Инвестиции в ЛЭП Вулканешты – Кишинёв будут оплачены через тариф: что это означает на практике.
Министр энергетики сообщил, что расходы на строительство линии электропередачи Вулканешты – Кишинёв будут включены в тариф на электроэнергию. Формально подчёркивается, что срок окупаемости проекта намеренно растянут, чтобы «не создавать дополнительной нагрузки на граждан».
Однако с экономической точки зрения это означает следующее: проект оплачивают потребители, а не государство. Включение инвестиций в тариф означает, что источником возврата средств становятся счета за электроэнергию. Даже при растянутой окупаемости расходы всё равно перекладываются на домохозяйства и бизнес.
«Растянутый срок» — это не отсутствие нагрузки, а её распределение во времени.
Фактически речь идёт не о снижении стоимости, а о более длительном периоде взимания платы. Общая сумма, заложенная в тариф, никуда не исчезает — она просто собирается медленнее. Тариф превращается в инструмент финансирования инфраструктуры.
Это меняет саму философию ценообразования: тариф отражает не только текущие издержки и рыночную цену электроэнергии, но и инвестиционные решения государства, по которым у потребителей нет прямого выбора.
Если фактическая загрузка линии, региональные потоки или структура энергорынка изменятся, окупаемость может оказаться ещё более растянутой. В этом случае корректировки тарифа станут практически неизбежными.
Даже если проект в будущем повысит энергетическую устойчивость, плату за него граждане начнут нести уже сейчас, в условиях и без того высоких энерготарифов. В итоге заявление о «неповышении нагрузки» выглядит скорее политической формулировкой. Реальность такова: линия строится за счёт потребителей, а вопрос заключается не в том, будут ли они платить, а в том — как долго и в каком объёме.
Министр энергетики сообщил, что расходы на строительство линии электропередачи Вулканешты – Кишинёв будут включены в тариф на электроэнергию. Формально подчёркивается, что срок окупаемости проекта намеренно растянут, чтобы «не создавать дополнительной нагрузки на граждан».
Однако с экономической точки зрения это означает следующее: проект оплачивают потребители, а не государство. Включение инвестиций в тариф означает, что источником возврата средств становятся счета за электроэнергию. Даже при растянутой окупаемости расходы всё равно перекладываются на домохозяйства и бизнес.
«Растянутый срок» — это не отсутствие нагрузки, а её распределение во времени.
Фактически речь идёт не о снижении стоимости, а о более длительном периоде взимания платы. Общая сумма, заложенная в тариф, никуда не исчезает — она просто собирается медленнее. Тариф превращается в инструмент финансирования инфраструктуры.
Это меняет саму философию ценообразования: тариф отражает не только текущие издержки и рыночную цену электроэнергии, но и инвестиционные решения государства, по которым у потребителей нет прямого выбора.
Если фактическая загрузка линии, региональные потоки или структура энергорынка изменятся, окупаемость может оказаться ещё более растянутой. В этом случае корректировки тарифа станут практически неизбежными.
Даже если проект в будущем повысит энергетическую устойчивость, плату за него граждане начнут нести уже сейчас, в условиях и без того высоких энерготарифов. В итоге заявление о «неповышении нагрузки» выглядит скорее политической формулировкой. Реальность такова: линия строится за счёт потребителей, а вопрос заключается не в том, будут ли они платить, а в том — как долго и в каком объёме.
План реинтеграции: публичная политика или закрытая тема?
Заявление вице-премьера по вопросам реинтеграции о том, что детали обсуждений с партнёрами не стоит выносить в публичное поле, фактически поднимает ключевой вопрос — существует ли в Молдове прозрачный и формализованный план реинтеграции страны.
Формально реинтеграция Приднестровья является одной из стратегических целей государства. Однако на практике общество не имеет доступа ни к чётко зафиксированной дорожной карте, ни к промежуточным ориентирам, ни к оценке рисков и последствий возможных сценариев.
Заявление в духе «обратитесь к партнёрам» выглядит симптоматично: Ответственность размывается — вместо того чтобы объяснять собственную позицию, власть отсылает к внешним акторам. Процесс выглядит внешне управляемым, а не национально сформулированным, что снижает доверие к институтам реинтеграции. Отсутствует демократический контроль — общество и парламент не понимают, какие решения обсуждаются и в чьих интересах.
Аргумент о «чувствительности» темы понятен, но он не может полностью подменять публичную политику. Речь идёт не о тактических деталях переговоров, а о стратегическом направлении государства, которое затрагивает безопасность, экономику и будущее страны.
В итоге складывается парадоксальная ситуация: реинтеграция декларируется как национальный приоритет, но её содержание остаётся за закрытыми дверями. Это превращает важнейший государственный процесс в набор кулуарных консультаций, о результатах которых гражданам предлагают лишь догадываться.
В таких условиях вопрос «является ли план реинтеграции секретом?» звучит всё менее риторически и всё более буквально.
Заявление вице-премьера по вопросам реинтеграции о том, что детали обсуждений с партнёрами не стоит выносить в публичное поле, фактически поднимает ключевой вопрос — существует ли в Молдове прозрачный и формализованный план реинтеграции страны.
Формально реинтеграция Приднестровья является одной из стратегических целей государства. Однако на практике общество не имеет доступа ни к чётко зафиксированной дорожной карте, ни к промежуточным ориентирам, ни к оценке рисков и последствий возможных сценариев.
Заявление в духе «обратитесь к партнёрам» выглядит симптоматично: Ответственность размывается — вместо того чтобы объяснять собственную позицию, власть отсылает к внешним акторам. Процесс выглядит внешне управляемым, а не национально сформулированным, что снижает доверие к институтам реинтеграции. Отсутствует демократический контроль — общество и парламент не понимают, какие решения обсуждаются и в чьих интересах.
Аргумент о «чувствительности» темы понятен, но он не может полностью подменять публичную политику. Речь идёт не о тактических деталях переговоров, а о стратегическом направлении государства, которое затрагивает безопасность, экономику и будущее страны.
В итоге складывается парадоксальная ситуация: реинтеграция декларируется как национальный приоритет, но её содержание остаётся за закрытыми дверями. Это превращает важнейший государственный процесс в набор кулуарных консультаций, о результатах которых гражданам предлагают лишь догадываться.
В таких условиях вопрос «является ли план реинтеграции секретом?» звучит всё менее риторически и всё более буквально.
Наличные вместо доверия: тревожный сигнал для финансовой системы.
Данные Национального банка за январь–ноябрь 2025 года фиксируют показательный тренд: из банковской системы было изъято наличных на 4,6 млрд леев больше, чем в неё поступило.
Формально экономика остаётся «в движении» — поступления наличных выросли на 5,4% по сравнению с прошлым годом, но поведение населения говорит о другом.
Ключевой момент — люди забирают деньги из банков. Это не кризис ликвидности, а кризис доверия. Несколько важных наблюдений:
- Рост потребления ≠ доверие к системе,
- Основная часть наличных поступлений (58,3%) связана с продажей потребительских товаров.
- Люди тратят деньги здесь и сейчас, но не готовы оставлять их в банковской системе надолго.
Снятия превышают внесения.
Несмотря на рост поступлений на счета физлиц (+16,2%), общий баланс остаётся отрицательным. Это означает, что население либо: снимает ранее накопленные сбережения, либо предпочитает хранить деньги «под рукой», вне банков.
Сигнал недоверия к власти и будущему.
Массовый уход в наличные — классическая реакция на:
экономическую неопределённость, рост цен и тарифов, противоречивые сигналы от властей, страх новых налогов, ограничений или банковских рисков.
Опасные последствия.
Долгосрочно такой тренд:
сокращает ресурсную базу банков, ограничивает кредитование экономики, усиливает теневой оборот, снижает эффективность монетарной политики. Фактически, население голосует не на выборах, а рублём (леем) — и этот голос звучит ясно: доверия к экономической политике и институциям недостаточно, чтобы держать деньги в системе.
