Не то, чтобы взгрустнулось, конечно нет. Грусть – это поле душевных переживаний, неизменное пока что. На этом поле и радость, и нежность, и трепет, и боль удивительным образом уживаются, кажется, не мешая друг другу, иногда совершенно одновременно.
Так вот, не взгрустнулось, а вспомнилось, как осенью 2019 года я сидел перед окном в сельском доме и писал с натуры, вспоминая свою бабушку – Агнессу Павловну Бураго. Я виноват перед ней во многом, но её любовь была строга и милостива, поэтому мне всё прощалось.
Так и осень, приближаясь к человеку, с милостивой любовью прощает ему поступки. Для бабушки, для осени, для Господа – человек определяется не поступками, за них его судят, – а любовью.
Поэтому самый страшный преступник может быть благословлён после исповеди на причастие из Потира, Святой чаши, общей для всех и праведников и грешников. Тогда написалось такое стихотворение. Сейчас улыбаюсь, всматриваясь в ту же даль из совсем других окон.
Словно осень
Памяти Агнессы Павловны Бураго
Словно осень ко мне на скамейку подсела.
Словно всё, что сказалось, сбылось.
Брезжит тополь на ветреном сером пределе
и качает рогами, как лось.
За березой кусты охватило смятенье –
тараторят в торговом ряду,
бьют копытами яблони в нетерпенье,
заводя беспорядок в саду.
Тень у груш закружилась, разохались сливы,
абрикосы гогочут, кричат,
облепиха пьяна, манят вишни игриво,
и в сапфирах горит виноград.
В пляс калина пошла – так звенят ожерелья,
что рубиновым соком трава
муравьям озаряет подземные кельи.
И кружится у пихт голова,
потому что блестит молодой можжевельник –
фантазёр, любодей, лоботряс.
Терпеливый привратник, садовый насельник –
улыбается грузно вяз.
Даже туи не могут стоять неподвижно,
растрепались, вошли в раж…
Всё спешит, всё мелькает, всё – слышно!
Избежать, разориться – блажь! –
в эту даль, в эту палево-жёлтую небыль,
в эту смуглую беглую страсть,
точно всё оборвётся, но, где бы ты ни был,
сад не даст до конца пропасть.
Он со всех оправданий, простых и условных,
твою тень отстоит за собой,
словно осень скамейкой ошиблась, и словно
на скамейке совсем другой.
Дмитрий Бураго, 4.09.2019 г.
Так вот, не взгрустнулось, а вспомнилось, как осенью 2019 года я сидел перед окном в сельском доме и писал с натуры, вспоминая свою бабушку – Агнессу Павловну Бураго. Я виноват перед ней во многом, но её любовь была строга и милостива, поэтому мне всё прощалось.
Так и осень, приближаясь к человеку, с милостивой любовью прощает ему поступки. Для бабушки, для осени, для Господа – человек определяется не поступками, за них его судят, – а любовью.
Поэтому самый страшный преступник может быть благословлён после исповеди на причастие из Потира, Святой чаши, общей для всех и праведников и грешников. Тогда написалось такое стихотворение. Сейчас улыбаюсь, всматриваясь в ту же даль из совсем других окон.
Словно осень
Памяти Агнессы Павловны Бураго
Словно осень ко мне на скамейку подсела.
Словно всё, что сказалось, сбылось.
Брезжит тополь на ветреном сером пределе
и качает рогами, как лось.
За березой кусты охватило смятенье –
тараторят в торговом ряду,
бьют копытами яблони в нетерпенье,
заводя беспорядок в саду.
Тень у груш закружилась, разохались сливы,
абрикосы гогочут, кричат,
облепиха пьяна, манят вишни игриво,
и в сапфирах горит виноград.
В пляс калина пошла – так звенят ожерелья,
что рубиновым соком трава
муравьям озаряет подземные кельи.
И кружится у пихт голова,
потому что блестит молодой можжевельник –
фантазёр, любодей, лоботряс.
Терпеливый привратник, садовый насельник –
улыбается грузно вяз.
