник Истории понятий («Begriffsgeschichte») Рейнхарт Козеллек назовет «горизонт ожидания». Время перестало быть просто средой, в которой происходят события, оно само стало исторической силой. Технический прогресс, политические революции, социальные изменения – всё это заставляет время «бежать быстрее», формируя представление о «прогрессе».

Ипполит Тэн в XIX в. по этому поводу запишет:

«Вокруг неё («Франции» - прим.) другие нации – одни более развитые [précoces], другие менее [tardives], все с большей осторожностью, некоторые с лучшими результатами – пытаются совершить такое же преобразование из феодального в современное государство; этот процесс происходит повсеместно и почти одновременно».

Надежды на радикальные перемены стали политической нормой, что создавало новое чувство сравнимое с христианской эсхатологией. Прошлое, настоящее и будущее придавали истории нормативную цель: создание свободы, национального государства или коммунизма.

У РЭШ вышло видео про Латинскую Америку, Григорий Александрович писал сценарий, я давал дельные советы, посмотрите короче.

https://youtu.be/vCa41YsUb-M?si=Biez41qPPiERWff0

А завтра приходите на презентацию

Моя депрессия затянулась, что сказалось на всем "необязательном", когда закончится - тогда и вернусь к постам раз в неделю.

Хочу давно написать большие тексты про Мариану Кальехас, очень интересную и чилийку непростой судьбы, и про старую игру с лысым киллером, где можно было побегать по чилийской вилле и убить пиночетовского полковника в отставке. Ну и про Гусмана с Кастом.

Вот пока отсылочка от Павла Никулина из нового номера альманаха Moloko plus

В прошлый четверг Петр Милосердов выступал в центре Адама Смита, рассказывал про выборы в Венгрии и про Петера Мадьяра. Про современную Венгрию я мало что знаю, про их выборы тем более*, но Петр Кимович в общих чертах согласился с предположением, что Мадьяр попытается вернуть «старые ценности» Фидес - примерно 00-х годов.

Мне показалось это занятным сходством с заокеанским коллегой Мадьяра - с Хосе Антонио Кастом. Как я понял из спича Милосердова и некоторых его постов, Мадьяр формировался как политический субъект в то время, когда и партия была более молодой, еврооптимистичной и чуть менее консервативной, и в том числе из-за этого он принял решение идти против Орбана. Предполагаю, что это сильное упрощение, но сейчас не про это.

Взгляды Каста во многом сформированы под влиянием позднего Гусмана и ранней доктрины UDI: активная уличная и университетская борьба, продвижение молодых, отстаивание ценностей, превалирование неформальных коллективов и т.п. В 1990-е и 2000-е партия сильно изменилась: по сути она приобрела ровно противоположные характеристики, что отчасти также послужило поводов для выхода Хосе Антонио из партии и создания своей организации. Про это пишет, например, чилийский социолог Виктор Муньос Тамайо в своей относительно недавней статье и в скором будущем эту тему раскрою подробнее.

Сам по себе такой тургеневский сюжет часто повторялся, он все равно остается как минимум примечательным: закостеневшие структуры в итоге теснят те, кто из них же и вырос.

* - Мне попадались в рилсах агитация Тисы, вместе с ликующим Будапештом, мне показалось что использование не очень свежих мемов слишком топорно выглядело. С другой стороны, сработало же, да и я все равно завидую венграм. Abszolút filmszínház.

Весна подходит к концу и я решил развеяться, на сколько это вообще может получиться. В это воскресенье Фронда будет проводить уже второй оффлайн Прожекторрайангослинг, посмотреть на Григория Александровича с Ватоадмином, сфоткаться с Лизой Лазерсон и взять автограф у Максима Шевченко. Пара билетов еще осталось, приходите и вы. Покурим у входа в ДК Рассвет вместе.

Какое-то время назад писал здесь про связь фон Хайека, немецкого ордолиберализма с чилийскими чикагскими мальчиками, а также про влияние североамериканского неокона Майкла Новака на Хайме Гусмана и на гремиализм в целом. Тогда я скептически относился к таким связям - главным образом потому что чилийские интеллектуалы не очень хорошо воспринимали возможные оправдания свободного рынка через этические аргументы (тот же Гусман начал активно это делать в поздний этап своей жизни - в 1980-е) и плохо были знакомы с неолиберальными мыслителями в принципе. Чилийская интеллигенция (скажем так, хотя я знаю что использование данного слова критикуют вне контекста Восточной Европы) даже в антимарксистской своей части в большинстве своем не была сторонницей неолиберализма: Марио Гонгора тому хороший пример.

