В Турции я почувствовала, что такое «просто жить».

Когда просыпаешься утром на работу и работаешь. По выходным — потягиваешься и нежишься в кроватке подольше. Ходишь в магазин за продуктами и планируешь, чего бы сожрать на ужин. Ютубчик смотришь. Воздухом дышишь. Ничего интересного. Потрясающе.

Это непередаваемо. Просто жить. У меня от этого голова кружилась, как будто я не свою жизнь живу, а оказалась в дружелюбном сериале жанра «повседневность».

Особенно поразительным было, что я сама не поменялась: личность, характер, интересы, поведенческие привычки, внешность. Я осталась бисексуальной агендеркой из российского города-у-моря и продолжала в бложик чего-то писать. Изменился окружающий мир, который перестал воспринимать моё присутствие, как вызов.

Вот везде бы так.

Я обожаю фотографировать людей тайком. Мне кажется, что самые красивые фотографии получаются именно тогда, когда люди ведут себя естественно. Как только они позируют перед камерой, просто чувствуют камеру, что-то меняется. И я не могу этого сформулировать, но глазами вижу.

В две тысячи десятых, когда все привыкли всё фотографировать, люди внезапно привыкли называть фотографию в общественном месте нарушением своих личных границ. То есть глазами на них смотреть можно, а объективом фиксировать нельзя. Как будто есть разница. Это было ужасно. Но ещё хуже было другое.

Стала популярной идея, что фото нарушает права. Люди, которые не понимают, что такое права, просто называли их нарушением всё, что им не нравится, и для защиты этого готовы реально нарушать чужие права. Такая вот правозащита курильщика.

«Фотография» НЕ РАВНО «публикация». Но я готова согласиться, что у незнакомого человека не всегда возможно выяснить, планируется ли фото к публикации.

Со временем мне пришлось отказаться от тайной съёмки: слишком много срачей на эту тему, и во всех меня называли фашисткой. Но две тысячи десятые приносили страдания, даже когда я не хотела снимать _людей_.

Однажды по работе надо было сфоткать ларёк. Чтобы потом чуть ли не в пэйнте примерить на его стену новый баннер. Вы же представляете, какие это были «качество» и «ценность» съёмки?

В стороне от ларька стояла припаркованная машина. Из неё вышла женщина и потребовала её не снимать. И её машину не снимать. Её не волновало, что с моего ракурса не видно номер машины, а сама машина ДАЖЕ В КАДР НЕ ПОПАДАЕТ. Она просто потребовала: «Сначала я уеду, потом снимайте».

Лично для себя я фотографирую не только людей, а вообще всё. Частично это отражает мой инстаграм: дорожные знаки, граффити, сочетание цветов, смешные формы букв, уличный мусор. Но в инстаграме — лишь малая часть нафотанного за день. В удалённом — тонны:
• селфи «зафиксировать настроение и посмотреть, как выглядит со стороны»;
• «ха, прикольно» (теряю интерес сразу же);
• «сфотаю, чтобы погуглить, что это за хрень».

Как правило, в конце дня я пересматриваю и сортирую это. Часть отправляется в инстаграм, остальное — в мусор.

Однажды в ТЦ сменили сезонный декор. Я хотела сделать обычное импульсное фото, но подошёл охранник, запретил и потребовал уйти. Я не спорила — боюсь по таким поводам спорить — и камеру убрала. Но не думала уходить — я в конкретный магазин шла. И охранник ВЫНЕС меня из ТЦ. Взял в охапку и вынес. Переставил за дверь.

Я не знаю, как это комментировать. Я как будто до сих пор там.

Таких ситуаций была не одна, не две. Я была счастлива, когда стало нормой делать селфи или наткнуться на улице на блогеров с видеоопросом. Сама я ОЧЕНЬ долго не могла даже селфи сделать, мне казалось, я привлекаю внимание, и кто-нибудь возмутится, что край его куртки попал в кадр.

В России люди и сейчас думают, что их можно вычислить по цветному пятну пикселей на любительском фото, но в целом стало НАМНОГО спокойней. [Напоминаю, что я ТОЛЬКО про контекст любительских фото.]

Я ненавижу две тысячи десятые и не хотела в них возвращаться.

Стамбул вернул мне двухтысячные с людьми в рваных джинсах и футболках нирваны. В двухтысячных не было мусорных урн и понятия о личном пространстве, поэтому незнакомые люди могли потрогать прохожего за плечо — зато совершенно не переживали, что попадут в кадр.

Карлсруэ вчера ретравматизировал меня возвращением в две тысячи десятые. Сотрудница лагеря сделала мне замечание за фотосъёмку в столовой. Мне ужасно стыдно — уже после нашего разговора я заметила, что там и правда есть значки, запрещающие съёмку.

Поэтому вчера ретравматизированная я плакала до вечера и решила никогда больше не ходить в столовую (и вообще из комнаты не выходить). К счастью, я взрослая и у меня есть поддержка, так что я набралась храбрости, смогла зайти в столовую снова и не умру от голода под лагерным забором.

Но всё равно теперь боюсь, что вся Германия такая.

До приезда сюда я много читала, как люди удивляются суровому отношению к безбилетному проезду, жёстким карам за пиратское скачивание, а моя ахиллесова пята, как оказалось, — фотографирование.

Ненавижу две тысячи десятые.

Если коротко о моих фобиях, то Карлсруэ плоский.

Я боюсь плоских городов. Они выглядят так, как будто на горизонте ничего нет. Как будто всё декорации, а съёмка на зелёном экране, поэтому объекты, нарисованные на далёком горизонте, никогда не приблизятся. А ещё в плоских городах трудно что-то сфотографировать что-то большое: вблизи не влезет в кадр, а вдали коллапсирует в точку.

Говорят, почти весь мир плоский, и мои владивостокские чувства мало кому понятны.

А ещё я очень городская. И никогда не хотела в Европу, потому что по моим представлениям она очень провинциальная. Утку я уже нашла. И лебедей. Надеюсь, гусей не найду (но на всякий случай сообщаю, что моя куртка набита синтепоном).