Даже туи не могут стоять неподвижно,
растрепались, вошли в раж…
Всё спешит, всё мелькает, всё – слышно!
Избежать, разориться – блажь! –
в эту даль, в эту палево-жёлтую небыль,
в эту смуглую беглую страсть,
точно всё оборвётся, но, где бы ты ни был,
сад не даст до конца пропасть.
Он со всех оправданий, простых и условных,
твою тень отстоит за собой,
словно осень скамейкой ошиблась, и словно
на скамейке совсем другой.
Дмитрий Бураго, 4.09.2019 г.
❤50🙏3❤🔥2👍2
Цифры, круглые даты – хороший повод для разговора.
У каждого читателя существует своя история взаимоотношений с писателем — начиная от невосприятия, равнодушия или, с другой стороны, увлечённости, заворожённости, вплоть до сосуществования с его произведениями в течение многих лет. А иной раз читатель оказывается внутри текстового полотна, становясь вольным или невольным участником происходящих в нём движений сюжета и мысли. Образы и вызванные ими эмоции становятся частью душевного космоса человека, формируют его, а иной раз и переформатируют.
Так случилось и со мной, когда в третьем классе я учил наизусть стихотворение из учебника по «Литературному чтению». Это было стихотворение Ивана Бунина об олене, спасающемся от охотников. Помню его до сих пор и с радостью делюсь:
* **
Густой зелёный ельник у дороги,
Глубокие пушистые снега.
В них шёл олень, могучий, тонконогий,
К спине откинув тяжкие рога.
Вот след его. Здесь натоптал тропинок,
Здесь ёлку гнул и белым зубом скрёб —
И много хвойных крестиков, остинок
Осыпалось с макушки на сугроб.
Вот снова след, размеренный и редкий,
И вдруг — прыжок! И далеко в лугу
Теряется собачий гон — и ветки,
Обитые рогами на бегу…
О, как легко он уходил долиной!
Как бешено, в избытке свежих сил,
В стремительности радостно-звериной
Он красоту от смерти уносил!
Иван Бунин, 1905
Потом, уже в старших классах, я читал «Тёмные аллеи». В память же врезался, именно врезался на всю жизнь, рассказ «Сны Чанга». Помните:
«Не всё ли равно, про кого говорить? Заслуживает того каждый из живших на земле».
И ещё:
«Главная штука ведь в чём? Когда кого любишь, никакими силами никто не заставит тебя верить, что может не любить тебя тот, кого ты любишь. И вот тут-то, Чанг, и зарыта собака. А как великолепна жизнь, боже мой, как великолепна!»
Это же о каждом из нас — тех, о ком можно не то что рассказ, роман писать.
А этот вывод, как по мне, абсолютен:
«Есть, брат, женские души, которые вечно томятся какой-то печальной жаждой любви и которые от этого самого никогда и никого не любят».
Бунин погружает нас в сны собаки, чья любовь к своему хозяину, капитану, — безусловна. О такой любви не мечтают, но она случается и с людьми:
«Если Чанг любит и чувствует капитана, видит его взором памяти, того божественного, чего никто не понимает, значит, ещё с ним капитан; в том безначальном и бесконечном мире, что недоступен Смерти. В мире этом должна быть только одна правда — третья, — а какая она, про то знает тот последний Хозяин, к которому уже скоро должен возвратиться и Чанг».
Третье произведение Ивана Алексеевича Бунина меня не поразило, не потрясло. Перечитывал «Окаянные дни» в 2014 году — в юности я книгу почему-то пропустил. Да и хорошо: всему своё время, а некоторые времена лучше бы и не наступали.
Как и в «Снах Чанга», для меня теперь речь шла не о внешнем опыте, а о подтверждении, наведении контуров переживаемого самостоятельно — о формировании собственного дневника, который я тогда ещё не вёл. Происходящее, конспектируемая автором реальность, оказывалось декорацией, а в ней происходил крах целого мира души человеческой, почти всего, что связано с материальным, — бессмысленным уже, тем, что не только на тот свет, но и в эмиграцию с собой не заберёшь. Да и в собственном доме оказываешься бездомным. Теперь никакое планирование невозможно, только инстинктивное движение. В этих декорациях уже не только личный опыт, но и все книги мира не способны помочь — кроме одной, той, к которой так редко обращаемся в наши хлопотливые годы.
