Совет от питтсбургуского физика и философа физики Дэвида Уоллеса:

В конце концов, тот факт, что теория мира кажется «неинтуитивной», не является аргументом против неё, если её можно ясно выразить на языке математики. Наши интуитивные представления о том, что «разумно» или «вообразимо», сформировались для помощи нашим предкам на африканских саваннах, и Вселенная вовсе не обязана им соответствовать.

D. Wallace, How I learned to stop worrying and love FAPP, 2009 p. 17

В целом соглашусь, что конституирование — не сильно ясное отношение. Различие конституирования и просто каузального влияния звучит как какое-то серьёзное метафизическое/концептуальное различие, и суть таких различий в конкретных случаях хотелось бы ясно представлять. Но к применительно к расширенному познанию можно сформулировать проблему несколько скромнее.

Что в целом мы хотим от психологии? Цель психологии обычно описывалась одним из двух способов: объяснение ментальных феноменов или объяснение поведения. Первое, вероятно, — более классический способ говорить о задачах психологии. У нас есть некое множество феноменов (восприятие, память, внимание, мышление), которое мы хотим изучить эмпирическими средствами. Объединены эти феномены могут быть, конечно, на основании дотеоретического здравого смысла (в чём психология не уникальна — попробуйте-ка определить на дотеоретических основаниях «жизнь» или «физическое»), который затем оттачивается самой наукой. В случае второго способа у нас есть поведение организма, и нам бы хотелось его объяснить. При этом, скажем, строение мускулатуры и нервных окончаний, хотя и напрямую относящееся к вопросу «как организм производит некоторое поведение», психолога, конечно, напрямую не интересует. Поведение психология хочет объяснить с помощью особого класса процессов и состояний организма. В каком-нибудь карикатурном бихевиоризме это были бы процессы подкрепления и склонности-привычки организма. Их сменяют внутренние процессы и состояния — модель когнитивной системы, обрабатывающей информацию, приходит на помощь. Когнитивная система, конечно, может реализоваться на очень разных компонентах, но пришла эта модель в психологию для объяснения ментальных феноменов/поведения вполне реальных организмов. Мы смотрим на внутренние состояния организма как на компоненты системы обработки информации.

Идея расширить модель за пределы лишь внутренних состояний организма сама по себе не является какой-либо концептуальной ошибкой. Можно ли посмотреть на калькулятор, блокнот или костыль как на часть общей когнитивной системы «человек-калькулятор-блокнот-костыль»? Вполне себе. Вопрос только такой — зачем? Хотим ли мы объяснить поведение организма или системы «человек-калькулятор-блокнот-костыль»? В случае блокнота, калькулятора или костыля, думаю, многие психологи и философы испытывают сомнение. Иначе выглядит практика исследований нейропротезирования или нейроинтерфейсов. Бывает просто неудобно противопоставлять органического когнитивного агента внешнему искусственному агрегату.

Иначе говоря, что считать конститутивным для мышления или познания — вопрос, который скорее должен решаться с оглядкой на научную практику и цели исследования. Я разделяю значительную долю скепсиса в отношении идеи расширенного познания и расширенного ума — многим просто непонятно, какой практический вклад в исследовательские задачи психологии осуществляют эти идеи, хотя они весьма любопытны. Но для отдельных случаев этот фреймворк может быть вполне полезен, и слишком серьёзно относиться к вопросу конституции, и тем более заниматься углеродным шовинизмом, думаю, не стоит.

Кстати, поздравляю Дорожки Алетейи! Топовый подкаст, коллеги приглашают гостей, которых часто больше нигде не послушать. Подписывайтесь и слушайте!

В прошлом посте мне хотелось подумать о связи проблемы конститутивных свойств психологических естественных видов и объяснительной практики, но так вышло, что попал в очередную дискуссию об экстравагантных методологических программах в когнитивной науке.