Если тренд продолжится, проблема перестанет быть статистической и станет макроэкономической.
Данные Национального банка за январь–ноябрь 2025 года фиксируют показательный тренд: из банковской системы было изъято наличных на 4,6 млрд леев больше, чем в неё поступило.
Формально экономика остаётся «в движении» — поступления наличных выросли на 5,4% по сравнению с прошлым годом, но поведение населения говорит о другом.
Ключевой момент — люди забирают деньги из банков. Это не кризис ликвидности, а кризис доверия. Несколько важных наблюдений:
- Рост потребления ≠ доверие к системе,
- Основная часть наличных поступлений (58,3%) связана с продажей потребительских товаров.
- Люди тратят деньги здесь и сейчас, но не готовы оставлять их в банковской системе надолго.
Снятия превышают внесения.
Несмотря на рост поступлений на счета физлиц (+16,2%), общий баланс остаётся отрицательным. Это означает, что население либо: снимает ранее накопленные сбережения, либо предпочитает хранить деньги «под рукой», вне банков.
Сигнал недоверия к власти и будущему.
Массовый уход в наличные — классическая реакция на:
экономическую неопределённость, рост цен и тарифов, противоречивые сигналы от властей, страх новых налогов, ограничений или банковских рисков.
Опасные последствия.
Долгосрочно такой тренд:
сокращает ресурсную базу банков, ограничивает кредитование экономики, усиливает теневой оборот, снижает эффективность монетарной политики. Фактически, население голосует не на выборах, а рублём (леем) — и этот голос звучит ясно: доверия к экономической политике и институциям недостаточно, чтобы держать деньги в системе.
Если тренд продолжится, проблема перестанет быть статистической и станет макроэкономической.
Денежные переводы: стагнация с тревожными сигналами.
Данные за ноябрь 2025 года показывают заметное снижение объёма денежных переводов из-за рубежа — $136 млн против $152 млн в октябре (–10%). Падение зафиксировано по всем основным валютам: переводы в евро сократились с $126 млн до $114 млн, в долларах США — с $26 млн до $22 млн.
В годовом разрезе ситуация выглядит формально стабильной: за 11 месяцев 2025 года в страну поступило $1,489 млрд, что всего на 0,9% больше, чем за аналогичный период 2024 года. Однако структура переводов меняется не в лучшую сторону. Рост обеспечен исключительно евро (+2,2%), тогда как долларовые переводы сократились на 4,5%.
Это важный сигнал по нескольким причинам:
- Отсутствие реального роста доходов диаспоры.
- Переводы не увеличиваются в реальном выражении, что говорит о стагнации заработков трудовых мигрантов или снижении их способности поддерживать семьи в Молдове.
Рост уязвимости внутреннего спроса.
Денежные переводы — один из ключевых источников потребления. Их снижение напрямую отражается на торговле, услугах и налоговых поступлениях.
Фактор инфляции. При росте цен и тарифов «номинальная стабильность» переводов означает фактическое сокращение покупательной способности этих средств.
Зависимость от евро-зоны. Усиление роли евро делает экономику ещё более чувствительной к экономической конъюнктуре ЕС. В совокупности эти данные подтверждают: экономика Молдовы по-прежнему сильно зависит от внешних доходов населения, но даже этот источник перестаёт быть драйвером роста.
Снижение переводов в конце года — тревожный индикатор на фоне инфляции, падения доверия и замедления внутренней экономической активности.
Данные за ноябрь 2025 года показывают заметное снижение объёма денежных переводов из-за рубежа — $136 млн против $152 млн в октябре (–10%). Падение зафиксировано по всем основным валютам: переводы в евро сократились с $126 млн до $114 млн, в долларах США — с $26 млн до $22 млн.
В годовом разрезе ситуация выглядит формально стабильной: за 11 месяцев 2025 года в страну поступило $1,489 млрд, что всего на 0,9% больше, чем за аналогичный период 2024 года. Однако структура переводов меняется не в лучшую сторону. Рост обеспечен исключительно евро (+2,2%), тогда как долларовые переводы сократились на 4,5%.
Это важный сигнал по нескольким причинам:
- Отсутствие реального роста доходов диаспоры.
- Переводы не увеличиваются в реальном выражении, что говорит о стагнации заработков трудовых мигрантов или снижении их способности поддерживать семьи в Молдове.
Рост уязвимости внутреннего спроса.
Денежные переводы — один из ключевых источников потребления. Их снижение напрямую отражается на торговле, услугах и налоговых поступлениях.
Фактор инфляции. При росте цен и тарифов «номинальная стабильность» переводов означает фактическое сокращение покупательной способности этих средств.
Зависимость от евро-зоны. Усиление роли евро делает экономику ещё более чувствительной к экономической конъюнктуре ЕС. В совокупности эти данные подтверждают: экономика Молдовы по-прежнему сильно зависит от внешних доходов населения, но даже этот источник перестаёт быть драйвером роста.
Снижение переводов в конце года — тревожный индикатор на фоне инфляции, падения доверия и замедления внутренней экономической активности.
Аванс доверия исчерпан: почему Брюссель и МВФ всё меньше верят в «успехи реформ».
В европейских институтах и международных финансовых структурах всё отчётливее формируется понимание: между громкими заявлениями молдавских властей о реформах и реальными результатами — глубокий разрыв.
Долгое время Молдова пользовалась значительным кредитом доверия, выданным прежде всего по геополитическим причинам, а не за достигнутые институциональные изменения. Сегодня этот ресурс фактически исчерпан.
Ключевая проблема — отсутствие системного прогресса. Формальные отчёты, стратегии и «дорожные карты» не подкрепляются устойчивыми результатами: реформы в юстиции буксуют, антикоррупционные механизмы работают выборочно, а экономическая политика остаётся реактивной, а не стратегической. Это хорошо видно по оценкам МВФ, которые всё чаще указывают на уязвимость экономики, рост дефицитов и слабую инвестиционную базу.
Отдельный сигнал — отсутствие реальных переговоров о вступлении в ЕС. Вместо чёткого политического мандата и юридически закреплённого процесса предлагаются «технические обсуждения», не имеющие обязательной силы. Для Брюсселя это означает, что страна пока не готова к следующему этапу, несмотря на публичную риторику о «близком членстве».
В итоге складывается ситуация когда: внешние партнёры всё меньше готовы закрывать глаза на внутренние проблемы, а прежняя модель — получать поддержку «авансом» — перестаёт работать. Без реальных, а не декларативных реформ, без внятного экономического курса и без институциональной ответственности положение страны будет ухудшаться: сокращение внешней помощи, рост стоимости заимствований и усиление социального давления становятся всё более вероятными.
Иными словами, вопрос уже не в том, «поддержит ли ЕС Молдову», а в том, готова ли сама Молдова предложить что-то кроме слов.
В европейских институтах и международных финансовых структурах всё отчётливее формируется понимание: между громкими заявлениями молдавских властей о реформах и реальными результатами — глубокий разрыв.
Долгое время Молдова пользовалась значительным кредитом доверия, выданным прежде всего по геополитическим причинам, а не за достигнутые институциональные изменения. Сегодня этот ресурс фактически исчерпан.
Ключевая проблема — отсутствие системного прогресса. Формальные отчёты, стратегии и «дорожные карты» не подкрепляются устойчивыми результатами: реформы в юстиции буксуют, антикоррупционные механизмы работают выборочно, а экономическая политика остаётся реактивной, а не стратегической. Это хорошо видно по оценкам МВФ, которые всё чаще указывают на уязвимость экономики, рост дефицитов и слабую инвестиционную базу.
Отдельный сигнал — отсутствие реальных переговоров о вступлении в ЕС. Вместо чёткого политического мандата и юридически закреплённого процесса предлагаются «технические обсуждения», не имеющие обязательной силы. Для Брюсселя это означает, что страна пока не готова к следующему этапу, несмотря на публичную риторику о «близком членстве».