У каждого читателя существует своя история взаимоотношений с писателем — начиная от невосприятия, равнодушия или, с другой стороны, увлечённости, заворожённости, вплоть до сосуществования с его произведениями в течение многих лет. А иной раз читатель оказывается внутри текстового полотна, становясь вольным или невольным участником происходящих в нём движений сюжета и мысли. Образы и вызванные ими эмоции становятся частью душевного космоса человека, формируют его, а иной раз и переформатируют.
Так случилось и со мной, когда в третьем классе я учил наизусть стихотворение из учебника по «Литературному чтению». Это было стихотворение Ивана Бунина об олене, спасающемся от охотников. Помню его до сих пор и с радостью делюсь:
* **
Густой зелёный ельник у дороги,
Глубокие пушистые снега.
В них шёл олень, могучий, тонконогий,
К спине откинув тяжкие рога.
Вот след его. Здесь натоптал тропинок,
Здесь ёлку гнул и белым зубом скрёб —
И много хвойных крестиков, остинок
Осыпалось с макушки на сугроб.
Вот снова след, размеренный и редкий,
И вдруг — прыжок! И далеко в лугу
Теряется собачий гон — и ветки,
Обитые рогами на бегу…
О, как легко он уходил долиной!
Как бешено, в избытке свежих сил,
В стремительности радостно-звериной
Он красоту от смерти уносил!
Иван Бунин, 1905
Потом, уже в старших классах, я читал «Тёмные аллеи». В память же врезался, именно врезался на всю жизнь, рассказ «Сны Чанга». Помните:
«Не всё ли равно, про кого говорить? Заслуживает того каждый из живших на земле».
И ещё:
«Главная штука ведь в чём? Когда кого любишь, никакими силами никто не заставит тебя верить, что может не любить тебя тот, кого ты любишь. И вот тут-то, Чанг, и зарыта собака. А как великолепна жизнь, боже мой, как великолепна!»
Это же о каждом из нас — тех, о ком можно не то что рассказ, роман писать.
А этот вывод, как по мне, абсолютен:
«Есть, брат, женские души, которые вечно томятся какой-то печальной жаждой любви и которые от этого самого никогда и никого не любят».
Бунин погружает нас в сны собаки, чья любовь к своему хозяину, капитану, — безусловна. О такой любви не мечтают, но она случается и с людьми:
«Если Чанг любит и чувствует капитана, видит его взором памяти, того божественного, чего никто не понимает, значит, ещё с ним капитан; в том безначальном и бесконечном мире, что недоступен Смерти. В мире этом должна быть только одна правда — третья, — а какая она, про то знает тот последний Хозяин, к которому уже скоро должен возвратиться и Чанг».
Третье произведение Ивана Алексеевича Бунина меня не поразило, не потрясло. Перечитывал «Окаянные дни» в 2014 году — в юности я книгу почему-то пропустил. Да и хорошо: всему своё время, а некоторые времена лучше бы и не наступали.
Как и в «Снах Чанга», для меня теперь речь шла не о внешнем опыте, а о подтверждении, наведении контуров переживаемого самостоятельно — о формировании собственного дневника, который я тогда ещё не вёл. Происходящее, конспектируемая автором реальность, оказывалось декорацией, а в ней происходил крах целого мира души человеческой, почти всего, что связано с материальным, — бессмысленным уже, тем, что не только на тот свет, но и в эмиграцию с собой не заберёшь. Да и в собственном доме оказываешься бездомным. Теперь никакое планирование невозможно, только инстинктивное движение. В этих декорациях уже не только личный опыт, но и все книги мира не способны помочь — кроме одной, той, к которой так редко обращаемся в наши хлопотливые годы.