Вдохновлять эмпирических учёных на исследования — это хорошо. Но мой тезис касался объяснительной роли самой идеи Extended cognition/mind (EC). Есть похожий случай. Если вы когда-нибудь пытались найти эмпирические работы, написанные в рамках энактивистской/4E-программы, вы наверняка сталкивались с такой проблемой (если вам удавалось найти что-то кроме философских работ): эксперимент и его результаты сами по себе вполне интересны, но если просто выбросить последний абзац с обсуждением философских тезисов, вы никогда не узнаете, что исследование вообще задумывалось как работа в рамках энактивистской программы. Эмпирическое исследование нужно не для проверки философских тезисов, а для установления эмпирического положения дел в связи с эмпирической гипотезой. Методологическая программа оправдана тогда, когда она позволяет нам углубить понимание эмпирических результатов, получить объяснительный прирост или является практически удобной.

Я думаю, вопросы к EC у скептиков можно описывать следующим образом. Можно очень серьёзно относиться к психологическим естественным видам и их конститутивным свойствам — и это не преступление и не ошибка. Это просто требует от нас формулировать очень сложные и очень хорошо эмпирически обоснованные теории. С этим есть проблемы даже в отношении восприятия, а психология восприятия, по мнению многих, является наиболее эмпирически проработанной частью психологии. Что уж говорить о мышлении, внимании или метакогнициях. Альтернативный способ задавать границы психологических процессов — просто смотреть на цели объяснения. И это тот способ, каким, мне кажется, можно интерпретировать скепсис в отношении EC.

Возьмём эффект Гугла, который приводит Алексей. Сами эксперименты показывают нам следующие феномены:

1. Сложные вопросы и нехватка информации приводят к большей доступности ассоциаций, связанных с компьютерами/поисковиками.

2. Убеждение, что опросник не сотрёт из поля информацию, приводит к немного худшему её запоминанию, а убеждение, что информация будет стёрта из поля опросника, — к немного лучшему. Указание запомнить информацию не оказывают значимого эффекта.

3. Факт, что информация сохранена, запоминается лучше, чем факт, что она была стёрта.

4. Если информация сохраняется в конкретную папку, ассоциированное с ней название папки (при подсказке) запоминается лучше, чем сама информация при свободном воспоминании.

Теперь посмотрим, как результаты интерпретируют сами авторы. Мы обнаружим, что выявили особенности вполне нерасширенной человеческой психики:

This is preliminary evidence that when people expect information to remain continuously available (such as we expect with Internet access), they are more likely to remember where to find it than to remember the details of the item.

И о сравнении с транзактивной памятью Вегнера и коллег:

The social form of information storage is also reflected in the findings that people forget items they think will be available externally and remember items they think will not be available (experiments 2 and 3).

These results suggest that processes of human memory are adapting to the advent of new computing and communication technology. Just as we learn through transactive memory who knows what in our families and offices, we are learning what the computer “knows” and when we should attend to where we have stored information in our computer-based memories.

Продолжение.

Начало.

Всё, что мы сказали, мы сказали о том, как люди запоминают, обрабатывают и вспоминают информацию; как работают адаптивные механизмы памяти, когда люди убеждены в доступности той или иной информации. Авторы даже не оценивают эффективность группы человек + компьютер (как, например, в экспериментах, на которые ссылаются Вегнер и коллеги, когда пишут про групповой ум и транзактивную память, оценивая эффективность работы диады): оценивается индивидуальная эффективность человека.

А теперь добавьте ко всему этому, что на систему «человек — компьютер» можно посмотреть как на единую когнитивную систему, в которой процессы обработки распределены. Человек на некотором этапе подаёт запрос в другую часть системы — компьютер — чтобы получить информацию. Можно ли так посмотреть на эту ситуацию? Конечно. Объясним ли мы с помощью этого что-нибудь ещё, что не объяснили на предыдущем шаге? То есть добавьте к выводам выше следующее:

One could argue that this is an adaptive use of memory—to include the computer and online search engines as an external memory system that can be accessed at will.

We are becoming symbiotic with our computer tools (8), growing into interconnected systems that remember less by knowing information than by knowing where the information can be found.