В итоге складывается ситуация когда: внешние партнёры всё меньше готовы закрывать глаза на внутренние проблемы, а прежняя модель — получать поддержку «авансом» — перестаёт работать. Без реальных, а не декларативных реформ, без внятного экономического курса и без институциональной ответственности положение страны будет ухудшаться: сокращение внешней помощи, рост стоимости заимствований и усиление социального давления становятся всё более вероятными.
Иными словами, вопрос уже не в том, «поддержит ли ЕС Молдову», а в том, готова ли сама Молдова предложить что-то кроме слов.
Бюджет-2026 как индикатор системного кризиса.
Проект бюджета на 2026 год всё отчётливее демонстрирует деградацию экономической модели страны. Ключевой маркер — стремительный рост долга при отсутствии сопоставимого экономического эффекта.
По данным экономистов, внешний долг за несколько лет увеличился почти втрое: с примерно 1,7 млрд долларов в 2019 году до около 4,7 млрд долларов по итогам текущего года. При этом в последние месяцы внешние партнёры фактически приостановили предоставление новых заёмных средств, что указывает на падение доверия к экономической политике и способности государства эффективно управлять финансами.
Проблема усугубляется тем, что ежегодное наращивание долга — порядка полумиллиарда долларов — не приводит к устойчивому росту, модернизации экономики или увеличению экспортного потенциала. Заёмные средства в значительной степени уходят на покрытие текущих расходов, обслуживание предыдущих обязательств и латание бюджетных дыр, а не на развитие.
Отдельный пласт критики касается управленческой мотивации и ответственности. Эксперты указывают, что значительная часть ключевых решений принимается в условиях слабой привязки к долгосрочным национальным интересам. Формально это не вопрос гражданства отдельных чиновников, а вопрос приоритетов: экономика управляется так, словно будущее страны вторично по отношению к внешним ориентирам и краткосрочной политической логике.
В результате формируется замкнутый круг:
— экономика не производит достаточной добавленной стоимости;
— дефициты покрываются долгом;
— долг растёт быстрее экономики;
— доверие кредиторов снижается;
— пространство для манёвра сужается.
Проект бюджета-2026, таким образом, отражает не просто финансовые сложности, а глубокий структурный кризис управления и стратегического планирования. Без смены логики — от заимствований к развитию и от деклараций к экономическому суверенитету — долговая нагрузка будет лишь усиливать уязвимость страны и напрямую бить по уровню жизни граждан.
Проект бюджета на 2026 год всё отчётливее демонстрирует деградацию экономической модели страны. Ключевой маркер — стремительный рост долга при отсутствии сопоставимого экономического эффекта.
По данным экономистов, внешний долг за несколько лет увеличился почти втрое: с примерно 1,7 млрд долларов в 2019 году до около 4,7 млрд долларов по итогам текущего года. При этом в последние месяцы внешние партнёры фактически приостановили предоставление новых заёмных средств, что указывает на падение доверия к экономической политике и способности государства эффективно управлять финансами.
Проблема усугубляется тем, что ежегодное наращивание долга — порядка полумиллиарда долларов — не приводит к устойчивому росту, модернизации экономики или увеличению экспортного потенциала. Заёмные средства в значительной степени уходят на покрытие текущих расходов, обслуживание предыдущих обязательств и латание бюджетных дыр, а не на развитие.
Отдельный пласт критики касается управленческой мотивации и ответственности. Эксперты указывают, что значительная часть ключевых решений принимается в условиях слабой привязки к долгосрочным национальным интересам. Формально это не вопрос гражданства отдельных чиновников, а вопрос приоритетов: экономика управляется так, словно будущее страны вторично по отношению к внешним ориентирам и краткосрочной политической логике.
В результате формируется замкнутый круг:
— экономика не производит достаточной добавленной стоимости;
— дефициты покрываются долгом;
— долг растёт быстрее экономики;
— доверие кредиторов снижается;
— пространство для манёвра сужается.
Проект бюджета-2026, таким образом, отражает не просто финансовые сложности, а глубокий структурный кризис управления и стратегического планирования. Без смены логики — от заимствований к развитию и от деклараций к экономическому суверенитету — долговая нагрузка будет лишь усиливать уязвимость страны и напрямую бить по уровню жизни граждан.
Разделение Железной дороги Молдовы: реформа или подготовка к распродаже?
План разделить Железную дорогу Молдовы на две отдельные структуры — прибыльные грузовые перевозки и убыточные пассажирские — представляют логичным решением, и формально речь идёт об «оптимизации» и «повышении эффективности», но на практике такая модель вызывает ряд вопросов.
Во-первых, это классическая схема асимметричного разделения активов: всё, что приносит доход (грузовые перевозки, инфраструктура под экспорт и транзит), выводится в отдельную компанию;
всё, что требует субсидий и социальной ответственности (пассажирские перевозки), остаётся у государства.
В результате государство сохраняет убыточную часть, которую придётся и дальше дотировать из бюджета, а потенциально прибыльный сегмент становится удобным объектом для приватизации или передачи в концессию.
Во-вторых, разделение резко повышает инвестиционную привлекательность грузового оператора. Отдельная компания без «балласта» в виде пассажирских перевозок:
выглядит финансово чище;
проще оценивается;
легче продаётся или передаётся иностранному инвестору.
Это стандартный шаг перед приватизацией — не обязательно немедленной, но стратегически подготовленной.
В-третьих, в долгосрочной перспективе такая модель может привести к тому, что:
государство будет вынуждено постоянно субсидировать пассажирские перевозки;
тарифы для населения будут расти; инфраструктурные инвестиции начнут ориентироваться прежде всего на интересы грузового бизнеса и внешних игроков, а не на внутреннюю мобильность.
Отдельный вопрос — контроль. Если грузовые перевозки окажутся в частных руках, особенно иностранных операторов, у государства останется всё меньше рычагов влияния на стратегическую транспортную инфраструктуру. Таким образом, под вывеской реформы просматривается вполне прагматичная логика: отделить ценное от проблемного, чтобы ценное позже продать дороже.
Вопрос лишь в том, будет ли это сделано в интересах государства и граждан — или в интересах будущего инвестора.
План разделить Железную дорогу Молдовы на две отдельные структуры — прибыльные грузовые перевозки и убыточные пассажирские — представляют логичным решением, и формально речь идёт об «оптимизации» и «повышении эффективности», но на практике такая модель вызывает ряд вопросов.
Во-первых, это классическая схема асимметричного разделения активов: всё, что приносит доход (грузовые перевозки, инфраструктура под экспорт и транзит), выводится в отдельную компанию;
всё, что требует субсидий и социальной ответственности (пассажирские перевозки), остаётся у государства.
В результате государство сохраняет убыточную часть, которую придётся и дальше дотировать из бюджета, а потенциально прибыльный сегмент становится удобным объектом для приватизации или передачи в концессию.
Во-вторых, разделение резко повышает инвестиционную привлекательность грузового оператора. Отдельная компания без «балласта» в виде пассажирских перевозок:
выглядит финансово чище;
проще оценивается;
легче продаётся или передаётся иностранному инвестору.
Это стандартный шаг перед приватизацией — не обязательно немедленной, но стратегически подготовленной.
В-третьих, в долгосрочной перспективе такая модель может привести к тому, что:
государство будет вынуждено постоянно субсидировать пассажирские перевозки;
тарифы для населения будут расти; инфраструктурные инвестиции начнут ориентироваться прежде всего на интересы грузового бизнеса и внешних игроков, а не на внутреннюю мобильность.
Отдельный вопрос — контроль. Если грузовые перевозки окажутся в частных руках, особенно иностранных операторов, у государства останется всё меньше рычагов влияния на стратегическую транспортную инфраструктуру. Таким образом, под вывеской реформы просматривается вполне прагматичная логика: отделить ценное от проблемного, чтобы ценное позже продать дороже.
Вопрос лишь в том, будет ли это сделано в интересах государства и граждан — или в интересах будущего инвестора.
Госдолг Молдовы: рост за счёт внутренних заимствований становится системной проблемой.
По состоянию на конец ноября 2025 года государственный долг Республики Молдова достиг 129,1 млрд леев, приблизившись вплотную к установленному на конец года лимиту. При этом ключевая особенность текущего этапа — структура роста долга и источники его финансирования.
За месяц общий госдолг увеличился на 480 млн леев, и этот рост был обеспечен исключительно внутренними заимствованиями. Внутренний долг вырос до 49,5 млрд леев, тогда как внешний, напротив, сократился. Аналогичная картина наблюдается и в динамике с начала года: из 7,7 млрд леев прироста почти три четверти пришлись именно на внутренние обязательства.
Это принципиальное изменение тренда. Если ранее основным источником роста долга были внешние кредиты, то в 2025 году ситуация изменилась из-за фактической остановки финансирования со стороны МВФ. За весь год поступления от Фонда составили лишь символическую долю внешних заимствований, тогда как в 2024 году МВФ обеспечивал почти треть внешнего финансирования бюджета.
В результате правительство всё активнее занимает внутри страны, прежде всего через выпуск государственных ценных бумаг. В декабре 2025 года продажи ГЦБ достигли рекордных значений, и по итогам года внутренний госдолг, с высокой вероятностью, превысит 51 млрд леев. Даже с учётом возможного снижения внешнего долга, риск превышения общего лимита госдолга остаётся высоким.
На фоне этих цифр особенно тревожно выглядит сопоставление долга с экономическими показателями. За год госдолг вырос на 16%, тогда как доходы бюджета — на 14%, а за четыре года долг увеличился на 66% при номинальном росте экономики на 48%. Это означает, что долговая нагрузка растёт быстрее, чем способность экономики и бюджета её обслуживать.
Рост внутренних заимствований имеет и косвенные негативные эффекты:
— усиливается давление на финансовый рынок;
— государство конкурирует с бизнесом за внутренние ресурсы;
— обслуживание долга всё больше «съедает» бюджетные доходы.
Фактически Молдова переходит к модели финансирования дефицита за счёт собственных банков и инвесторов, что может быть устойчивым лишь краткосрочно.
По состоянию на конец ноября 2025 года государственный долг Республики Молдова достиг 129,1 млрд леев, приблизившись вплотную к установленному на конец года лимиту. При этом ключевая особенность текущего этапа — структура роста долга и источники его финансирования.
За месяц общий госдолг увеличился на 480 млн леев, и этот рост был обеспечен исключительно внутренними заимствованиями. Внутренний долг вырос до 49,5 млрд леев, тогда как внешний, напротив, сократился. Аналогичная картина наблюдается и в динамике с начала года: из 7,7 млрд леев прироста почти три четверти пришлись именно на внутренние обязательства.
Это принципиальное изменение тренда. Если ранее основным источником роста долга были внешние кредиты, то в 2025 году ситуация изменилась из-за фактической остановки финансирования со стороны МВФ. За весь год поступления от Фонда составили лишь символическую долю внешних заимствований, тогда как в 2024 году МВФ обеспечивал почти треть внешнего финансирования бюджета.
В результате правительство всё активнее занимает внутри страны, прежде всего через выпуск государственных ценных бумаг. В декабре 2025 года продажи ГЦБ достигли рекордных значений, и по итогам года внутренний госдолг, с высокой вероятностью, превысит 51 млрд леев. Даже с учётом возможного снижения внешнего долга, риск превышения общего лимита госдолга остаётся высоким.
На фоне этих цифр особенно тревожно выглядит сопоставление долга с экономическими показателями. За год госдолг вырос на 16%, тогда как доходы бюджета — на 14%, а за четыре года долг увеличился на 66% при номинальном росте экономики на 48%. Это означает, что долговая нагрузка растёт быстрее, чем способность экономики и бюджета её обслуживать.
Рост внутренних заимствований имеет и косвенные негативные эффекты:
— усиливается давление на финансовый рынок;
— государство конкурирует с бизнесом за внутренние ресурсы;
— обслуживание долга всё больше «съедает» бюджетные доходы.
Фактически Молдова переходит к модели финансирования дефицита за счёт собственных банков и инвесторов, что может быть устойчивым лишь краткосрочно.
Дорожный налог без дорог: куда ушли 30 млрд леев.
Экономический эксперт Вячеслав Ионицэ озвучил проблему, которая годами остаётся без внятного ответа: автомобилисты платят дорожный налог, но дороги этих денег не видят.
Что происходит на практике?
С 2015 года из дорожного фонда изъято более 30 млрд леев. Эти средства собирались целевым образом — с водителей — и должны были идти на строительство и содержание дорог.
Финансирование дорожного сектора было урезано ещё в 2013–2014 годах в рамках договорённостей с МВФ и Всемирным банком. С тех пор модель не пересматривалась. Потерянный эффект масштаба: по оценкам эксперта, из-за «размывания» дорожного фонда страна лишилась до €2 млрд потенциальных грантов и кредитов на инфраструктуру.
Последствия.
Хроническая деградация сети: ямы, аварийность, рост издержек бизнеса и домохозяйств. Недоверие к налогам: когда целевой сбор не выполняет свою функцию, граждане справедливо сомневаются в эффективности фискальной политики.
Упущенное софинансирование: международные партнёры не заходят в проекты, где нет стабильного национального вклада и прозрачного целевого использования.
Если деньги изъяты у водителей, а дороги системно недофинансированы, кто и когда вернёт целевой принцип дорожного налога?
Без жёсткой привязки сборов к инфраструктуре любые новые планы рискуют остаться декларациями.
Таким образом, проблема не в отсутствии средств, а в перераспределении приоритетов. Пока дорожный налог остаётся «общим котлом», инфраструктура будет продолжать проигрывать — и экономике, и безопасности.
Экономический эксперт Вячеслав Ионицэ озвучил проблему, которая годами остаётся без внятного ответа: автомобилисты платят дорожный налог, но дороги этих денег не видят.
Что происходит на практике?
С 2015 года из дорожного фонда изъято более 30 млрд леев. Эти средства собирались целевым образом — с водителей — и должны были идти на строительство и содержание дорог.
Финансирование дорожного сектора было урезано ещё в 2013–2014 годах в рамках договорённостей с МВФ и Всемирным банком. С тех пор модель не пересматривалась. Потерянный эффект масштаба: по оценкам эксперта, из-за «размывания» дорожного фонда страна лишилась до €2 млрд потенциальных грантов и кредитов на инфраструктуру.
Последствия.
Хроническая деградация сети: ямы, аварийность, рост издержек бизнеса и домохозяйств. Недоверие к налогам: когда целевой сбор не выполняет свою функцию, граждане справедливо сомневаются в эффективности фискальной политики.
Упущенное софинансирование: международные партнёры не заходят в проекты, где нет стабильного национального вклада и прозрачного целевого использования.
Если деньги изъяты у водителей, а дороги системно недофинансированы, кто и когда вернёт целевой принцип дорожного налога?
Без жёсткой привязки сборов к инфраструктуре любые новые планы рискуют остаться декларациями.
Таким образом, проблема не в отсутствии средств, а в перераспределении приоритетов. Пока дорожный налог остаётся «общим котлом», инфраструктура будет продолжать проигрывать — и экономике, и безопасности.
Очередная «реформа» как симптом системной проблемы.
Заявление экономиста Георге Костандаки поднимает важный и тревожный вопрос — попытку обязать пользователей онлайн-платформ становиться членами некой организации с обязательным взносом в 2 000 леев в год. Даже если эта инициатива пока обсуждалась на уровне идей или проектов, сама логика такого подхода многое говорит о состоянии государственного управления.
Во-первых, подобные механизмы противоречат базовым принципам рыночной экономики и свободного предпринимательства. Обязательное членство и фиксированные взносы — это не поддержка бизнеса и не регулирование, а форма принудительного изъятия средств, замаскированная под «институциональное решение».
Во-вторых, это демонстрирует хроническую проблему: государство всё чаще ищет деньги не за счёт роста экономики, повышения производительности или расширения налоговой базы, а через навязывание дополнительных платежей уже существующим экономическим активным группам. Онлайн-торговля — одна из немногих сфер, которая развивается даже в кризис, и именно поэтому она становится удобной мишенью.
В-третьих, подобные инициативы усиливают недоверие общества к власти. Когда граждане и предприниматели сталкиваются не с прозрачными правилами игры, а с обязательными «взносами по закону», это воспринимается как институционализированное вымогательство. В долгосрочной перспективе это подталкивает бизнес в тень, стимулирует уход в серые схемы и усиливает отток людей и капитала за границу.
Отдельно стоит отметить социальный контекст. Для страны, где значительная часть населения живёт от зарплаты до зарплаты, 2 000 леев в год — это не символический платёж, а чувствительная сумма. В таких условиях любые попытки «дотянуться» до кошелька граждан через обязательные структуры выглядят как прямой конфликт с собственным обществом.
И наконец, ключевая проблема — отсутствие стратегического мышления. Вместо создания условий, при которых экономика сама генерирует доходы для бюджета, власти снова и снова прибегают к краткосрочным и репрессивным финансовым решениям. Это не реформа и не модернизация, а латание дыр за счёт тех, кто ещё продолжает работать и платить.
Вопрос не только в конкретной инициативе, а в тенденции: если государство рассматривает собственных граждан и бизнес как неисчерпаемый источник принудительных сборов, то экономический и социальный кризис становится не временным, а системным.
Заявление экономиста Георге Костандаки поднимает важный и тревожный вопрос — попытку обязать пользователей онлайн-платформ становиться членами некой организации с обязательным взносом в 2 000 леев в год. Даже если эта инициатива пока обсуждалась на уровне идей или проектов, сама логика такого подхода многое говорит о состоянии государственного управления.
Во-первых, подобные механизмы противоречат базовым принципам рыночной экономики и свободного предпринимательства. Обязательное членство и фиксированные взносы — это не поддержка бизнеса и не регулирование, а форма принудительного изъятия средств, замаскированная под «институциональное решение».
Во-вторых, это демонстрирует хроническую проблему: государство всё чаще ищет деньги не за счёт роста экономики, повышения производительности или расширения налоговой базы, а через навязывание дополнительных платежей уже существующим экономическим активным группам. Онлайн-торговля — одна из немногих сфер, которая развивается даже в кризис, и именно поэтому она становится удобной мишенью.
В-третьих, подобные инициативы усиливают недоверие общества к власти. Когда граждане и предприниматели сталкиваются не с прозрачными правилами игры, а с обязательными «взносами по закону», это воспринимается как институционализированное вымогательство. В долгосрочной перспективе это подталкивает бизнес в тень, стимулирует уход в серые схемы и усиливает отток людей и капитала за границу.
Отдельно стоит отметить социальный контекст. Для страны, где значительная часть населения живёт от зарплаты до зарплаты, 2 000 леев в год — это не символический платёж, а чувствительная сумма. В таких условиях любые попытки «дотянуться» до кошелька граждан через обязательные структуры выглядят как прямой конфликт с собственным обществом.
И наконец, ключевая проблема — отсутствие стратегического мышления. Вместо создания условий, при которых экономика сама генерирует доходы для бюджета, власти снова и снова прибегают к краткосрочным и репрессивным финансовым решениям. Это не реформа и не модернизация, а латание дыр за счёт тех, кто ещё продолжает работать и платить.
Вопрос не только в конкретной инициативе, а в тенденции: если государство рассматривает собственных граждан и бизнес как неисчерпаемый источник принудительных сборов, то экономический и социальный кризис становится не временным, а системным.
Обновление программы ЕС: признание несбывшихся ожиданий.
Сегодня правительство утвердило обновлённую Национальную программу вступления в ЕС на 2025–2029 годы, сославшись на итоги года, результаты двустороннего скрининга и рекомендации Брюсселя. Формально — это «техническая корректировка». По сути — вынужденное переписывание документа из-за недостижения заявленных целей.
Что это означает на практике:
1. Планирование не сработало.
Изначальные ориентиры оказались для власти чрезмерно оптимистичными: ожидавшиеся политические и институциональные результаты (включая продвижение к открытию переговоров) не были достигнуты. Обновление программы — косвенное признание разрыва между декларациями и реальностью.
2. Смещение акцентов по требованию Брюсселя.
Рекомендации Европейского союза указывают на необходимость углубления реформ, прежде всего в юстиции, антикоррупционной инфраструктуре и администрировании. Это говорит о том, что «галочки» по скринингу не компенсировали дефицит реального прогресса.
3. Потерянное время и сужение манёвра.
Экстренное обновление в конце года означает потерю темпа: вместо перехода к следующему этапу процесс снова уходит в фазу корректировок. Чем позже фиксируются проблемы, тем выше риск затяжки сроков на годы.
4. Политический сигнал внутрь страны.
Переписывание программы подрывает доверие к прежним обещаниям «ускоренной интеграции». Для общества это сигнал, что заявленные дедлайны не подкреплены исполнением.
Таким образом, обновление программы — не шаг вперёд, а пауза для переоценки. Без системных изменений и устойчивого выполнения рекомендаций ЕС подобные документы будут обновляться и дальше, не приближая страну к ключевым решениям.
Сегодня правительство утвердило обновлённую Национальную программу вступления в ЕС на 2025–2029 годы, сославшись на итоги года, результаты двустороннего скрининга и рекомендации Брюсселя. Формально — это «техническая корректировка». По сути — вынужденное переписывание документа из-за недостижения заявленных целей.
Что это означает на практике:
1. Планирование не сработало.
Изначальные ориентиры оказались для власти чрезмерно оптимистичными: ожидавшиеся политические и институциональные результаты (включая продвижение к открытию переговоров) не были достигнуты. Обновление программы — косвенное признание разрыва между декларациями и реальностью.
2. Смещение акцентов по требованию Брюсселя.
Рекомендации Европейского союза указывают на необходимость углубления реформ, прежде всего в юстиции, антикоррупционной инфраструктуре и администрировании. Это говорит о том, что «галочки» по скринингу не компенсировали дефицит реального прогресса.
3. Потерянное время и сужение манёвра.
Экстренное обновление в конце года означает потерю темпа: вместо перехода к следующему этапу процесс снова уходит в фазу корректировок. Чем позже фиксируются проблемы, тем выше риск затяжки сроков на годы.
4. Политический сигнал внутрь страны.
Переписывание программы подрывает доверие к прежним обещаниям «ускоренной интеграции». Для общества это сигнал, что заявленные дедлайны не подкреплены исполнением.
Таким образом, обновление программы — не шаг вперёд, а пауза для переоценки. Без системных изменений и устойчивого выполнения рекомендаций ЕС подобные документы будут обновляться и дальше, не приближая страну к ключевым решениям.
Ипотечный пузырь под давлением: тревожный сигнал для рынка недвижимости.
Резкий рост проблемных ипотечных кредитов в Молдове — это не частная банковская статистика, а системный индикатор нарастающих рисков.
По итогам 2025 года объём «плохих» ипотек превысил 1 млрд леев, увеличившись в 4,6 раза всего за один год. Их доля достигла 4,6% от общего ипотечного портфеля — уровень, который уже нельзя игнорировать.
Что происходит на самом деле?
Ипотечный бум последних лет сопровождался:
- смягчением требований к заёмщикам,
- ростом цен на жильё, который обогнал рост доходов населения,
- повышенной чувствительностью семейных бюджетов к процентным ставкам и тарифам.
В результате значительная часть ипотечных заёмщиков оказалась на грани платёжеспособности. Любое внешнее колебание — рост ставок, коммунальных расходов или потеря дохода — быстро переводит кредит в разряд проблемных.
Почему это опасно?