❤20👍7
Вот в такой Одессе оканчивается горестный дневник Ивана Бунина:
«Давно ли порт ломился от богатства и многолюдности? Теперь он пуст, хоть шаром покати; всё то жалкое, что есть ещё кое-где у пристаней, всё ржавое, облупленное, ободранное, а на Пересыпи торчат давно потухшие трубы заводов. И всё-таки в саду чудесно: безлюдие, тишина. Часто заходим и в церковь, и всякий раз восторгом до слёз охватывает пение, поклоны священнослужителей, каждение — всё это благолепие, пристойность, мир всего того благого и милосердного, где с такой нежностью утешается, облегчается всякое земное страдание. И подумать только, что прежде люди той среды, к которой и я отчасти принадлежал, бывали в церкви только на похоронах! Умер член редакции, заведующий статистикой, товарищ по университету или по ссылке... И в церкви была всё время одна мысль, одна мечта: выйти на паперть покурить. А покойник? Боже, до чего не было никакой связи между всей его прошлой жизнью и этими погребальными молитвами, этим венчиком на костяном лимонном лбу!»
Как очевидно, что происходящее с нами — не чужая злая воля, а результат нашей душевной беспечности, преступного разгильдяйства. Мы не только перестали лазить в окна к любимым женщинам, но и к самим себе относимся не по-хозяйски, выпёстывая немощь самоволия, изыски капризов и боязливую обособленность, обрекая себя на воспалённое одиночество и, как следствие, — одичание. Но не одичание Маугли. Киплинга герой, воспитываясь волками в джунглях, сохраняет человечность, привнося её в звериный мир, а мы всем миром отказываем себе в человечности. Каждый из нас лично несёт ответственность за происходящее с ним самим, с миром вокруг нас.
И не в том дело, что охотники преступны, а в том, что бунинский Олень — прекрасен.
Не в том дело, что хозяин Чанга — горький пьяница, а в том, что его любит живое существо — да так, как редко кому дано. И этой любовью капитан спасается.
И в «Окаянных днях» речь идёт не о революции и братоубийстве, а о том, что мы от Господа отошли, возгордились и обезумели.
Ещё один штрих к образу писателя — эпизод из картины Алексея Учителя «Дневник его жены». В поезде, после торжеств присуждения Ивану Алексеевичу Бунину Нобелевской премии, когда он с двумя любящими его женщинами возвращается из Стокгольма во Францию, немецкие пограничники, несмотря на протесты, нобелевского лауреата раздевают почти донага.
Как не вспомнить уместную и сегодня поговорку: «Лес рубят — щепки летят». Кем бы ты ни был, а от судьбы щепки не застрахован. И все почести мира, положение, влияние, успех — условность. Безусловна только любовь. Не правда, не справедливость, а любовь.
«Давно ли порт ломился от богатства и многолюдности? Теперь он пуст, хоть шаром покати; всё то жалкое, что есть ещё кое-где у пристаней, всё ржавое, облупленное, ободранное, а на Пересыпи торчат давно потухшие трубы заводов. И всё-таки в саду чудесно: безлюдие, тишина. Часто заходим и в церковь, и всякий раз восторгом до слёз охватывает пение, поклоны священнослужителей, каждение — всё это благолепие, пристойность, мир всего того благого и милосердного, где с такой нежностью утешается, облегчается всякое земное страдание. И подумать только, что прежде люди той среды, к которой и я отчасти принадлежал, бывали в церкви только на похоронах! Умер член редакции, заведующий статистикой, товарищ по университету или по ссылке... И в церкви была всё время одна мысль, одна мечта: выйти на паперть покурить. А покойник? Боже, до чего не было никакой связи между всей его прошлой жизнью и этими погребальными молитвами, этим венчиком на костяном лимонном лбу!»
Как очевидно, что происходящее с нами — не чужая злая воля, а результат нашей душевной беспечности, преступного разгильдяйства. Мы не только перестали лазить в окна к любимым женщинам, но и к самим себе относимся не по-хозяйски, выпёстывая немощь самоволия, изыски капризов и боязливую обособленность, обрекая себя на воспалённое одиночество и, как следствие, — одичание. Но не одичание Маугли. Киплинга герой, воспитываясь волками в джунглях, сохраняет человечность, привнося её в звериный мир, а мы всем миром отказываем себе в человечности. Каждый из нас лично несёт ответственность за происходящее с ним самим, с миром вокруг нас.