Я просто не уверен, что мы действительно смогли прояснить что-то ещё в отношении эмпирического положения дел. Как, думаю, не уверены и остальные скептики EC. Картинка любопытная, и она может очень радовать своей прикольностью, но, кажется, ничего существенного в интерпретацию результатов это не добавляет. Все самые существенные и любопытные выводы касаются адаптивности человеческой психологии. Эксперименты оценивали именно её. Использовались вполне стандартные методы по оценке времени реакции человека. Результаты экспериментов формулируются относительно неё.

Ещё раз напомню, что я готов признать хорошие случаи расширения познания за пределы мозга для целей объяснения. Помимо упомянутых мной ранее нейропротезов и нейроинтерфейсов, случай группового или распределённого познания, о котором вспоминает Алексей, — тоже может быть хорошим кейсом. Понятно почему: мы напрямую оцениваем эффективность группы и коммуникации внутри неё.

Для многих других случаев эта ценность, по крайней мере, неочевидна, а для некоторых — прямо сомнительна. Объяснительная неэффективность EC-интерпретаций не подрывает использование идей EC для хороших случаев. Но у нас должны быть соответствующие объяснительные цели и позволяющие их достигнуть объяснительные плоды. Использование EC не должно быть просто холостым ходом. Кажется сами сторонники хотят, чтобы к предложению относились не просто как к метафоре.

В большом количестве психологических исследований, в том числе касающихся артефактов, влияния среды, техники и прочего, EC нам может никак не помочь. Вспомните исследование братьев Дрейфусов о стадиях обучения пилотов истребителей. Дополнение к результатам экспериментов, что топливные индикаторы, педали, мотор и закрылки самолёта вместе с пилотом формируют комплексную когнитивную систему, которая обучается и адаптируется к условиям полёта (или в рамках которой пилот взаимодействует с воздушной средой с помощью закрылок и педалей как продолжения своей когнитивной системы), не добавит ничего существенного к имеющемуся объяснению адаптации и обучения самих пилотов. Психология занимается психикой, и система обработки информации — рабочая модель психики последние 70 лет. Эта модель используется для самых разных задач за пределами психологии. Её расширение за пределы традиционного использования даже в рамках самой психологии не противозаконно. Но это расширение должно быть мотивировано соответствующими преимуществами. Иначе сомнения в его полезности буду вполне оправданы. Чтобы быть чем-то большим, чем метафора, нужно предлагать больше, чем просто интересный способ взглянуть на явление. Эти преимущества понятны для некоторых случаев, но не очень понятны для других.

Сегодня я буду в гостях у друга и коллеги Дмитрия Боровика.

Дмитрий занимается социологией, религией и социологией религии. Религию мы и будем обсуждать. Тема для моего канала необычная, но эпистемология религии имеет много интересных сходств с эпистемологией восприятия.

Приходите и подписывайтесь на Дмитрия!

#стрим

Сегодня в 20:00 по мск проведем трансляцию вместе с Андреем Коченковым, автором канала Кафедра Истории Безуспешной Философии. Мы обсудим эпистемологию религии, Жирара, конверсию и деконверсию, а также поотвечаем на ваши вопросы. Вопросы можно задать как в чате, так и с донатом. Задать вопрос с донатом или поддержать наш стрим можно на Donationallerts или Donatpay, а также по номеру карты: 2202 2050 7205 0724 (СБЕР). Обязательно приходите, друзья, будет интересно!

Запись трансляции останется на канале после стрима, подписывайтесь на мой Youtube-канал и на канал Андрея, друзья, если вы этого еще не сделали!

Кристофер Пикок о примерах в философии

Это утверждение о причинном объяснении является просто применением к свойствам мысли, высказанной Элизабет Энском несколько лет назад (в 1969 году) в ответ на утверждение Дональда Дэвидсона о непрозрачности контекстов «потому что...» ['because ...']. Энском отметила, что мы можем просто применить теорию определенных дескрипций Рассела, чтобы устранить неоднозначность предложения «Международный кризис произошел потому, что человек с самым большим носом во Франции выступил с речью». (Энском писала в то время, когда крупноносый Шарль де Голль только стал президентом Франции. Современным студентам приходится объяснять эту историю, чтобы они могли оценить этот случай. Это урок для всех, кто выбирает примеры, если хочет, чтобы его примеры имели вневременную доступность).

