Мой друг, испанский фермер, занимающийся выращиванием цыплят, рассказал, как трудно вести бизнес. Законодательство ЕС обязало заменить подстилку в ангарах: вместо соломы теперь используются измельчённые стебли сахарного тростника. Это сделано для повышения комфорта птиц – солома вызывала трещины на лапках кур. Затем потребовали сократить численность птиц на квадратный метр, чтобы избежать тесноты.

После этого фермер отправляет кур на бойню, соответствующую строгим стандартам гуманного обращения с животными. Там, чтобы минимизировать страдания, кур оглушают: их головы погружают в ванну с водой, через которую проходит электрический ток, вызывая потерю сознания.

Однако на экранах телевизоров или в интернете этот процесс нам не показывают – это считается негуманным и способным нанести психологическую травму потребителям.

В то же время убийство людей демонстрируется по всем новостным каналам практически без ограничений, с максимально возможной детализацией. Лишь кадры с трупами слегка размывают.

Выжившие бодро рапортуют на камеру о потерях противника и успехах в его ликвидации, новейших боевых технологиях и количестве разлагающихся тел. Эксперты в студиях и уютных кабинетах вдохновенно комментируют происходящее.

Этот ужас уже стал привычным фоном, на котором размеренно течёт жизнь честных и отзывчивых граждан.

Современные принципы гуманизма в цивилизованном мире – курам на смех?

Враг

Считай, читай о смерти вслух,
шепчи ясней:
Был человек, был в теле дух –
окно в огне.

Тела солдат поля гнетут.
И кто здесь враг?
Во ржавом зареве салют,
а смерть – пустяк.

Бои за хутор. Это миф –
нет хуторов.
Есть только беспристрастность цифр
и буйство слов.

Есть безымянная тоска
высоких труб,
в развалинах наверняка
бесстрастный труп.

Всё для победы, кто же враг?
А враг ты сам.
Душа не спрячется за флаг,
за сотню грамм.

И пусть победа впереди,
воздвигнут храм,
но будут старые дожди
бить по щекам.

И будет одинокий крест
на дне людском,
и числа, числа, числа без
имён потом.

Из книги Д. Бураго «По византийскому времени»

Ад

– Что ты меня адом пугаешь, что крестишься? Мы сами уже в аду: здесь фирменный ад, где лучше сыщешь? То жара, хоть броник стаскивай, то морозец, что твой голубой и маленький. Грязь, кровь, дурь, суки вокруг, а мне хорошо. Прижился, освоился с этой мерзостью. А дома я кто? В трамвае меня любой пассажир мог подвинуть. Толиком кликали, Толиком за столиком. А здесь я Зебр, и никакая падаль не посмеет подшутить. Здесь я сам решаю вопросы жизни и смерти. Разрядка всегда полная. И ты вот мучаешься. А сколько тебе отведу, столько и будешь мучиться. Никто не осудит. Умрёшь через час-два или вмиг? Какая разница.

Ад, говорю, здесь. И смерти не страшно, если есть ещё другой ад, то как раз для нас, считай, что и не умирали тогда. А вот рай – другой разговор. В рай – пуще самых зверских пыток боюсь. Ну как я там глаза открою? Подниму их, а на меня Богородица смотрит. Вот тебе казнь так казнь! Я сам себя видеть не могу, презираю до корней волос, а тут Она на меня смотрит. Его не боюсь, Он тоже в аду побывал, когда предали Его и на Кресте замучили. С Ним объяснюсь, Он поймёт, а что Ей сказать, как просить за себя? Она же пожалеть может, сжалится – так я и гореть буду в этой жалости хуже, чем в любой геенне огненной! Не надо мне этого рая! В ад хочу, чтоб света в глазах не видеть, чтоб все такие же, а может, и хуже. Мог же тебя спасти, успел бы, но замешкался с этим пленным. А у него ничего особенного, как у всех: фотокарточки, дурь да чуток денег. Самое ценное в нас теперь не душа – обмундирование, так у меня, поди, лучше, чем у него. А ты тем временем сник, сдрейфил. Теперь укол не поможет – себе оставлю. А ты умирай, умирай, недотёпа. Только никакого рая не нужно, запомни. А я пока с тобой посижу, провожу тебя.

