Вопрос о закрытых лицах на войне — это не столько требования безопасности и тактики, сколько вопрос смысла, символа и внутренней правды происходящего.

Традиция масок сегодня воспринимается как нечто само собой разумеющееся: балаклавы, арафатки, забрюллинные лица, позывные вместо имен, забавные, но не информативные шевроны, обезличенные силуэты. Но если задуматься, возникает закономерный дискомфорт — а что именно мы этим хотим сказать и от кого прячемся?

В кино этот приём давно разобран. В «28 панфиловцах» лица немцев скрыты не случайно: режиссёр подчёркивает безличность зла, обесчеловеченность врага, превращённого в функцию войны. Советские бойцы, напротив, показаны с открытыми лицами — как люди, как личности, как яркие эмоции, как носители смысла и жертвы. Это не просто художественный ход, а мировоззренческое высказывание: у защитника есть лицо, у агрессии — нет.

Сегодня же возникает парадокс: маски чаще носят наши. Формально объяснение рациональное — безопасность, угрозы, цифровая эпоха, социальные сети, страх за родных. Кто-то на мой вопрос, зачем носишь балаклаву, отвечает: "Не хочу попасть в списки санкций и ограничений на выезд за рубеж". Но если отбросить крайние случаи, связанные с работой спецслужб или конкретными операциями вражеских диверсантов, остаётся ощущение, что маска стала не столько защитой, сколько привычкой и даже модой.

А привычка — опасная вещь, потому что она постепенно меняет самоощущение и даже самоидентификацию.

Русский солдат исторически — это не тень и не аноним. Это человек, который выходит воевать не за абстракцию, а за дом, землю, семью, Родину, за честь и за право быть. Открытое лицо — это форма ответственности и внутреннего согласия с тем, что ты делаешь. Если ты понимаешь, за что воюешь и зачем, то вопрос «а вдруг найдут» начинает выглядеть вторичным. Тем более, что для рядовых бойцов системная охота за их семьями — это, скорее, маниакальная страшилка, не имеющая никакого отношения к реальности.

Я никогда свое лицо не закрываю. Исключение делаю только в том случае, если работаю в составе боевого расчёта. Понимаю, что если враг меня "срисует", то нам с позиции не выбраться.

Возможно, открытое лицо — это и есть та грань, которая отделяет воина от безымянной функции войны.