И не в том дело, что охотники преступны, а в том, что бунинский Олень — прекрасен.
Не в том дело, что хозяин Чанга — горький пьяница, а в том, что его любит живое существо — да так, как редко кому дано. И этой любовью капитан спасается.
И в «Окаянных днях» речь идёт не о революции и братоубийстве, а о том, что мы от Господа отошли, возгордились и обезумели.
Ещё один штрих к образу писателя — эпизод из картины Алексея Учителя «Дневник его жены». В поезде, после торжеств присуждения Ивану Алексеевичу Бунину Нобелевской премии, когда он с двумя любящими его женщинами возвращается из Стокгольма во Францию, немецкие пограничники, несмотря на протесты, нобелевского лауреата раздевают почти донага.
Как не вспомнить уместную и сегодня поговорку: «Лес рубят — щепки летят». Кем бы ты ни был, а от судьбы щепки не застрахован. И все почести мира, положение, влияние, успех — условность. Безусловна только любовь. Не правда, не справедливость, а любовь.
❤28👍9❤🔥2
Борис Николаевич Бугаёв родился 26 октября 1880 года в семье известного математика, декана физико-математического факультета Московского университета.
Он окончил гимназию, а затем — физико-математический факультет, выполнив настояние отца, который скончался днём позже получения сыном диплома I степени. Это случилось в 1903 году. Уже с 1901 года, по совету старшего друга и учителя, историка Михаила Соловьёва, Борис Бугаёв принял псевдоним Андрей Белый. Псевдоним был необходим не только для того, чтобы скрыть от родителей свои поэтические публикации, но и для того, чтобы отстраниться от тени известного отца и самостоятельно вступить на литературное поприще.
В том же 1903 году, после долгой переписки, Андрей Белый по приезде в Москву знакомится с Александром Блоком, с которым они становятся почти неразлучны. В этом же году Блок женится на Любови Дмитриевне Менделеевой. И Белый, и Блок, и Менделеева — дети известных профессорских семей. Через два года между ними происходит почти неизбежная трагедия — любовный треугольник.
Здесь позволю себе остановить этот сжатый рассказ. Мой отец, Сергей Борисович Бураго, с юности занимался творчеством Александра Блока, защитил диссертацию по его произведениям, а в 1980 году, к столетию поэта, издал его жизнеописание в киевском издательстве «Дніпро». Книга оказалась «неправильной», а поэма «Двенадцать» трактовалось преступно – по-христиански. И основной тираж был сослан в военные библиотеки Сибири и Дальнего Востока, откуда время от времени отдельные экземпляры возвращались в Киев с теми, кто отслужил в тех местах. В свободную продажу издание «Александр Блок. Очерки жизни и творчества» так и не поступило.
Можно представить, какую роль играл Блок в нашей семье! С самого моего детства стихи поэта и отголоски его судьбы становились частью реального, окружающего нас мира. Естественно, что имя Андрея Белого звучало постоянно. И только в старшей школе я открыл для себя его стихи. Это была книга «Пепел», а затем роман «Петербург». И тогда «треугольные дела» и образ предателя были полностью затмёны литературным гением Белого, существующим и сегодня — в мысли, в созвучии с Александром Блоком.
Сегодня, в день 155-летия этого великолепного поэта и мыслителя, привожу два стихотворения из сборника Андрея Белого «Пепел», посвящённого Николаю Некрасову:
Вечерком
Взвизгнет, свистнет, прыснет, хряснет,
Хворостом шуршит.
Солнце меркнет, виснет, гаснет,
Пав в семью ракит.
Иссыхают в зыбь лохмотьев
Сухо льющих нив
Меж соломы, меж хоботьев,
Меж зыбучих ив —
Иссыхают избы зноем,
Смотрят злым глазком
В незнакомое, в немое
Поле вечерком, —
В небо смотрят смутным смыслом,
Спины гневно гнут;
Да крестьянки с коромыслом
Вниз из изб идут;
Да у старого амбара
Старый дед сидит.