К чему это я все? А к тому, что и тут чикагские мальчики слеш гремиалисты оказались белыми воронами и некоторые из них узнали про того же Новака в 1970-е и впитали/адаптировали его ценностный аппарат в свою картину мира. Один мой товарищ Макс Хара недавно опубликовал статью на эту тему, кратко суть такая:

Спустя некоторое время после переворота Церковь во главе с местным кардиналом и своими аналитическими центрами выступили против проводимых реформ с позиций католической этики. В конце 1970-х чилийцы стали активно встречаться как с коллегами по континенту (в основном автор пишет про аргентинских экономистов и теологов), так и с североамериканцами, и познакомились с философскими наработками, в которых оправдывались рыночные реформы именно с морально-этической точки зрения. В 1980 г. появился CEP и уже он официально стал организацией продвигавшей рыночные идеи в публичном поле, а не только среди своих. Макс предлагает рассматривать такие связи по осям Север-Юг (т.е. обмен идей между США и Чили) и Юг-Юг (Аргентина, Бразилия и проч. и Чили). Учеба в Берлине дает о себе знать, немцев хлебом не корми, дай диффузионные круги нарисовать, но в общем-то смысл в этом есть.

Какие тут проблемы? Окей, если Новака и др. неоконов чилийцы более-менее массово узнали раньше 1980-х и переняли часть их идей, все равно непонятно ни точное влияние, ни распространённость их идей. Помним комментарии людей, которые организовывали первые поездки Фридмана и Хайека в Чили - они жаловались, что окружение в среднем плохо понимало кто они такие. Не говоря и про то, что данные идеи еще долго оставались относительно элитарным знанием. Историкам еще придется «выяснять пропорции» диффузии идей, но это всяко лучше работ, в которых чилийцы предстают простыми реципиентами идей и полем экспериментов.

Кстати про реципиентов. Максим Шевченко спросил у меня как я отношусь к книге Платошкина про Чили, я сказал, что она писалась в тот период, когда чуть менее чем весь мейнстрим по теме был под влиянием рассекреченных материалов ЦРУ и в итоге все забыли про субъектность чилийцев. Максим Леонардович согласился, на удивление. Может еще позовет на свои эфиры...

Похороны Эдуардо Фрея, 1982

​​Совсем скоро начнется чемпионат мира по футболу, который уже вошел в историю (как минимум потому что это первый чемпионат мира, который проводится сразу в 3 странах, как максимум - потому что в нем в последний раз участвуют в роли футболистов звезды нулевых и десятых: Месси, Роналду, Неймар, Нойер). В честь этого хотелось бы рассказать про известную битву при Сантьяго), матч сборной Чили против сборной Италии в 1962 году.

Чили с 1945 до начала 1950-х переживало стабильный экономический рост на основе, как казалось, успешной политики ИЗИ. В 1952 году глава чилийской федерации футбола Эрнесто Альвеару поехал на конгресс ФИФА. Это событие совпало с Олимпийскими играми в Финляндии, и, будучи впечатленным, он рассудил, что если маленькая страна на крайнем севере может принять крупное спортивное мероприятие, то почему его страна на крайнем юге не может? В 1954 году Чили официально баллотировалась на проведение ЧМ. Проблемы начались почти сразу: заявку отправил и старый противник Чили - Аргентина. Глава чилийской делегации, Карлос Диттборн, проявил себя как убедительный переговорщик. Решение было принято на конгрессе международной федерации футбола в Лиссабоне в 1956 году. Там же и произошел диалог, позже превратившийся в афоризм: «Мы можем начать чемпионат мира уже завтра, - заявил Рауль Коломбо, президент аргентинской федерации футбола. - У нас есть все». На что Диттборн ответил: «Поскольку у нас нет ничего, мы хотим сделать все».