C. Peacocke, The Primacy of Metaphysics (2019), p. 17

Сколько мы насмотрелись примеров из американских ТВ-шоу семидесятых, американской политики и прочего... Мне как-то пришлось разбираться в правилах бейсбола чтобы понять «The Intentionality All-Stars» (1990) Хогланда. Лучше и правда дальше из греческих трагедий или римской истории.

Патнэм о времени в 1967 году:

Я прихожу к выводу, что проблема реальности и детерминированности будущих событий теперь решена. Более того, она решена физикой, а не философией. Мы узнали, что живем в четырехмерном, а не трехмерном мире, и что пространство и время — или, лучше сказать, пространственные и временные отрезки — являются лишь двумя аспектами единого четырехмерного континуума со своеобразной метрикой, которая иногда допускает расстояние (y, x) = 0, даже когда x =/= y. Действительно, я не верю, что в отношении времени остаются какие-либо философские проблемы; существует только физическая проблема определения точной физической геометрии четырехмерного континуума, в котором мы живем.

H. Putnam, Time and Physical Geometry, p. 247

Доказательство Дэвидсона:

Давайте сделаем следующее смелое предположение: р

Доказательство Волласа:

Дэвидсон сделал следующее смелое предположение: р

Доказательство Патнэма:

Некоторые философы доказывали, что не-р, на основании того, что q. Было бы Интересно поупражняться в подсчёте ошибок в этом «аргументе». (Это действительно ужасно, не так ли?). Следовательно, р.

Доказательство Ролза:

Было бы хорошо иметь дедуктивный аргумент за р, исходящий из самоочевидных посылок. К сожалению, я не могу его предоставить. Так что мне придётся довольствоваться следующими интуитивными соображениями для его поддержания: р.

Доказательство Унгера:

Допустим, верно, что не-р. Из этого следует, что кто-то знает, что q. Но, согласно моему взгляду, никто вообще ничего не знает. Следовательно, р. (Унгер считает, что чем громче ты повторишь этот аргумент, тем убедительнее он становиться).

Доказательство Каца:

Я знаю 17 семнадцать аргументов в пользу утверждения, что р, и я знаю только 4 четыре в пользу утверждения, что не-р. Следовательно, р.

Доказательство Льюиса:

Большинство людей находят утверждение, что не-р, абсолютно очевидным, и когда я утверждаю, что р, они смотрят на меня недоверчивым взглядом. Но тот факт, что они находят не-р очевидным, не является аргументом, что это истина; и я не знаю, как опровергнуть недоверчивый взгляд. Следовательно, р.

Доказательство Фодора:

Мой аргумент за р основан на трёх посылках:
(1) q
(2) r, и
(3) p
Отсюда дедуктивно следует, что р. Некоторые люди могут найти третью посылку спорной, но, очевидно, что, если мы заменим эту посылку любой другой разумной посылкой, аргумент всё равно будет работать.

Доказательство Селларса:

К сожалению, ограничения по месту не дают мне предоставить его здесь, но важные части доказательства могут быть найдены в каждой из статей прикреплённой библиографии.

Доказательство Ирмэна:

Есть решения полевых уравнений общей относительности, в которых пространство и время имеют структуру четырёхмерной бутылки Клейна, и в которых нет материи. В каждом таком пространстве и времени, утверждение, что не-р ложно. Следовательно, p.

Доказательство Голдмана:

Заблудовски инсинуировал, что мой тезис что р ложен, на основании мнимых контрпримеров. Но эти так называемые «контрпримеры» полагаются на конструировании изложении моего тезиса, что р, таким образом, которым он очевидно не предполагался – так как я предполагал, что у моего тезиса нет контрпримеров. Следовательно, р.