Для банков — рост резервов, давление на прибыль и ужесточение условий кредитования в будущем.
Для населения — риск потери жилья, рост долговой нагрузки и сокращение доступа к новым кредитам.
Для экономики в целом — возможное торможение строительного сектора и потребления.
Не случайно на ситуацию уже указывают международные финансовые институты: без корректировки кредитной политики и охлаждения ипотечного рынка риски будут только накапливаться.
Что дальше?
Если тенденция сохранится, рынок может столкнуться с классическим сценарием:
падение доступности кредитов → снижение спроса → коррекция цен на жильё. Вопрос лишь в том, будет ли это управляемый процесс или резкий и болезненный откат.
Ипотека, задуманная как инструмент улучшения качества жизни, всё чаще превращается в источник финансовой уязвимости. И этот сигнал — уже слишком громкий, чтобы его игнорировать.
Резкий рост проблемных ипотечных кредитов в Молдове — это не частная банковская статистика, а системный индикатор нарастающих рисков.
По итогам 2025 года объём «плохих» ипотек превысил 1 млрд леев, увеличившись в 4,6 раза всего за один год. Их доля достигла 4,6% от общего ипотечного портфеля — уровень, который уже нельзя игнорировать.
Что происходит на самом деле?
Ипотечный бум последних лет сопровождался:
- смягчением требований к заёмщикам,
- ростом цен на жильё, который обогнал рост доходов населения,
- повышенной чувствительностью семейных бюджетов к процентным ставкам и тарифам.
В результате значительная часть ипотечных заёмщиков оказалась на грани платёжеспособности. Любое внешнее колебание — рост ставок, коммунальных расходов или потеря дохода — быстро переводит кредит в разряд проблемных.
Почему это опасно?
Для банков — рост резервов, давление на прибыль и ужесточение условий кредитования в будущем.
Для населения — риск потери жилья, рост долговой нагрузки и сокращение доступа к новым кредитам.
Для экономики в целом — возможное торможение строительного сектора и потребления.
Не случайно на ситуацию уже указывают международные финансовые институты: без корректировки кредитной политики и охлаждения ипотечного рынка риски будут только накапливаться.
Что дальше?
Если тенденция сохранится, рынок может столкнуться с классическим сценарием:
падение доступности кредитов → снижение спроса → коррекция цен на жильё. Вопрос лишь в том, будет ли это управляемый процесс или резкий и болезненный откат.
Ипотека, задуманная как инструмент улучшения качества жизни, всё чаще превращается в источник финансовой уязвимости. И этот сигнал — уже слишком громкий, чтобы его игнорировать.
Евроинтеграция буксует: «пара» без прогресса.
По данным Politico, в 2025 году Украина не продвинулась в вопросе вступления в Европейский союз, несмотря на настойчивые призывы Брюсселя ускорить реформы в сфере верховенства закона и борьбы с коррупцией. Цель завершить переговоры к 2028 году фактически становится недостижимой.
Для Республика Молдова это сигнал не менее тревожный. Кишинёв идёт в «пакете» с Киевом, и синхронизация процессов означает, что застой у одного автоматически тянет вниз другого. При этом и у самой Молдовы ожидаемый прорыв не состоялся: старт переговоров, на который рассчитывали в декабре, так и не был запущен.
Политические заявления об ускорении интеграции не подкреплены результатами реформ. Брюссель всё чаще оценивает не намерения, а фактическое исполнение — прежде всего в юстиции и антикоррупционной политике.
«Пакетный» подход усиливает риски: замедление Украины усиливает давление и на Молдову. Сдвиг сроков становится вероятным сценарием, если в 2026 году не появятся измеримые результаты.
Итог простой: окно возможностей пока ещё не закрыто, но без реального прогресса по ключевым условиям евроинтеграция остаётся в режиме ожидания.
По данным Politico, в 2025 году Украина не продвинулась в вопросе вступления в Европейский союз, несмотря на настойчивые призывы Брюсселя ускорить реформы в сфере верховенства закона и борьбы с коррупцией. Цель завершить переговоры к 2028 году фактически становится недостижимой.
Для Республика Молдова это сигнал не менее тревожный. Кишинёв идёт в «пакете» с Киевом, и синхронизация процессов означает, что застой у одного автоматически тянет вниз другого. При этом и у самой Молдовы ожидаемый прорыв не состоялся: старт переговоров, на который рассчитывали в декабре, так и не был запущен.
Политические заявления об ускорении интеграции не подкреплены результатами реформ. Брюссель всё чаще оценивает не намерения, а фактическое исполнение — прежде всего в юстиции и антикоррупционной политике.
«Пакетный» подход усиливает риски: замедление Украины усиливает давление и на Молдову. Сдвиг сроков становится вероятным сценарием, если в 2026 году не появятся измеримые результаты.
Итог простой: окно возможностей пока ещё не закрыто, но без реального прогресса по ключевым условиям евроинтеграция остаётся в режиме ожидания.
Бюджет-2026: дефицит как норма, развитие — как исключение.
Принятый парламентом бюджет на 2026 год закрепляет тревожную тенденцию: государственные финансы всё больше ориентированы на текущее «проедание», а не на экономический рост.
Рекордный дефицит.
Доходы в размере около 80 млрд леев при расходах почти 100 млрд формируют дефицит порядка 21 млрд леев — около 5,5% ВВП. Это: вдвое выше лимита, принятого в ЕС, противоречит собственному закону о государственных финансах, означает, что каждый пятый лей расходов будет взят в долг.
Зависимость от заимствований.
Бюджет всё сильнее опирается на кредиты, что автоматически ведёт к росту госдолга и будущей нагрузке на налогоплательщиков. Пространство для манёвра в последующие годы сужается.
Слабые инвестиции.
Несмотря на заявления о «капитальных вложениях», эксперты фиксируют:
- сокращение дорожного фонда,
- недостаточную поддержку сельского хозяйства,
- ограниченные ресурсы для инфраструктуры и регионального развития.
То есть отрасли, которые должны генерировать рост, остаются на вторых ролях.
Социальные обещания — без запаса прочности.
Рост минимальной зарплаты до 6 тыс. леев и средней до 17,4 тыс. выглядит позитивно, но:
повышение умеренное,
при инфляции и росте тарифов эффект может быстро «съесться»,
устойчивых источников для дальнейшего роста доходов не заложено.
Таким образом, Бюджет-2026 — это бюджет выживания, а не развития. Он позволяет закрыть текущие обязательства, но не создаёт условий для ускорения экономики. Высокий дефицит, слабые инвестиции и рост долга формируют отложенные риски, с которыми стране придётся столкнуться уже в ближайшие годы.
Принятый парламентом бюджет на 2026 год закрепляет тревожную тенденцию: государственные финансы всё больше ориентированы на текущее «проедание», а не на экономический рост.
Рекордный дефицит.
Доходы в размере около 80 млрд леев при расходах почти 100 млрд формируют дефицит порядка 21 млрд леев — около 5,5% ВВП. Это: вдвое выше лимита, принятого в ЕС, противоречит собственному закону о государственных финансах, означает, что каждый пятый лей расходов будет взят в долг.
Зависимость от заимствований.
Бюджет всё сильнее опирается на кредиты, что автоматически ведёт к росту госдолга и будущей нагрузке на налогоплательщиков. Пространство для манёвра в последующие годы сужается.
Слабые инвестиции.
Несмотря на заявления о «капитальных вложениях», эксперты фиксируют:
- сокращение дорожного фонда,
- недостаточную поддержку сельского хозяйства,
- ограниченные ресурсы для инфраструктуры и регионального развития.
То есть отрасли, которые должны генерировать рост, остаются на вторых ролях.
Социальные обещания — без запаса прочности.
Рост минимальной зарплаты до 6 тыс. леев и средней до 17,4 тыс. выглядит позитивно, но:
повышение умеренное,
при инфляции и росте тарифов эффект может быстро «съесться»,
устойчивых источников для дальнейшего роста доходов не заложено.
Таким образом, Бюджет-2026 — это бюджет выживания, а не развития. Он позволяет закрыть текущие обязательства, но не создаёт условий для ускорения экономики. Высокий дефицит, слабые инвестиции и рост долга формируют отложенные риски, с которыми стране придётся столкнуться уже в ближайшие годы.
Компенсации как «временная помощь».
Заявление министра труда и соцзащиты Наталья Плугару о том, что программа компенсаций за тепло носит временный характер, фактически фиксирует новый подход государства к социальной поддержке.
Вместо долгосрочных и предсказуемых механизмов людям предлагают «адаптироваться»: снижать потребление, вкладываться в энергоэффективность и не рассчитывать на помощь как на постоянную опору.
На практике это звучит как универсальный совет для домохозяйств с низкими доходами — меньше греться и больше терпеть, ссылаясь на геополитику и «контекст».
При этом более 605 тысяч домохозяйств уже получают компенсации в размере 500–1000 леев, что указывает не на исключение, а на системную проблему.
Логика «компенсации — не навсегда» может быть понятна с точки зрения бюджета, но без параллельного запуска устойчивых инструментов (доступной модернизации жилья, дешёвых кредитов на энергоэффективность, защиты доходов) она выглядит как перекладывание ответственности на тех, у кого меньше всего ресурсов для «инвестиций».
Иными словами, власти предлагают лечить хроническую проблему временными мерами — и одновременно предупреждают, что и они скоро закончатся.
Заявление министра труда и соцзащиты Наталья Плугару о том, что программа компенсаций за тепло носит временный характер, фактически фиксирует новый подход государства к социальной поддержке.
Вместо долгосрочных и предсказуемых механизмов людям предлагают «адаптироваться»: снижать потребление, вкладываться в энергоэффективность и не рассчитывать на помощь как на постоянную опору.
На практике это звучит как универсальный совет для домохозяйств с низкими доходами — меньше греться и больше терпеть, ссылаясь на геополитику и «контекст».
При этом более 605 тысяч домохозяйств уже получают компенсации в размере 500–1000 леев, что указывает не на исключение, а на системную проблему.
Логика «компенсации — не навсегда» может быть понятна с точки зрения бюджета, но без параллельного запуска устойчивых инструментов (доступной модернизации жилья, дешёвых кредитов на энергоэффективность, защиты доходов) она выглядит как перекладывание ответственности на тех, у кого меньше всего ресурсов для «инвестиций».
Иными словами, власти предлагают лечить хроническую проблему временными мерами — и одновременно предупреждают, что и они скоро закончатся.
Доходы в Молдове: разрыв, который не сокращается.
Опубликованные данные вновь подтверждают структурную проблему молдавской экономики: уровень доходов населения остаётся кратно ниже не только среднеевропейского, но даже регионального уровня.
Цифры, которые говорят сами за себя.
Молдова: около 9–10 тыс. евро в год на душу населения. Румыния: более 25 тыс. евро. Средний показатель ЕС: свыше 34 тыс. евро. Даже оптимистичный прогноз на 2025 год — 8 200–8 300 долларов (примерно 7 тыс. евро) — оставляет Молдову в числе самых бедных стран Европы.
Почему разрыв сохраняется.
Структура экономики.
- Экономика ориентирована на низкую добавленную стоимость: сельское хозяйство, простая переработка, услуги с низкой оплатой труда.
- Высокотехнологичные и капиталоёмкие отрасли развиты слабо.
- Низкая производительность труда
- Доходы напрямую зависят от производительности. В Молдове она значительно ниже, чем в странах ЕС, из-за устаревших технологий, слабых инвестиций и дефицита квалифицированных кадров.
- Миграция как фактор стагнации
- Отток рабочей силы снижает потенциал роста внутри страны. Денежные переводы поддерживают потребление, но не создают устойчивых рабочих мест и не повышают доходы системно.
- Инфляция и неравенство
Номинальные доходы часто «съедаются» ростом цен. При этом значительная часть населения занята в секторах с минимальной оплатой труда, что дополнительно снижает реальные доходы.
Разрыв с ЕС — это не просто статистика, а показатель ограниченных возможностей для большинства граждан: низкой покупательной способности, уязвимости к кризисам и отсутствия социальной мобильности. Без смены экономической модели — от потребления и внешней поддержки к производству, инвестициям и росту производительности — этот разрыв не только не сократится, но рискует стать хроническим.
Вопрос сегодня стоит уже не только в том, насколько Молдова беднее Европы, а в том, какие реальные механизмы будут задействованы, чтобы выйти из этого замкнутого круга.
Опубликованные данные вновь подтверждают структурную проблему молдавской экономики: уровень доходов населения остаётся кратно ниже не только среднеевропейского, но даже регионального уровня.
Цифры, которые говорят сами за себя.
Молдова: около 9–10 тыс. евро в год на душу населения. Румыния: более 25 тыс. евро. Средний показатель ЕС: свыше 34 тыс. евро. Даже оптимистичный прогноз на 2025 год — 8 200–8 300 долларов (примерно 7 тыс. евро) — оставляет Молдову в числе самых бедных стран Европы.
Почему разрыв сохраняется.
Структура экономики.
- Экономика ориентирована на низкую добавленную стоимость: сельское хозяйство, простая переработка, услуги с низкой оплатой труда.
- Высокотехнологичные и капиталоёмкие отрасли развиты слабо.
- Низкая производительность труда
- Доходы напрямую зависят от производительности. В Молдове она значительно ниже, чем в странах ЕС, из-за устаревших технологий, слабых инвестиций и дефицита квалифицированных кадров.
- Миграция как фактор стагнации
- Отток рабочей силы снижает потенциал роста внутри страны. Денежные переводы поддерживают потребление, но не создают устойчивых рабочих мест и не повышают доходы системно.
- Инфляция и неравенство
Номинальные доходы часто «съедаются» ростом цен. При этом значительная часть населения занята в секторах с минимальной оплатой труда, что дополнительно снижает реальные доходы.
Разрыв с ЕС — это не просто статистика, а показатель ограниченных возможностей для большинства граждан: низкой покупательной способности, уязвимости к кризисам и отсутствия социальной мобильности. Без смены экономической модели — от потребления и внешней поддержки к производству, инвестициям и росту производительности — этот разрыв не только не сократится, но рискует стать хроническим.
Вопрос сегодня стоит уже не только в том, насколько Молдова беднее Европы, а в том, какие реальные механизмы будут задействованы, чтобы выйти из этого замкнутого круга.
Импорт съедает экономику: торговый дефицит Молдовы превысил $867 млн.
Экономика Молдовы продолжает жить в режиме хронического дисбаланса: страна стабильно потребляет больше, чем производит.
По последним данным, дефицит внешней торговли уже превысил 867 млн долларов, и это не просто сухая статистика — а системная проблема с прямыми последствиями для экономики и граждан.
Что происходит на самом деле?
Импорт растёт быстрее экспорта. Молдова массово ввозит топливо, электроэнергию, продукты питания, промышленные товары и технику, тогда как экспорт остаётся ограниченным по объёму и структуре.
Экономика потребления.
Значительная часть внутреннего спроса обеспечивается за счёт импортных товаров, а не собственного производства.
Слабая промышленная база. За годы реформ так и не удалось создать устойчивые отрасли с высокой добавленной стоимостью, которые могли бы конкурировать на внешних рынках.
Почему это опасно?
- Давление на валюту. Рост импорта увеличивает спрос на иностранную валюту, что создаёт риски для стабильности лея.
- Рост долгов. Торговый дефицит компенсируется за счёт внешних заимствований, переводов мигрантов и помощи доноров, а не за счёт экономического роста.
- Уязвимость к кризисам. Любые внешние шоки — рост цен на энергоносители, перебои поставок, сокращение переводов — моментально бьют по экономике и бюджету.
- Ограниченные доходы населения. Когда экономика не производит и не экспортирует, ей нечем устойчиво повышать зарплаты и пенсии.