Старый ветер нивой старой
Исстари летит.
Тенью бархатной и черной
Размывает рожь,
Вытрясает треском зерна;
Шукнет – не поймешь:
Взвизгнет, свистнет, прыснет, хряснет,
Хворостом шуршит.
Солнце: – меркнет, виснет, гаснет,
Пав в семью ракит.
Протопорщился избенок
Кривобокий строй,
Будто серых старушонок
Полоумный рой.
Андрей Белый, «Пепел» – 1908
Он окончил гимназию, а затем — физико-математический факультет, выполнив настояние отца, который скончался днём позже получения сыном диплома I степени. Это случилось в 1903 году. Уже с 1901 года, по совету старшего друга и учителя, историка Михаила Соловьёва, Борис Бугаёв принял псевдоним Андрей Белый. Псевдоним был необходим не только для того, чтобы скрыть от родителей свои поэтические публикации, но и для того, чтобы отстраниться от тени известного отца и самостоятельно вступить на литературное поприще.
В том же 1903 году, после долгой переписки, Андрей Белый по приезде в Москву знакомится с Александром Блоком, с которым они становятся почти неразлучны. В этом же году Блок женится на Любови Дмитриевне Менделеевой. И Белый, и Блок, и Менделеева — дети известных профессорских семей. Через два года между ними происходит почти неизбежная трагедия — любовный треугольник.
Здесь позволю себе остановить этот сжатый рассказ. Мой отец, Сергей Борисович Бураго, с юности занимался творчеством Александра Блока, защитил диссертацию по его произведениям, а в 1980 году, к столетию поэта, издал его жизнеописание в киевском издательстве «Дніпро». Книга оказалась «неправильной», а поэма «Двенадцать» трактовалось преступно – по-христиански. И основной тираж был сослан в военные библиотеки Сибири и Дальнего Востока, откуда время от времени отдельные экземпляры возвращались в Киев с теми, кто отслужил в тех местах. В свободную продажу издание «Александр Блок. Очерки жизни и творчества» так и не поступило.
Можно представить, какую роль играл Блок в нашей семье! С самого моего детства стихи поэта и отголоски его судьбы становились частью реального, окружающего нас мира. Естественно, что имя Андрея Белого звучало постоянно. И только в старшей школе я открыл для себя его стихи. Это была книга «Пепел», а затем роман «Петербург». И тогда «треугольные дела» и образ предателя были полностью затмёны литературным гением Белого, существующим и сегодня — в мысли, в созвучии с Александром Блоком.
Сегодня, в день 155-летия этого великолепного поэта и мыслителя, привожу два стихотворения из сборника Андрея Белого «Пепел», посвящённого Николаю Некрасову:
Вечерком
Взвизгнет, свистнет, прыснет, хряснет,
Хворостом шуршит.
Солнце меркнет, виснет, гаснет,
Пав в семью ракит.
Иссыхают в зыбь лохмотьев
Сухо льющих нив
Меж соломы, меж хоботьев,
Меж зыбучих ив —
Иссыхают избы зноем,
Смотрят злым глазком
В незнакомое, в немое
Поле вечерком, —
В небо смотрят смутным смыслом,
Спины гневно гнут;
Да крестьянки с коромыслом
Вниз из изб идут;
Да у старого амбара
Старый дед сидит.
Старый ветер нивой старой
Исстари летит.
Тенью бархатной и черной
Размывает рожь,
Вытрясает треском зерна;
Шукнет – не поймешь:
Взвизгнет, свистнет, прыснет, хряснет,
Хворостом шуршит.
Солнце: – меркнет, виснет, гаснет,
Пав в семью ракит.
Протопорщился избенок
Кривобокий строй,
Будто серых старушонок
Полоумный рой.
Андрей Белый, «Пепел» – 1908
❤18👍5
Убийство
Здравствуй, брат! За око око.
Вспомни: кровь за кровь.
Мы одни. Жилье далеко.
Ей, не прекословь!
Как над этой над лужайкой
Кровь пролью твою…
Забавляюсь балалайкой,
Песенки пою.
Веселей ходите, ноги,
Лейся, говор струн!
Где-то там – в пологом логе —
Фыркает табун.
Где-то там – на скате – тройка
В отходящий день
Колокольцем всхлипнет бойко:
Тен-терень-терень!..
Протеренькай, протеренькай
Прямо на закат!
Покалякаем маленько
Мы с тобою, брат.
Отстегни-ка ворот пестрый:
К делу – что там ждать!
И всадил я ножик вострый
В грудь по рукоять.
Красною струею прыснул
Красный крови ток.
Ножик хряснул, ножик свистнул
В грудь, в живот и в бок.
Покрывая хрип проклятий,
В бархатную новь
Из-под красной рукояти
Пеной свищет кровь.
Осыпаясь прахом, склоны
Тихо шелестят;
Галки, вороны, вороны
Стаей налетят.
Неподвижные, как стекла,
Очи расклюют.
Там – вдали, над нивой блеклой,
Там – вдали: поют.
С богом, в путь! Прости навеки!
Ну, не обессудь.
Я бегу, смеживши веки.
Ветер свищет в грудь.
К ясным девкам, к верным любам
Не придет авось, —
Как его стальным я зубом
Просадил насквозь.
Андрей Белый, «Пепел» – 1908
Здравствуй, брат! За око око.
Вспомни: кровь за кровь.
Мы одни. Жилье далеко.
Ей, не прекословь!
Как над этой над лужайкой
Кровь пролью твою…
Забавляюсь балалайкой,
Песенки пою.
Веселей ходите, ноги,
Лейся, говор струн!
Где-то там – в пологом логе —
Фыркает табун.
Где-то там – на скате – тройка
В отходящий день
Колокольцем всхлипнет бойко:
Тен-терень-терень!..
Протеренькай, протеренькай
Прямо на закат!
Покалякаем маленько
Мы с тобою, брат.
Отстегни-ка ворот пестрый:
К делу – что там ждать!
И всадил я ножик вострый
В грудь по рукоять.
Красною струею прыснул
Красный крови ток.
Ножик хряснул, ножик свистнул
В грудь, в живот и в бок.
Покрывая хрип проклятий,
В бархатную новь
Из-под красной рукояти
Пеной свищет кровь.
Осыпаясь прахом, склоны
Тихо шелестят;
Галки, вороны, вороны
Стаей налетят.
Неподвижные, как стекла,
Очи расклюют.
Там – вдали, над нивой блеклой,
Там – вдали: поют.
С богом, в путь! Прости навеки!
Ну, не обессудь.
Я бегу, смеживши веки.
Ветер свищет в грудь.
К ясным девкам, к верным любам
Не придет авось, —
Как его стальным я зубом
Просадил насквозь.
Андрей Белый, «Пепел» – 1908
👍9👏5❤3
Русь
«Пепел» Андрея Белого.
Книжный сервант. Пыль.
Русь, до чего ж ты медлила,
сказом слепя быль.
Сколько дорог проложено,
сколько сбылось любви.
Рукописи — заложники.
Русь, ты в серванте сложена!
Что же ты, отзовись!
Книжные полки выгнуты.
Там не мильоны — там
чёрным по белому выписан
тьмами взведенный храм.
Там от Ивана-Солнца
трижды по три пути,
трижды на три червонца –
луковками взошли.
Там до конца дороги
нету числа времён.
Там, сочетаясь, слоги —
как колокольный звон.
Там, за чудным наречьем,
в байках про то да сё
длится Руси межлетье:
то скоморох — советчик,
то исчезает всё
так, что ни зги… Куда там!
Пляшет по пеплу голь.
В копоти избы, хаты,
топают в топь солдаты –
рукописи виноваты?
Жги их не жги — юдоль.
Вот и стучит дорога,
словно печатный пресс.
Русь, ты сбылась из слога.
Слогом твой будет крест.
Дмитрий Бураго, 2008 г.
«Пепел» Андрея Белого.
Книжный сервант. Пыль.