Доказательство Крипке:

Набросок Доказательства, что Р[1]

Некоторые философы аргументировали, что не-р. Но никто из них не предложил убедительного аргумента против интуитивного взгляда, что это не так. Следовательно, р.

[1]. Этот набросок был расторопно приготовлен – по настоятельству редактора – с записи лекции с моей рукописью. Так как у меня не даже было возможности исправить первый черновик перед публикацией, на мне нет вины за любые лакуны в (опубликованной версии) аргумента, или за любые ошибочные или смутные следствия, происходящие из неисправной подготовки машинописного текста. Также, мне теперь кажется, что у аргумента есть проблемы, о которых я не знал, когда его писал, но которые я не могу обсуждать здесь, и которые совсем никак не относятся к любой критике, которая появилась (или которую я видел в рукописи); вся эта критика неправильно конструирует мой аргумент. Замечу, что настоящая версия аргумента, кажется, предполагает (интуиционистки неприемлемый) закон двойного отрицания. Но аргумент может быть с лёгкостью переформулирован таким образом, чтобы избежать применения этого правила вывода. Я надеюсь раскрыть эти темы более полно в отдельной рукописи

Доказательство Сёрла:

Некоторые люди утверждают, что не-р. Как так? Я просто не понимаю. Когда я думаю о не-р, меня тошнит, и я просыпаюсь посреди ночи, переживая за будущее философии. Следовательно, р.

Один из отцов современной науки о зрении, физиолог и физик Герман Людвиг Фердинанд Гельмгольц больше всего на свете ненавидел анатомию. С юношества он мечтал изучать физику, однако у его семьи не было денег на университетское обучение, а отец сомневался, что занятия физикой позволят Герману прокормить себя. Гельмгольцу пришлось сделать выбор в пользу медицинского института, обучение в котором оплачивалось военной стипендией. По окончании института ему пришлось пять лет проработать хирургом в гусарском полку в Потсдаме. Если бы не помощь его учителя и друга Иоганна Мюллера, пришлось бы отслужить все восемь.

Уже во время учёбы он представлял анатомию следующим образом: «Вечерами напролёт мы зубрим один мускул за другим, пока голова не начнёт лопаться». Он мечтал заниматься физическим объяснением и экспериментами, а не описанием. Читая лекции в Академии художеств в 1848 году, он говорил: «Медицинская анатомия... в сущности, гербарий сухих понятий». На военной службе он только и мечтал заниматься физиологическими экспериментами, а медицинская практика была для него не более чем досадной необходимостью.

Ненадолго вырваться из неприятного занятия ему удалось благодаря рекомендации Мюллера, поскольку по ней Гельмгольц получил должность профессора физиологии в Кёнигсберге и наконец смог посвятить себя исследованиям и экспериментам. Однако вскоре кёнигсбергский климат сильно подкосил здоровье жены Гельмгольца, и вместе им пришлось перебираться в Бонн, где ему была предложена должность профессора физиологии и анатомии. Состояние Боннского университета он описывает как плачевное, приборы как «умирающие от грязи», а себя как «застрявшего в этой грязной дыре». Утомляла его и анатомическая инфраструктура. Он писал, что «самое отвратительное это бесконечные переговоры о доставке тел, против которых католическое духовенство всегда плетёт интриги». Бонн он запомнил ни много ни мало как «загон для свиней, в котором нет спасу от беспорядка и грязи».

Когда в 1858 году ему было предложено перебраться в Гейдельберг, он настаивал, чтобы его избавили от анатомических обязанностей и чтобы его кафедра включала руководство новым физиологическим институтом, благодаря которому у него и его студентов было бы место и оборудование для исследований. Просьба была удовлетворена. Именно там он закончил свою основную работу по теории зрения Handbuch der Physiologischen Optik, в третьем издании которой представил свою знаменитую теорию бессознательного умозаключения в восприятии.

Конечно, дело ещё и в том, что Гельмгольц видел во всей этой анатомической зубрёжке пережиток витализма. Вместо описания живого вещества как такового ему было интересно найти физическое объяснение механизмов, которые стоят за его работой. А это, по его убеждению, можно было исследовать только в лаборатории, а не в анатомическом театре. Но, кажется, во всём этом есть и чисто человеческое неприятие.