Из книги Д. Бураго «Серко и Перитас»

Теперь о великих писателях вспоминают чаще в фантасмагорических обстоятельствах. В последние дни речь зашла об Иване Алексеевиче Бунине и Эрихе Марии Ремарке. Чудесным образом их имена оказались рядом в бесчисленных публикациях и комментариях. Повод? Впрочем, не важно. Кто заинтересуется — разберётся. А по мне, хорошо уже то, что их вспомнили, пусть даже в таком контексте. Возможно, кто-то из-за этого откроет книгу, залезет в поисковик. Задумается: почему именно Бунин и Ремарк? Господь судья тем безумцам, что сотворили этот повод.

Я же вспомнил, как перечитывал Ремарка летом 2014 года. На экране телевизора шли новостные кадры без звука. Время от времени отрывался от чтения, смотрел на экран. Война в прямом эфире иллюстрировала роман «На Западном фронте без перемен». Тогда я думал: запад, восток, север, юг — всё земля, всё люди.

Почему сегодня боятся Ремарка? Потому что он пишет о человеке на войне. О человеке, который убивает и умирает не за идеи или смыслы, а по инерции, в беззаконии войны. Именно поэтому «На Западном фронте без перемен» — антивоенный роман не декларативно, а по своей сути, по картинкам, которые открывает нам автор.

Позвольте поделиться одной из таких картинок:

«Для меня фронт – зловещий водоворот. Находясь вдали от его центра в спокойной воде, уже чувствуешь его силу, затягивающую тебя, медленно, неотвратимо, без особого сопротивления. Но из земли, из воздуха к нам притекают охранительные силы – больше всего из земли. Ни для кого земля не значит так много, как для солдата. Когда он прижимается к ней, долго, страстно, когда лицом и всем телом зарывается в нее в смертном страхе перед огнем, она – единственный его друг, его брат, его мать, он выстанывает свой ужас и крик в ее безмолвие и безопасность, она вбирает их в себя, и снова отпускает его на десять секунд бега и жизни, и вновь принимает его, порой навек.

Земля… земля… земля!..

О земля с твоими складками, ямами и впадинами, куда можно броситься, схорониться! Земля, в судороге кошмара, во всплеске истребления, в смертельном рыке разрывов ты дарила нам могучую встречную волну обретенной жизни! Неистовая буря почти в клочья изорванного бытия обратным потоком перетекала от тебя в наши руки, так что мы, спасенные, зарывались в тебя и в немом испуганном счастье пережитой минуты впивались в тебя губами!

Какой-то частицей своего существа мы при первом же грохоте снарядов мгновенно переносимся на тысячи лет вспять. В нас просыпается звериный инстинкт, ведет нас и защищает. Он не осознан, он куда быстрее, куда надежнее, куда безошибочнее сознания. Объяснить это невозможно. Идешь и не думаешь ни о чем – и вдруг лежишь во впадине, а над тобой во все стороны летят осколки, но ты не можешь вспомнить, чтобы услыхал снаряд или подумал, что надо лечь. Если б доверился сознанию, уже был бы кучкой растерзанной плоти. Тут действовало то самое провидческое чутье, оно рвануло тебя к земле и спасло, а ты и знать не знаешь как. Не будь его, от Фландрии до Вогез давно бы не осталось ни единой живой души.»

Э.М. Ремарк. Роман «На Западном фронте без перемен» (1929 г.)

Пользуясь упомянутым выше «поводом», скажу несколько слов об Иване Алексеевиче Бунине. Наверное, многие не могут простить утончённому мастеру слова его высказывания и убеждения. Слишком честным был писатель для большинства, привыкшего подстраиваться под обстоятельства.

В своей благодарственной Нобелевской речи он подчеркнул то, что было для него непреложной истиной:

«Но есть нечто незыблемое, всех нас объединяющее: свобода мысли и совести, то, чему мы обязаны цивилизацией. Для писателя эта свобода необходима особенно — она для него догмат, аксиома».

Не уверен, что все собравшиеся на торжество до конца понимали, о чём говорил Иван Алексеевич. Однако для него творческая свобода была не только принципом, но и образом жизни, которому он подчинил и свою судьбу, и судьбы близких людей.

У каждого читателя есть особенно любимые произведения. Я предлагаю вашему вниманию цитату из рассказа Бунина «Сны Чанга». Надеюсь, этот небольшой отрывок вдохновит вас открыть и перечитать его «Тёмные аллеи», «Антоновские яблоки», «Жизнь Арсеньева» и, конечно, его прекрасные стихи.

