Тут будут появляться анонсы публичных лекций и дискуссий, а также аннотация публицистики по экономическим и политическим сюжетам
Даже если вы не хотите, чтобы у вас дома было столько же книжек, сколько у меня, - все равно приходите 14-15 сент, в эти выходные, на ярмарку в Inliberty. Кроме книжек, там будут лекции Андрея Себранта, Дмитрия Дагаева, Константина Сонина, Фёдора Успенского, Михаила Гельфанда, Дмитрия Леонтьева, Ростислава Капелюшников, Андрея Бремзена, Анатолия Вишневского, Андрея Зорина, Алексея Левинсона, Василия Ключарева, Максима Кронгауза и др.
А 17 сентября, во вторник фонд «Общественный вердикт», адвокат Карина Москаленко и др. расскажут в Сахаровском центре, удалось ли российской правоохранительной системе надлежащем образом расследовать свидетельства о пытках и создаётся ли система, предупреждающая дальнейшее применение пыток (спойлер: нет и нет). Модерировать будет прекрасная Маша Эйсмонт, адвокат Котова.
А 17 сентября, во вторник фонд «Общественный вердикт», адвокат Карина Москаленко и др. расскажут в Сахаровском центре, удалось ли российской правоохранительной системе надлежащем образом расследовать свидетельства о пытках и создаётся ли система, предупреждающая дальнейшее применение пыток (спойлер: нет и нет). Модерировать будет прекрасная Маша Эйсмонт, адвокат Котова.
Разговор на @RadioSvoboda с Сергеем Медведевым и Константином Сониным - о книге КС и о текущей политике - текст, видео).
Константин Сонин: То, что мы видим в последние годы, похоже, не может обеспечить никакой рост. Мы слишком богатая и развитая страна для того, чтобы расти с таким государственным управлением. Но, по всей видимости, это защищает от катастрофических рисков.
Если мы будем воспринимать слово "застой" функционально, не так, как будто это что-то обязательно плохое, то брежневский застой и был чем-то вроде этого. Но в прошлый раз это кончилось очень плохо. Оказалось, что каждый год этого медленного роста накапливаются такие структурные проблемы, что потом это все резко обрушилось.
Сергей Медведев: Неэффективное управление, или вот сейчас вышла книга Владимира Гельмана из Европейского университета Санкт-Петербурга – "Недостойное правление". Это необходимая вещь, сопутствующая подобного рода режиму?
Борис Грозовский: Государство больше не единственный европеец: это как раз едва ли не единственный неевропеец. Если люди, собравшиеся вместе, в первую очередь думают не о том, как произвести новое, а о том, как отнять и поделить, как сделать, чтобы у элиты в руках оказалась львиная доля общественного богатства, то все усилия тратятся на то, чтобы никто не мог даже близко подойти к этой доле. Соответственно, все социальные лифты перекрыты, 20–30-летние чувствуют, что им либо не пробиться во власть, либо не сделать карьеру, рынок труда слабый, иностранные корпорации уходят. Пирог не увеличивается, зато максимальная из всех возможных вариантов доля этого пирога оказалась у тех, у кого надо.
Сергей Медведев: Такой капитализм для друзей – это фактически государственный капитализм. Мы понимаем, что они являются управляющими на доверии.
Константин Сонин: То, что мы видим в последние годы, похоже, не может обеспечить никакой рост. Мы слишком богатая и развитая страна для того, чтобы расти с таким государственным управлением. Но, по всей видимости, это защищает от катастрофических рисков.
Если мы будем воспринимать слово "застой" функционально, не так, как будто это что-то обязательно плохое, то брежневский застой и был чем-то вроде этого. Но в прошлый раз это кончилось очень плохо. Оказалось, что каждый год этого медленного роста накапливаются такие структурные проблемы, что потом это все резко обрушилось.
Сергей Медведев: Неэффективное управление, или вот сейчас вышла книга Владимира Гельмана из Европейского университета Санкт-Петербурга – "Недостойное правление". Это необходимая вещь, сопутствующая подобного рода режиму?
Борис Грозовский: Государство больше не единственный европеец: это как раз едва ли не единственный неевропеец. Если люди, собравшиеся вместе, в первую очередь думают не о том, как произвести новое, а о том, как отнять и поделить, как сделать, чтобы у элиты в руках оказалась львиная доля общественного богатства, то все усилия тратятся на то, чтобы никто не мог даже близко подойти к этой доле. Соответственно, все социальные лифты перекрыты, 20–30-летние чувствуют, что им либо не пробиться во власть, либо не сделать карьеру, рынок труда слабый, иностранные корпорации уходят. Пирог не увеличивается, зато максимальная из всех возможных вариантов доля этого пирога оказалась у тех, у кого надо.
Сергей Медведев: Такой капитализм для друзей – это фактически государственный капитализм. Мы понимаем, что они являются управляющими на доверии.
Новорожденный тг-канал @EventsAndTexts поздравляет с 2-летием лучший экономический канал @russianmacro. С Кириллом Тремасовым мы знакомы уже, кажется, лет 20. Помню, что в районе 2003-2006, когда я делал в Ведомостях консенсус-прогноз основных макроэкономических показателей, его прогнозы регулярно оказывались наиболее точными. А в самом начале 2000х я любил звонить Кириллу, готовя макроэкономические заметки: его комментарии всегда были и точными, и смелыми, и очень точными стилистически. А теперь вот лучший канал. Ура Кириллу!!!)
К вопросу о том, почему после СССР с таким трудом приживаются «гражданская культура», «гражданское самосознание», вообще «гражданственность». Из воспоминаний Д.С.Лихачева («Заметки и наблюдения. Из записных книжек разных лет. М., 1989»):
«Постепенно к концу 1920-х годов к обращению товарищ привыкли […] Но вот начались сталинские чистки […], и вот в какую-то неделю не помню какого года жители стали внезапно замечать, что милиционеры, кондукторы и почтовые служащие прекратили говорить слово «товарищ» и стали обращаться «гражданин» и «гражданка». А эти слова носили отпечаток отчужденности, крайней официальности […]. И это обращение, по существу новое (хотя редко бывало и раньше, когда злились друг на друга или задерживали нарушителя законов), стало заполнять улицы, официальную жизнь, создало атмосферу. Каждый человек оказался подозрительным, под подозрением; над всем нависла угроза возможного ареста; в словах «гражданин» и «гражданка» мерещилась тюрьма».
Сейчас этот оттенок слова "гражданин" почти забылся, но остался в языке: «Пройдемте, гражданин!». Оно еще может быть актуализировано. Чем острее репрессии, тем больше гражданская культура вынуждена прятаться, уходить в катакомбы.
«Постепенно к концу 1920-х годов к обращению товарищ привыкли […] Но вот начались сталинские чистки […], и вот в какую-то неделю не помню какого года жители стали внезапно замечать, что милиционеры, кондукторы и почтовые служащие прекратили говорить слово «товарищ» и стали обращаться «гражданин» и «гражданка». А эти слова носили отпечаток отчужденности, крайней официальности […]. И это обращение, по существу новое (хотя редко бывало и раньше, когда злились друг на друга или задерживали нарушителя законов), стало заполнять улицы, официальную жизнь, создало атмосферу. Каждый человек оказался подозрительным, под подозрением; над всем нависла угроза возможного ареста; в словах «гражданин» и «гражданка» мерещилась тюрьма».
Сейчас этот оттенок слова "гражданин" почти забылся, но остался в языке: «Пройдемте, гражданин!». Оно еще может быть актуализировано. Чем острее репрессии, тем больше гражданская культура вынуждена прятаться, уходить в катакомбы.