Он широко использовал статью 2 устава ФИФА, в которой в то время говорилось о роли чемпионата мира в продвижении футбола в странах, где он был «недостаточно развит». Среди прочего Диттборн отметил, что Чили, по крайней мере, участвовала в двух послевоенных чемпионатах мира (в отличие от Аргентины) и что она была политически стабильной страной. Более того, он смог договориться одновременно и с СССР и с США. Москве он говорил о силе профсоюзов в Чили и подчеркивал антикоммунистическую направленность тогдашнего военного правительства в Аргентине; Западной Европе и Соединенным Штатам он говорил о современности Чили и правоцентристском правительстве, одновременно подчеркивая недемократический характер аргентинского режима. Аргументы Диттборна сработали и Чили с большим отрывом выиграло голосование. Сам он правда так и не увидит его проведение - Карлос Диттборн умрет за месяц до открытия от сердечного приступа.

Весной 1960 года случилось самое сильное землетрясение за всю историю наблюдений и его эпицентр пришлось на центральные и южные регионы Чили. Последовавшие затем цунами и извержение вулкана совсем добило ситуацию: тысячи погибших и десятки тысяч пострадавших и лишившихся своих домов людей, некоторые фотографии той катастрофы с легкостью можно спутать с последствиями бомбардировок во время Второй Мировой. Ряд городов, в том числе и те, которые готовились принимать чемпионат мира, оказались в значительной степени уничтожены. Чилийские власти однако не стали отказываться от проведения чемпионата мира, посчитав, что нации просто необходимо событие, способное ее объединить.

Продолжение

​​Начало

Это все прилюдия, а настоящее мясо началось из-за двух итальянских журналистов: Антонио Гирелли из Corriere della Sera и Коррадо Пиццинелли из La Nazione. Они приехали в Сантьяго на жеребьевку за пять месяцев до начала чемпионата мира и... мягко говоря не были впечатлены.

Пиццинелли писал о Сантьяго как о «печальном символе одной из отсталых стран мира, пораженной всеми возможными бедами: недоеданием, проституцией, неграмотностью, алкоголизмом, нищетой». Гирелли, в свою очередь, назвал «безумием Чемпионат мира в 13 000 км от Италии» и продолжил: «Чили - маленькая и бедная страна... В столице всего 700 гостиничных мест. Телефоны не работают. Такси так же редки, как верные мужья. Письмо доставляется авиапочтой не менее пяти дней». Можно подумать, что итальянцы пытались копировать Хантера Томпсона (тогда он только начинал свою журналистскую карьеру и вроде как еще не придумал свой гонзо-стиль), но видимо они просто были мудаками (хотя Гирелли был участником итальянского Сопротивления, а Пиццинелли большим публицистом, про Вьетнам затем писал).

Когда посол Чили в Италии узнал об этих статьях, он отправил их в El Mercurio, что вызвало гнев среди чилийцев. Проблема была еще и в том, что команды должны были встретиться во втором матче группового этапа. Еще перед матчем чилийские болельщики несколько раз избили несколько иностранцев, приняв их за тех самых журналистов. Итальянские футболисты перед началом матча вышли к 66-тысячной толпе на Estadio Nacional с букетами цветов, чтобы раздать их болельщикам, но их под свисты бросали обратно на поле. После свистка арбитра же началось мясо: несколько раз карабинерам пришлось выходить на поле и разнимать драки футболистов. Английский арбитр, Кен Астон (который в будущем по легенде придумает использовать желтые и красные карточки в футболе. Кстати говоря, официально считается что именно чилийский игрок был первым, которому показали красную карточку) рассказывал, что тот матч был похож скорее на военные маневры. Несмотря на большое количество фолов и постоянные остановки матча, чилийцы смогли победить итальянцев и пройти дальше, отлетев позже от бразильцев.

Забавно, но прямых политических последствий не было: главным пострадавшим по итогу скорее являлся Астон, который стал козлом отпущения и на том чемпионате больше не выполнял функции арбитра. Несмотря на жестокость нынешних темных двадцатых представить такой футбол (который вроде бы и суровый, но затем игроки расходятся и «забывают» о конфликте) практически невозможно: и правила другие, и VAR появился, и власти стран стремятся к «бескровному» проведению чемпионатов. Хорошо это или плохо - сами думайте.

Как хорошо, что мы не живем в мире Wolfenstein, иначе бы такие истории заканчивались как-то так: