«Приходит ко мне человек, очень скромный, в барашковой шубе и спрашивает: “Можно посмотреть?” Я удивился. Меня тогда никто не знал. Спрашиваю: “Откуда Вы?” – “Москвич”. Надо было видеть, как этот скромный, тихий человек стал рассматривать картины, этюды. Он впивался глазами в каждый из них <...> только потом я узнал, что это был Павел Михайлович Третьяков».

«Я ожидал встретить человека обычного коммерческого типа: рослого, осанистого и плотного, с твердою поступью и с смелою уверенностью во взгляде, и вдруг увидел перед собою высокого, но очень худощавого человека неопределенных лет, несколько сутулого, с небольшою бородою и небольшим хохолком, от которого его длинное лицо казалось еще более длинным и узким».

«Помню, как сейчас, стук в дверь, мое “войдите”. <…> Я знал, что Павел Михайлович не любитель говорить. Он прямо приступил к делу, к осмотру картины. Смотрел “Пустынника” долго, сидя, стоя, опять сидя, подходил, отходил, задавал односложные вопросы, делал замечания всегда кстати, умно, со знанием дела. Пробыл около часу, сообщил, что был у того-то и того-то, неожиданно, вставая, спросил: “Не могу ли я уступить вещь для галереи?” <…> я степенно ответил, что “могу”. Следующий вопрос самый трудный: “Что вы за нее хотите?”... Что хочу? — ничего не хочу, кроме того, чтобы “Пустынник” был в галерее <…>, а я, безумный, назначил... 500 руб. и Павел Михайлович не возмутился, а, прехладнокровно выслушав меня, сказал: “Я оставлю картину за собой” <…> В первый же день, поднимаясь по широкой лестнице дома Боткина на Сергиевской, я встретился с Павлом Михайловичем; он был очень ласков со мной <…>. Потом я узнал, что ему передали о моих “переживаниях“».