«Ночь же настала, страшная и великолепная. Она была черная, тревожная, с беспорядочным ветром и с таким полным светом шумно взметывавшихся вокруг парохода волн, что порою Чанг, бегавший за быстро и безостановочно гулявшим по палубе капитаном, с визгом отскакивал от борта. И капитан опять взял Чанга на руки и, приложив щеку к его бьющемуся сердцу, — ведь оно билось совершенно так же, как и у капитана! — пришел с ним в самый конец палубы, на ют, и долго стоял там в темноте, очаровывая Чанга дивным и ужасным зрелищем: из-под высокой, громадной кормы, из-под глухо бушующего винта, с сухим шорохом сыпались мириады белоогненных игл, вырывались и тотчас же уносились в снежную искристую дорогу, прокладываемую пароходом, то огромные голубые звезды, то какие-то тугие синие клубы, которые ярко разрывались и, угасая, таинственно дымились внутри кипящих водяных бугров бледно-зеленым фосфором. Ветер с разных сторон сильно и мягко бил из темноты в морду Чанга, раздувал и холодил густой мех на его груди, и, крепко, родственно прижимаясь к капитану, обонял Чанг запах как бы холодной серы, дышал взрытой утробой морских глубин, а корма дрожала, ее опускало и поднимало какой-то великой и несказанно свободной силой, и он качался, качался, возбужденно созерцая эту слепую и темную, но стократ живую, глухо бунтующую Бездну. И порой какая-нибудь особенно шальная и тяжелая волна, с шумом пролетавшая мимо кормы, жутко озаряла руки и серебряную одежду капитана..."

Иван Бунин. Рассказ «Сны Чанга» (1916 г.)

Почти Рождественское

К.П. Бондаренко

Те, кто вели на войну, — возвестят о победе,
но не разверзнется небо над пухлой землёй.
Будут дожди молотить, будут частные беды —
злые частицы задорной игры моровой.

Будешь один на один с пережитой, но не настоящей,
Незаконно воспетой, оправданной сгоряча,
твоей собственной жизнью, теперь стороной проходящей,
убежденья и смыслы, как сор, за собой волоча.

Многокрылые войска кладбищ ничего не почуют –
они в небо глядятся, их высь — глубина и покров.
А ещё будут зимние присказки: «Время врачует»,
новогодние хлопоты, сборы — вот-вот Рождество.

Д. Бураго, 8.12.2024

На ужине собрались успешные представители бизнеса со своими жёнами. Разговор зашёл о книгах, которые изъяты из украинских библиотек для сдачи в макулатуру. Как тут не вспомнить Михаила Булгакова.

Один из гостей с важным видом заметил, что читать он не любит и не привык: «Лучше фильм посмотреть. Вот недавно вышел «Мастер и Маргарита». Понравился. Зачем ещё время тратить на чтение, всё же понятно. Так что книги — это атавизм. И зачем за них держаться?»

Самый старший за столом попытался возразить: «Так ведь этот фильм совершенно не по тексту романа, это уже другое произведение, имеющее к Булгакову отношение только внешне. А книги — это...»

«Ну и что, а мне фильм понравился,» — перебил его первый собеседник. Разговор плавно свернул в сторону. Выяснилось, что несколько человек за столом тоже не читают книг. Они этого не только не стесняются, но даже утверждают, что в современном мире чтение утратило прежнюю пользу. Есть, мол, более эффективные способы получать информацию.

Возникли возражения, однако спор не разгорелся. Бараньи ножки с ядрёной горчицей и белым хреном отвлекли внимание собравшихся. К концу вечера все расходились в прекрасном настроении. Булгаков тому не препятствовал.

Как тут не вспомнить строки из его бессмертного романа:

«— Тогда огонь! — вскричал Азазелло. — Огонь, с которого все началось и которым мы все заканчиваем. — Огонь! — страшно прокричала Маргарита. Оконце в подвале хлопнуло, ветром сбило штору. В небе прогремело весело и коротко. Азазелло сунул руку с когтями в печку, вытащил дымящуюся головню и поджёг скатерть на столе...»

Сколько рассуждений и спекуляций на тему мира! Информационный шум насыщается эмоциями и надеждами. Чтобы разобраться во всём этом, нужно задать себе один вопрос: можно ли верить тем, кто сам ни во что не верит? И честно на него ответить.