С Наступающим Вас!

Помимо нового года, 1 января исполняется 80 лет философу, который за последний год на этом канале и в моем уме получил очень много внимания – Тайлеру Берджу. В прошлом году я уже как-то сбивчиво перечислил некоторые его заслуги, но кратенько добавлю.

Наибольшую знаменитость Берджу принесли ранние работы в которых защищался семантический экстернализм – идея, согласно которой лингвистическое значение и содержание мыслей определяются не только квалитативным профилем, физическими или функциональными состояниями мозга, но и связями субъекта с внешним окружением. Берджа и его статью Individualism and the Mental (1979) обычно перечисляют через запятую с The meaning of 'meaning' (1975) Патнэма, а берджевский мысленный эксперимент про значение термина Артрит через запятую с патнэмовской землей-двойником. Оба философа задали канон классического экстернализма. Из того же периода я бы рекомендовал в паре с упомянутой статьей посмотреть Individualism and Psychology (1986), поскольку в первой акцент смещен в сторону чисто лингвистического вопроса.

Бердж известен массой исторических работ, посвященных философии Готлоба Фрега. Наиболее всего на этом поприще его прославила статья с каламбурным названием Sinning against Frege (1979), в которой Бердж одним из первых начал спорить с распространенной в аналитической философии трактовкой фрегевского смысла как языкового значения. С его работами по Фреге можно ознакомиться в сборнике Truth, Thought, Reason: Essays on Frege (2005), а также рекомендую статью 2012 года Living Wages of Sinn (да, опять каламбур), в которой Бердж отвечает на критику Крипке.

У Берджа есть детально проработанная эпистемология восприятия. Он развивает свою версию эпистемического правомочия, согласно которой принимаемое в ходе восприятия знание имеет позитивный эпистемический статус без необходимости в рефлексивном обосновании этого знания. Это возможно благодаря действию естественных норм, имплементированных в воспринимающих системах – правил формирования перцептивных репрезентаций, основанных на психологической функции воспринимающей системы. В рамках этой теории он пытается пройти между гиперинтеллектуализацией восприятия, не скатившись в релайблизм и не лишив эпистемологию традиционных нормативных понятий. Ознакомиться можно со статьями Perceptual entitlement (2003), Entitlement: The Basis for Empirical Epistemic Warrant (2020), а также с несколькими статьями с критикой дизъюнктивизма, в которых дополнительно раскрывается подход Берджа в эпистемологии восприятия: Disjunctivism and Perceptual Psychology (2005), Disjunctivism again (2011)

Невозможно не упомянуть и работы, представляющие наибольший интерес для меня лично, а также являющиеся по моему мнению венцом всего творчества самого Берджа – две его единственные, но очень насыщенные монографии Origins of Objectivity (2010) и Perception: First form of Mind (2022). Идейно монографии продолжают многие другие темы Берджа, такие как экстернализм и критику гиперинтеллектуализации ментальных способностей и познания. Центральной идеей этого проекта является то, что в восприятии у нас есть базовый уровень полнокровных ментальных репрезентаций, имеющих внешние условия корректности – базовая форма ментального как такового. Даже у человека эта базовая форма ментальности независима от более сложных высокоуровневых ментальных способностей, таких как концептуальное знание, метакогниции или язык. Возможно это благодаря механизму перцептивной константности, производящему различие между свойствами внешнего объекта и характеристиками сенсорного стимула. При этом Бердж активно критикует проекты по натурализации и редукции психологического репрезентационного уровня описания с помощью не-психологических информационных или биологически-ориентированных телеосемантических подходов.