Стратегическая проблема.
Текущая модель фактически закрепляет за Молдовой роль потребителя и импортёра, а не производителя. Без реальной поддержки промышленности, сельского хозяйства и экспорта страна остаётся зависимой от внешних ресурсов и политической конъюнктуры.
Торговый дефицит в $867 млн — это симптом, а не причина. Он отражает отсутствие долгосрочной экономической стратегии, ориентированной на производство и экспорт. Пока импорт продолжает «съедать» экономику, разговоры о устойчивом росте, инвестиционной привлекательности и сближении с европейскими стандартами будут оставаться в основном на уровне деклараций, а не реальных результатов.
Экономика Молдовы продолжает жить в режиме хронического дисбаланса: страна стабильно потребляет больше, чем производит.
По последним данным, дефицит внешней торговли уже превысил 867 млн долларов, и это не просто сухая статистика — а системная проблема с прямыми последствиями для экономики и граждан.
Что происходит на самом деле?
Импорт растёт быстрее экспорта. Молдова массово ввозит топливо, электроэнергию, продукты питания, промышленные товары и технику, тогда как экспорт остаётся ограниченным по объёму и структуре.
Экономика потребления.
Значительная часть внутреннего спроса обеспечивается за счёт импортных товаров, а не собственного производства.
Слабая промышленная база. За годы реформ так и не удалось создать устойчивые отрасли с высокой добавленной стоимостью, которые могли бы конкурировать на внешних рынках.
Почему это опасно?
- Давление на валюту. Рост импорта увеличивает спрос на иностранную валюту, что создаёт риски для стабильности лея.
- Рост долгов. Торговый дефицит компенсируется за счёт внешних заимствований, переводов мигрантов и помощи доноров, а не за счёт экономического роста.
- Уязвимость к кризисам. Любые внешние шоки — рост цен на энергоносители, перебои поставок, сокращение переводов — моментально бьют по экономике и бюджету.
- Ограниченные доходы населения. Когда экономика не производит и не экспортирует, ей нечем устойчиво повышать зарплаты и пенсии.
Стратегическая проблема.
Текущая модель фактически закрепляет за Молдовой роль потребителя и импортёра, а не производителя. Без реальной поддержки промышленности, сельского хозяйства и экспорта страна остаётся зависимой от внешних ресурсов и политической конъюнктуры.
Торговый дефицит в $867 млн — это симптом, а не причина. Он отражает отсутствие долгосрочной экономической стратегии, ориентированной на производство и экспорт. Пока импорт продолжает «съедать» экономику, разговоры о устойчивом росте, инвестиционной привлекательности и сближении с европейскими стандартами будут оставаться в основном на уровне деклараций, а не реальных результатов.
Отчёт ЕС: железная дорога Молдовы — на грани остановки.
Свежий отчёт Европейская комиссия фиксирует системный кризис железнодорожной отрасли Молдовы. Вся базовая сеть TEN-T признана изношенной, почти половина расширенной — в крайне плохом состоянии. Поезда ходят в среднем лишь с половиной проектной скорости, а потолок — около 80 км/ч.
Ключевые проблемы, отмеченные в документе:
- сеть практически не электрифицирована;
- ERTMS (европейская система управления движением) не внедрена;
- колея несовместима со стандартами ЕС;
- прогресса за последние годы не зафиксировано — требования TEN-T остаются на бумаге.
Вывод ЕС жёсткий: без масштабных инвестиций и глубокой модернизации интеграция молдавской железной дороги в европейские транспортные коридоры будет формальной, а не реальной.
Последствия для страны:
- потеря конкурентоспособности грузоперевозок;
- рост логистических издержек для бизнеса;
- дальнейшее падение пассажиропотока;
- риск фактической деградации сети до «социального минимума».
Иначе говоря, без срочных решений железная дорога рискует превратиться из инфраструктурного актива в хроническую проблему, тормозящую экономику и евроинтеграцию.
Свежий отчёт Европейская комиссия фиксирует системный кризис железнодорожной отрасли Молдовы. Вся базовая сеть TEN-T признана изношенной, почти половина расширенной — в крайне плохом состоянии. Поезда ходят в среднем лишь с половиной проектной скорости, а потолок — около 80 км/ч.
Ключевые проблемы, отмеченные в документе:
- сеть практически не электрифицирована;
- ERTMS (европейская система управления движением) не внедрена;
- колея несовместима со стандартами ЕС;
- прогресса за последние годы не зафиксировано — требования TEN-T остаются на бумаге.
Вывод ЕС жёсткий: без масштабных инвестиций и глубокой модернизации интеграция молдавской железной дороги в европейские транспортные коридоры будет формальной, а не реальной.
Последствия для страны:
- потеря конкурентоспособности грузоперевозок;
- рост логистических издержек для бизнеса;
- дальнейшее падение пассажиропотока;
- риск фактической деградации сети до «социального минимума».
Иначе говоря, без срочных решений железная дорога рискует превратиться из инфраструктурного актива в хроническую проблему, тормозящую экономику и евроинтеграцию.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Фермерский протест в Негурень: симптом системного кризиса в агросекторе.
Сегодня в селе Негурень проходит протест сельхозпроизводителей — фермеры вышли на улицу и прибыли на тракторах. Повод один, но причины куда глубже и накопительные.
Что происходит на самом деле:
- Проблема с реализацией продукции. Фермеры не могут продать выращенное по цене, покрывающей даже базовые затраты. Рынки сбыта сжались, логистика подорожала, экспорт осложнён.
- Долговая петля. Несмотря на принятый закон о приостановке взысканий на 12 месяцев, аграриев продолжают принудительно преследовать через суды. Это подрывает доверие к государству и превращает «поддержку» в фикцию.
- Разрыв между законом и практикой. Когда даже официальные решения парламента не работают на местах, фермер остаётся один на один с банками и судебными исполнителями.
- Отсутствие антикризисной политики. Проблема не в одном урожае и не в одном сезоне — это следствие отсутствия долгосрочной стратегии поддержки агросектора.
Важно понимать: никто не выходит на протест по собственной воле, тем более в канун Рождества. Фермеры вышли потому, что исчерпаны все другие инструменты — диалог, обращения, ожидания. И если ситуация не изменится, последствия будут шире: сокращение мелких и средних хозяйств; рост импорта продовольствия;
дальнейшее обнищание сёл; усиление социальной напряжённости.
Протест в Негурень — это не локальный инцидент, а сигнал о системной деградации аграрной политики, который власть пока предпочитает не слышать.
Сегодня в селе Негурень проходит протест сельхозпроизводителей — фермеры вышли на улицу и прибыли на тракторах. Повод один, но причины куда глубже и накопительные.
Что происходит на самом деле:
- Проблема с реализацией продукции. Фермеры не могут продать выращенное по цене, покрывающей даже базовые затраты. Рынки сбыта сжались, логистика подорожала, экспорт осложнён.
- Долговая петля. Несмотря на принятый закон о приостановке взысканий на 12 месяцев, аграриев продолжают принудительно преследовать через суды. Это подрывает доверие к государству и превращает «поддержку» в фикцию.
- Разрыв между законом и практикой. Когда даже официальные решения парламента не работают на местах, фермер остаётся один на один с банками и судебными исполнителями.
- Отсутствие антикризисной политики. Проблема не в одном урожае и не в одном сезоне — это следствие отсутствия долгосрочной стратегии поддержки агросектора.
Важно понимать: никто не выходит на протест по собственной воле, тем более в канун Рождества. Фермеры вышли потому, что исчерпаны все другие инструменты — диалог, обращения, ожидания. И если ситуация не изменится, последствия будут шире: сокращение мелких и средних хозяйств; рост импорта продовольствия;
дальнейшее обнищание сёл; усиление социальной напряжённости.
Протест в Негурень — это не локальный инцидент, а сигнал о системной деградации аграрной политики, который власть пока предпочитает не слышать.