Поэт
Борис Алексеевич Чичибабин
9 января 1923 — 15 декабря 1994

Кончусь, останусь жив ли, —
Чем зарастёт провал?
В Игоревом Путивле
Выгорела трава.

Школьные коридоры —
Тихие, не звенят…
Красные помидоры
Кушайте без меня.

Как я дожи́л до прозы
С горькою головой?
Вечером на допросы
Водит меня конвой.

Лестницы, коридоры,
Хитрые письмена…
Красные помидоры
Кушайте без меня.

Борис Чичибабин, 1946

«Красные помидоры» я слышал ещё в середине восьмидесятых — стихотворение было на слуху. Авторство тогда оставалось неизвестным, точнее, существовало множество версий, порой весьма фантастических. Поэт становится «твоим», когда благодаря интонации, мелодике, а иногда неожиданному образу, возникает чувство доверия. Но главным, всё же, кажется звучание. Смысл приходит потом. И строки, передававшиеся из уст в уста, стали частью нашего поэтического мира. О том, что эти стихи принадлежат Борису Алексеевичу Чичибабину, я узнал позже — из публикаций в московских журналах.

Для меня Чичибабин открылся через «Ночь черниговскую». Тогда, с «гор араратских», обнимая всё пространство нашей Родины, лошадки, «чад упасая от милостынь братских», скакали через всю историю, «по полю русскому в русское небо». В этих строках были такая глубокая грусть и такая любовь, что они источали свет, «шерсткой ушей доставая до неба». Эти великие стихи — и есть те самые скрепы, с которыми продолжается война: и сейчас, и в прошлом.

Чичибабин не был поэтом момента или своего времени. Масштаб его поэтической ясности превосходит календарные устои. Его время становится строительным материалом, инструментом, через который видны дали прошлого и будущего, пересечения человеческих судеб. Непротивление злу насилием — это не соучастие во зле. Борис Алексеевич не становился на сторону ни одной из сил: «Красные помидоры кушайте без меня!»

Уже тридцать лет, как Борис Чичибабин оставил мирскую суету. Многое нам пришлось пережить и осмыслить за это время. На наш век тоже выпали беды и погибель. Ничего уникального — так было и в прошлом, и в позапрошлом, и в летописные времена. Уникально лишь наше личное переживание происходящего. Уникально по отношению к скоротечности земной жизни.

Кому же верить теперь, если не тем, кто сохраняет добро, свет и любовь в душе? Тем, кто не изливает ненависть и озлобление даже в самые жестокие времена. И как отзываются в душе строки молодого Чичибабина, написанные ещё в 1946 году, где переплелись плач Ярославны, опустевшие школьные коридоры и конвой с допросами — в едином поэтическом времени исторического пространства. А его «Ночью черниговской» звучит, как молитва перед иконой святых мучеников Бориса и Глеба.

Ночью черниговской с гор араратских,
шерсткой ушей доставая до неба,
чад упасая от милостынь братских,
скачут лошадки Бориса и Глеба....

* * *

Ночью черниговской с гор араратских,
шерсткой ушей доставая до неба,
чад упасая от милостынь братских,
скачут лошадки Бориса и Глеба.

Плачет Господь с высоты осиянной.
Церкви горят золоченой известкой.
Меч навострил Святополк Окаянный.
Дышат убивцы за каждой березкой.

Еле касаясь камений Синая,
темного бора, воздушного хлеба,
беглою рысью кормильцев спасая,
скачут лошадки Бориса и Глеба.

Путают путь им лукавые черти.
Даль просыпается в россыпях солнца.
Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.
Мук не приявший вовек не спасется.

Киев поникнет, расплещется Волга,
глянет Царьград обреченно и слепо,
как от кровавых очей Святополка
скачут лошадки Бориса и Глеба.

Смертынька ждет их на выжженных пожнях,
нет им пристанища, будет им плохо,
коль не спасет их бездомный художник,
бражник и плужник по имени Леха.

Пусть же вершится веселое чудо,
служится красками звонкая треба,
в райские кущи от здешнего худа
скачут лошадки Бориса и Глеба.

Бог-Вседержитель с лазоревой тверди
ласково стелет под ноженьки путь им.
Бог не повинен ни в жизни, ни в смерти.
Чад убиенных волшбою разбудим.

Ныне и присно по кручам Синая,
по полю русскому в русское небо,
ни колоска под собой не сминая,
скачут лошадки Бориса и Глеба.