Этот последний проект Берджа чудовищно систематичен. В его рамках решается масса вопросов: формат и форма содержания восприятия, перцептивная референция, базовые метафизические свойства репрезентации, психологические естественные виды, проницаемость восприятия, связь восприятия с вниманием, памятью и мышлением и многое многое другое, что Бердж обсуждает в сумме на 1500 страницах этих монографий. Грандиозность проекта сопровождается, как это обычно и бывает, грандиозными трудностями. Одна из основных трудностей, которая занимает меня последнее время – абсолютно неограниченный и даже невоздержанный реализм Берджа в отношении теоретических понятий когнитивной психологии. Я сам очень люблю слова Уилфирда Селларса “Иметь хорошие основания для принятия теории – значит иметь хорошие основания для принятия постулируемых теорией объектов.” Однако понятия когнитивной психологии, такие как ментальная репрезентация, – среди самих психологов печально известны своей неоднозначностью и непроясненностью. Даже если мы готовы принять их существование на основании принятия когнитивистских теорий, нам не так уж ясно, существование чего именно мы принимаем. Бердж предлагает свой позитивный подход к тому, что такое ментальная репрезентация. Но к концу этого года я начал испытывать сомнения, что этот подход действительно следует из самих научных теорий.

Как бы то ни было, поздравляю Тайлера Берджа с юбилеем, а вас, дорогие подписчики, с Наступающим Новым Годом!

⚡️А сегодня Максим Евстигнеев анонсировал продолжение курса по Критике чистого разума!

Идея о том, что задача философии состоит в построении синоптического взгляда на мир, закрепилась за Уилфридом Селларсом. В «Философии и научном образе человека» (PSIM) он пишет:

Цель философии, сформулированная абстрактно, заключается в том, чтобы понять, как вещи в самом широком смысле этого слова связаны между собой в самом широком смысле этого слова

Как он интерпретировал собственное заявление, задача философии состоит в том, чтобы предложить такой образ мира, в котором напряжение между обыденным взглядом и научной картиной мира было бы устранено. Именно такую перспективу он и называл синоптическим взглядом.

Однако идея синоптической задачи философии еще раньше была озвучена Чарльзом Броудом, уже в 1924 году в статье «Critical and Speculative Philosophy». Броуд проводил различие между задачами или даже видами философии в привычных терминах — критической и спекулятивной. Под критической философией он понимал не разновидность трансцендентализма, но что-то вроде концептуального анализа, прояснения значения обыденных терминов и выражений, устранения двусмысленностей и недопониманий, а также анализ предпосылок тех или иных общепринятых суждений. Чувствуется, что Броуд был учеником Рассела и Мура.

Под спекулятивной философией Броуд также понимал не совсем метафизику в духе Вольфа или Спинозы — поиск устройства реальности с помощью самоочевидных посылок и дедуктивных выводов. Он не считал сами претензии таких философских предприятий неправомерными, однако полагал, что в практическом отношении их успех сомнителен, так как они почти всегда основываются на концептуальной путанице, логических ошибках или двусмысленных посылках. Но что спекулятивная философия делает хорошо, так это предлагает синопсис — рассмотрение вместе каких-то вещей, которые обычно рассматриваются порознь. Синопсис провоцирует анализ, поскольку вскрывает ранее незамеченные напряжения и трудности. Классический для него пример — свобода воли, наличие которой очевидно с точки зрения наших моральных практик, но вместе с тем невозможно с точки зрения детерминистического взгляда на законы природы. Именно соединение научной перспективы с обыденной раскрывает для нас ранее сокрытое противоречие, которое мы должны разрешить, произведя синтез.

Сходство с Селларсом тут очевидно, хотя последний на Броуда в PSIM не ссылается (при этом он был знаком с его текстами, ссылки на Броуда есть еще в EPM). Однако есть и некоторые различия:

(1) Броуд считает, что хотя и не вся философия может быть только критической, но по крайней мере существенная её часть может обойтись критикой. Синопсис и синтез — задачи только спекулятивной части философии. Селларс же ставит синоптический взгляд в качестве ключевой цели, а то, что Броуд называет критикой, по всей видимости, является подчиненным инструментарием.

(2) Также синопсис как метод по Броуду должен провоцировать нас, вскрывать противоречие между перспективами. Селларс же считает напряжение между образами мира чем-то исходным, и синоптический взгляд должен предложить избавление от этого напряжения.

