«Говоря о его творчестве, невозможно не затронуть вопросы техники и технологии живописи. Культура работы была невероятно высока. Он познал таинство масляных красок и священнодействовал над работами, виртуозно владея профессиональными секретами. В его мастерской в порядке и чистоте содержались кисти, мастихины, палитра. На подоконнике в ряд стояли баночки с лаками, тройниками, разбавителями — каждый из них предназначался для определённых манипуляций. Как-то по-особому Геннадий Фёдорович выдавливал краску из тюбика, тщательно обрабатывал палитру после окончания сеанса. Это надо было видеть!».

«Я признательна за доверие и возможность развивать одну из легендарных культурных институций, составляющей славу и гордость русского искусства. Впереди много сложной и интересной работы».

«…Оглядевшись, мы решили не утомляться, не рисковать – купить большие снимки; в музее же только "изучать". Через час у меня стал ныть затылок – фронтон помещен высоко – голова все время закинута. Сумасшедшая идея пришла мне в голову:

– Валентин, мы одни; сторож вяжет чулок; он знает, что мы художники – ему не до нас. Влезем на площадку фронтона – мне страшно хочется пройтись рукой по мраморам… <...>

Серов сперва озадачился и пристально посмотрел на меня; потом подумал, оглянулся вокруг, посмотрел на табуреты и... согласился! Мы тотчас выработали план и точно два веселых гимназиста принялись за немедленное выполнение; придвинули табуреты к фронтону, укрепленному в расстоянии двух метров от пола; Серов помог мне первому взобраться на площадку, а сам, по уговору, скрипя на цыпочках, пошел ближе к выходу следить за сторожем.

Увы, нам не повезло; шум наших табуретов, царапавших мраморную полировку пола, или ненатуральные шаги Серова, или таинственный должностной инстинкт греческого "аргуса" – но я услышал условленный припадок кашля Серова слишком поздно... Запутавшись между гигантскими телесами разметавшихся Ниобид, которых руки и ноги показались мне вмиг лесом препятствий, я не успел пробраться к табурету внизу... спрыгнуть было и рискованно и уже поздно… <...> Устроив спокойную, деловую физиономию, я повернулся к плачущей Ниобиде и медленно и заботливо стал отирать ей лицо носовым платком – пыли, действительно, было, хоть отбавляй...

Внизу – сторож кричал, на смеси французского с греческим, что он составит бумагу, "il fera un papier", что он позовет консерватора (откуда?) – грозные, непонятные и потом жалобные слова, пока я слезал вниз. Но когда я очутился против него, голос стал почти ласковым, и привычные руки уже дергали спицы и закидывали шерстяные петли… Что это значит? Сзади Серов посмеивался. Я догадался, какая вода утушила начатый пожар…».