Борис Чичибабин, 1977

Ванька

– Отец почти не носил орденов и колодок. Если уж и приходилось, то это была совершенная необходимость. Он говорил, что на войне любой солдат совершает подвиг, когда идёт в атаку, лезет на верную смерть и бежит к ней навстречу, потому что это против самой природы. Преодолел животный страх – уже герой, а ордена, медали – это всё потом и не всегда по делам-заслугам.

Кто больше отличился: лейтенант (их называли Ваньками – Ванька, встань-ка!), который поднимает взвод из окопа, или снайпер, убивший двух вражеских офицеров? Где такие весы – со шкалой героизма? А средняя продолжительность жизни Ваньки на передовой десять дней. Героическая скоросмертность, обыденность солдатская. Этим и сейчас никого на фронте не удивишь. Шути не шути, а в атаку ходить приходится.

Александр улыбнулся, вспомнил о чём-то:

– А вот и сюжет! Отец рассказывал, что стояли долго, в землю врылись, а враг совсем близко, так что иной раз слышно, как немчура переговаривается в окопах. У отца музыкальное подразделение было в Уральском десятом гвардейском добровольческом корпусе, музыканты-добровольцы променяли оркестровые ямы на щели да блиндажи. В самодеятельных музыкальных номерах участвовали, для солдат играли на чём приходилось, а тут – аккордеон у немцев завёлся.

Вечером тянет его какой-то Фриц, а Наум, с которым папа и записался добровольцем из своего оркестра, загорелся его добыть, сам же Наум – аккордеонист великолепный. Всё изучили, спланировали и поползли к немцам за аккордеоном втроём: мой отец Валентин – скрипач, Наум и Ваня Мозговой. На чём играл Ваня – не помню, может, и ни на чём, товарищами были. Там Ваня Мозговой и погиб, когда под огнём тащили добычу. Наум особенно убивался: его идея, он подбил, а товарищ вот так рассчитался.

Но здесь история не оканчивается. Уже в девяностые на каком-то мероприятии познакомился с пожилым музыкантом. Я в то время гастрольные туры по всей стране организовывал. Слово за слово он тем самым Наумом оказался. И аккордеон у него до сих пор – тот, трофейный.

Александр прервался, не сумев сдержать слёзы.

– Понимаешь, аккордеон тот же, о котором папа рассказывал, а Наум его Ванькой назвал. Так мы весь вечер в обнимку. Больше и не виделись.

Из книги рассказов Д. Бураго «Серко и Перитас»

Дождь над Одером

Дорогой семье Бегунов

Идёт бычок, качается,
Вздыхает на ходу…
А. Барто

Я стою над Одером,
как бычок над Лыбедью,
дождь, как будто с родины –
всполошился, лыбится.

Всё, что не полюбится, –
отшутясь, изменится.
Всё, что приголубится, –
в отраженьях пенится.

Почему же горькую
не приму с присядкою –
в танце мысли бойкие,
в пьяни смыслы гладкие.

Примирившись с чаяньем
плутовством намерений,
всё моё отчаянье
устремится в рвение.

Стерпится все Слубице,
огранённой в гоноре.
Франкфурту все слюбится –
копошатся вороны.

Дождь настолько искренний,
что невольно плачется,
гаснут в небе кисточки,
всё куда-то прячется.

Дождь на это щурится –
досточка шатается,
как тут не зажмуриться,
спьяну не покаяться?

Дождь стоит над Одером,
польской водкой мается –
кажется, что родина
за дождем кончается.

Из книги Д. Бураго «Московский мост», 2019

Помню, как в детстве устанавливали дома ёлку. Она всегда была самой красивой, пышной и высокой — обязательно ель или пихта. Повозиться приходилось немало. Папа приносил ёлку вечером, и до поздней ночи шла установка. Редко удавалось добыть такую высокую красавицу, поэтому наша ёлка часто состояла из двух, а то и трёх деревьев. Мама подсказывала, как добиться симметрии: что-то подпиливали, что-то подвязывали. Ёлку закрепляли на традиционном кресте, а наверху устанавливали красную пятиконечную звезду и гирлянду. Работа завершалась уже за полночь.

Первую ночь наша ёлка стояла ещё без игрушек. А утром под её нижними ветками нас ждали сюрпризы. Мама говорила, что подарки принёс святой Николай. Тогда мне казалось, что святой Николай — это брат Деда Мороза, который приходит проверить, поставили ли ёлку. Если красавица уже дома, он оставляет подарки детям. После этого мы с мамой целый день наряжали ёлку, а когда папа возвращался с работы, завершали украшение разноцветным дождиком. С этого момента в доме начиналось праздничное настроение. Каждый день был особенным: все старались удивить и обрадовать друг друга.

Давайте не забывать о детстве — в нём хранятся самые главные ключи к нашему будущему.

Поздравляю всех с днём святителя Николая Чудотворца! Любви, радости, созидания и мира!

Читаешь новости и диву даёшься: как утончённо излагают плоды своих глубоких измышлений представители различных рангов государственной власти! А уж эксперты — и вовсе за всякой гранью похвал. Гордость переполняет за кормчих, когда слышишь высокий слог их обличительных формулировок, выдержанных в благородной, исповедальной тональности. Рыцари духа, бенефициары всевозможных кризисов и верные стражи краплёного гуманизма — иначе и не скажешь о тех, кто вершит судьбы мира.

Только недавно мы обсуждали, как поверхностно представляем себе культурное пространство независимой Украины. В связи с этим предлагаю вспомнить эпистолярный роман киевлянина Валерия Вофси «Герменевтические письма сумасшедшего», написанный ещё в девяностых годах. Как же всё близко!

Письмо №4 (338)

А!..

Здравствуйте, дорогой!

Что значит: ничего-с не понимаю что уже понимаете ль и думать.., в преманетнтном когда противуречии со второзаконием тэрмодинамики наращивая конструктивно остранняяс, на подспудную манеру но яростно обернутою на чудовишной фасон сопротивление пера-с в последней степени.., э-хе-хе-е.., впрочем как и следовало было ожидать на поприще необузданного гипостазиразма ежели не ошибаюс.., ну а коли скоро даже что, что, а однако уже и жёнка /к коей тем не менее в некотором смысле остаётся очень много так сказать вопросов…/ здорово продвинувшаяса с ошеломляющим что ниже здес увидим результатом по гипнотическом прослушивании самоличной лекции нацеленной на предмет гиперестезмизму произведённой за рабочим ужином, вдохновленной встреченным мной под вечер в целях что несколько спустя собственно и выяснилос отменного нагулу аппетита на просёлочной дороге мосьо Анри Берасоном эдако усиленно как раз за стенкой закивала вселяя тем видите ли предположить последнюю уверенность.., а !., когда не шибко-то и надобно.., что а я таки не только на счёт дутого на липовый обычай но и лопнувшего с позорным треском превосходства над эписто паче мужем-с черти раздери Вас матушка никогда не ошибаюс, но и наводящие в квазимонастырском вкусе шорозу вопросы во страх и ужас люцеферову отробию голубушка задаю здес препоясавшие сугубой истиною я-с!..

P.S. Приношу беспрекословную кучу извинений, с единвтсенною просьбою никому, а паче Марец Ведовозову коий гостит сейчас у Вас обо всём об этом не рассказывать, учитывая некоторую робость в изложении-с…

Валерий Вофси. «Герменевтические письма сумасшедшего. Эпистолярный роман», 2019 г.

По случаю я опубликовал отрывок из романа Валерия Вофси (4 августа 1949 – 8 октября 2013) и хочу сказать несколько слов об этом произведении, написанном в середине девяностых. Письма Вофси неоднократно читались со сцены самим автором, неизменно вызывая восторг у слушателей. Однако в виде книги они увидели свет лишь в 2019 году благодаря нашему Издательскому дому.

Чтение «Герменевтических писем» — это путешествие по лабиринтам искривлённых зеркал, которые в своей совокупности отражают одновременно близкий и бесконечно далекий мир киевского интеллигента на рубеже веков. Объединяющая неустроенность, сладостная бессмысленность и эфемерность бытия оттеняются рухнувшими запретами, а будущее устремлено к художественным реликтам XX века, которые, едва получив новую жизнь, быстро ушли в общественное забвение.

В потрёпанные декорации Гоголя и Толстого вписана кафкианская фантасмагория с неизменной точностью бытовых подробностей. Именно по этим подробностям мы пытаемся определить, в каком времени находимся, но тщетно. Определённого времени нет. Возможно, его никогда и не было. Всё происходит в платоновском припоминании, разрешённом по законам музыкальной композиции в рукописном тексте.