(3) Наконец, Броуд заинтересован не только в напряжении между обыденным и научным взглядами. Он всерьез относится к мистической и религиозной перспективам, которые нужно принимать во внимание, производя синопсис. Например, он критиковал ученых за то, что те закрывают глаза на неудобные паранормальные и парапсихологические явления, существование которых считал фактами.

В общем, выходит этакая более старомодная версия селларсианской синоптической метафилософии. Больше концептуального анализа, меньше философии науки, больше внимания к религиозному и мистическому

184 года назад родился Уильям Джеймс!

Достижения Джеймса в философии и психологии обширны. Он по праву делит статус важнейшего психолога 19 века с самим признанным отцом психологической науки — Вильгельмом Вундтом. Наверное, нет такой области психологии, в которой Джеймс не осуществил хотя бы небольшой вклад.

Среди прочего, Джеймс считал, что мы не ощущаем время как таковое. Как это так, спросите вы? На практике мы успешно можем сравнивать длительности разных временных промежутков, и при этом мы способны объективно судить о времени: были ли два события одной продолжительности, какое из них длилось дольше, когда лифт вот-вот придёт или чайник вот-вот вскипит, и так далее. Но, как считал Джеймс, в этих ситуациях мы не воспринимаем само течение времени как некую изменяющуюся субстанцию. Наше сознание фиксирует меняющееся содержание потока опыта, благодаря чему мы становимся восприимчивыми к ходу времени. В случае ненаполненного событиями промежутка сознание фиксирует малозаметные для нас изменения — сердцебиение, скачки внимания и текущие на фоне мысли.

Кристофер Пикок не так давно этот взгляд Джеймса раскритиковал (The Primacy of Metaphysics, 2019, p. 75–76). Пикок интерпретирует Джеймса так, что тот считает темпоральное ощущение супервентным на изменениях других сенсорных качеств. Пикок заключает, что это не интуитивно и мы способны воспринимать темпоральные величины пустых промежутков времени — а также верно сравнивать их длительности между собой. Помимо этого, одни и те же изменения могут восприниматься как длящиеся в течение разных темпоральных величин.

Однако Джеймс, кажется, имел в виду нечто более скромное. Время — просто не такая вещь, у которой есть каузальная сила, чтобы воздействовать на наши сенсорные поверхности. Помимо изменения сенсорных качеств, по Джеймсу, ход времени в сознании возникает благодаря процессу, который ритмично индексирует моменты времени небольшой продолжительности, подобно тому, как штампуются деления на измерительной рулетке. Этот ритм позволяет нам отслеживать количество импульсов, накапливающихся за отдельными процессами. Слышимый звук, например, ритмично индексируется как «Тот же! Тот же! Тот же!», и накопившееся за ним количество импульсов позволяет оценить его длительность. В случае восприятия пустых промежутков времени соответствующие импульсы накапливаются относительно начала отсчёта.

Эта идея Джеймса, если и состарилась, то скорее в деталях, чем по сути. В современных психологических теориях восприятие времени работает как раз благодаря подобным внутренним нейрональным механизмам, генерирующим импульсы. Генераторы импульсов, или пейсмейкеры, производят ритмичные сигналы, которые воспринимает система и использует для темпоральной координации своей активности. Пейсмейкеров много, они отсчитывают разные интервалы времени для разных задач и имеют хранилища для складирования временных образцов, благодаря которым мы можем прогнозировать время, за которое наш чайник должен вскипеть, или отслеживать длительности конкретных процессов. Наша несомненная чувствительность к временным величинам возможна благодаря их работе. Как нам хорошо известно на своём опыте и что подтверждают эксперименты, некоторые условия могут искажать их работу, изменяя темпоральные ощущения: количество событий, доступ к информации о расстоянии до места события, ожидания наблюдателя. Если вам тема интересна, в прошлом году на русском вышла неплохая обзорная статья «Когнитивные теории восприятия времени». А по поводу Джеймса — будем надеяться, что когда-нибудь найдётся герой, который доведёт перевод «Принципов психологии» до конца.