Письма Вофси, написанные в одиночестве, но без внешних ограничений, направлены вглубь собственного существования, во время оно. Это как заброшенный в море камешек или бутылка с рукописью, от которых расходятся круговые волны в поисках своего адресата. К слову, оригиналы рукописей Валерия Вофси, выполненные каллиграфическим почерком, уже сами по себе являются уникальными артефактами.

Время последнего десятилетия прошлого века и начала нынешнего пока ещё не осмыслено в полной мере. Попытки охарактеризовать этот период зачастую оказываются поспешными: прошло слишком мало времени, всё ещё болезненно и близко. Кроме того, лотовский страх оглянуться назад, чтобы не окаменеть от увиденного, порой перевешивает идеологически не ангажированный интерес.

Мы продолжаем скромные усилия по инвентаризации киевского литературно-художественного наследия на рубеже веков. Имя Валерия Вофси обязательно займёт в нём достойное место. А пока с его книгой можно ознакомиться здесь:

https://books.burago.com.ua/product/germenevticheskie-pisma-sumasshedsheg/

Из книги Сергея Борисовича Бураго "Набег язычества на рубеже веков":

Принцип язычества – в сведении бесконечного к предметному и конечному, в чем, безусловно, выражается слабость нашего духа и принципиальное отсутствие веры. Как обратилась однажды М. Цветаева к Христу: «Докажи, тогда поверим». Когда мы верим своим ощущениям, констатирующим наличие предмета, более, чем своему духу, констатирующему наличия Смысла мироздания, – это и есть язычество. Если можно креститься перед иконой Богоматери, зная, что сама икона – лишь символ, являющий духовную определенность и бесконечность Смысла (иконоборцы все же неправы), то языческий идол исключает эту стоящую за ним бесконечность: он сам по себе, в своей предметной самодостаточности требует поклонения и человеческих жертв. Он реален, поскольку его можно увидеть глазами и дотронуться до него рукой. Ощущения, а не бытие Духа доминируют в самоориентации язычника: то, чего нельзя пощупать, осознать как материальную конечность – недоказуемо, его для нас нет, оно – выдумки досужего сознания человека, его фантазии и его самообман. Скептицизм в мировоззрении людей и в истории человеческой мысли, от Локка и Юма до Маркса и даже новейших позитивистов, – вся скептическая составляющая духовного развития человечества, все это не что иное как шлейф уходящего в праисторию языческого самоощущения человека.
Более того, разрушение естественной взаимосвязи вещей и явлений через гипостазирование той или иной составляющей нашего мира, то есть принцип языческого и вполне дикого мировосприятия, есть также принцип существования и внутреннего разложения любого тоталитарного общества. Оно, не смотря на всю свою видимую мощь и слаженность, неизбежно разрушается в самой своей сердцевине именно по причине изначальной и принципиальной своей неестественности, то есть из-за своего волюнтаристского и самонадеянного противостояния всеобщему принципу мироустройства.

(https://burago.com.ua/nabeg-yazychestva-na-rubezhe-vekov-2/

Через 9 дней перевернётся последняя страница календаря этого года. 2024-й — с ним было связано столько надежд и опасений, что сегодня, в самом его конце, кажется, он всё ещё не до конца наступил. Надежды сами собой окончились, а опасение всё больше.
Верующие улыбнутся: ведь 9 дней — это по Григорианскому календарю, а по-нашему — ещё 23 дня.
Дай Бог, чтобы этот год действительно оказался недонаступившим и поскорее завершился, в том числе и по китайскому календарю.

Звонок

Если шторы раздвинуть, настроить на слух телефонные струны,
у колена реки подобрать номера в алфавитных запрудах,

царапнешь по стеклу обручальным кольцом —
и ночной фотоснимок ошпарит лицо
на конечной дуге разворота.

Напряжённый в кулак обернётся трамвай
через визг тормозов, проступая в январь
на взлетающих в искрах полозьях.

И, разжав отраженье, откроет ладонь.
И сойдут пассажиры в открытый огонь
на помост ледяного трамплина.

Уходящие цифры продолжат маршрут
вдоль Сенного базара в бетонный сосуд,
дребезжа, как звонок телефона.

Остановится диск, и привстанет река
отразится в стекле твоего ледника.
И раздастся «алё» приглушенная дрожь:
«Он уже не живёт, не тревожь».

Из книги Д. Бураго «Спичечный поезд», 2008