Русь, до чего ж ты медлила,
сказом слепя быль.
Сколько дорог проложено,
сколько сбылось любви.
Рукописи — заложники.
Русь, ты в серванте сложена!
Что же ты, отзовись!
Книжные полки выгнуты.
Там не мильоны — там
чёрным по белому выписан
тьмами взведенный храм.
Там от Ивана-Солнца
трижды по три пути,
трижды на три червонца –
луковками взошли.
Там до конца дороги
нету числа времён.
Там, сочетаясь, слоги —
как колокольный звон.
Там, за чудным наречьем,
в байках про то да сё
длится Руси межлетье:
то скоморох — советчик,
то исчезает всё
так, что ни зги… Куда там!
Пляшет по пеплу голь.
В копоти избы, хаты,
топают в топь солдаты –
рукописи виноваты?
Жги их не жги — юдоль.
Вот и стучит дорога,
словно печатный пресс.
Русь, ты сбылась из слога.
Слогом твой будет крест.
Дмитрий Бураго, 2008 г.
❤24👍3
Сегодня, 28 октября, в Греции — национальный праздник — День «Охи».
В 1940 году греческое правительство ответило решительным «нет» ультиматуму фашистской Италии, тем самым вступив в войну.
Слово «όχι» в переводе на русский означает «нет».
Сегодня по всей Греции — выходной день. В Афинах и Салониках проходят военные парады, а в каждом городе, городке и селе — праздничные шествия и народные гуляния.
Для греков сопротивление фашизму — часть национальной самоидентичности, так же как и православная вера, сохранённая народом в годы пятисотлетнего османского владычества.
В 1940 году греческое правительство ответило решительным «нет» ультиматуму фашистской Италии, тем самым вступив в войну.
Слово «όχι» в переводе на русский означает «нет».
Сегодня по всей Греции — выходной день. В Афинах и Салониках проходят военные парады, а в каждом городе, городке и селе — праздничные шествия и народные гуляния.
Для греков сопротивление фашизму — часть национальной самоидентичности, так же как и православная вера, сохранённая народом в годы пятисотлетнего османского владычества.
❤33👍3
Читателю, воспитанному на метафорических и мелодичных вершинах Золотого и Серебряного веков, порой трудно доверять переводчику иностранной поэзии на русский язык. Так обстоит дело и с новогреческой поэзией. Но, к чести переводчиков, результат их трудов вполне соответствует оригиналу. И тут уже читателю нужно проделать особую работу — смириться перед текстом, снять мантию высоколобого судьи, проявить искреннюю заинтересованность к судьбе автора и его родины.
Да, для этого нужно не столько время, сколько душевное усердие, за которое будет воздано сторицей предстоящими открытиями. Вот и я, знакомясь с творчеством новогреческого поэта Янниса Рицоса, тянулся к карандашу — что-то сократить, поправить: мой читательский и редакторский опыт подсказывал необходимость «перевода» его стихов на язык русской поэзии. Но это уже был бы совсем другой автор, а не Яннис Рицос.
В задачи переводчика не входит интерпретация, и требовать её мы не вправе. Мне пришлось несколько раз возвращаться к стихам Рицоса, и через несколько дней — заискрило. Помогли и его биография, и фотографический образ, и то, что его стихи вполне обжились на моём письменном столе.
Последнее, что меня смущало, — это название стихотворения, которое приведу ниже. Ну нельзя так по-русски! Во-первых, плохо звучит. Есть, конечно, и во-вторых, и в-третьих… Но это уже не имеет значения, если не звучит.
Я взялся за варианты названия — и пришёл к выводу, что все мои изыскания не подходят. А то, что «не звучит», — лишь подчёркивает иноязычную природу текста. Теперь только жаль, что я опоздал более чем на треть века, чтобы лично познакомиться с Яннисом Рицосом. Но его черты угадываются в лицах прохожих на улицах прибрежных греческих городков.
"Как поэзия"
Ты говоришь, она злая – эта красивая, чуть печальная
женщина, неотвязная, бессонная.
Ночью, когда ты ложишься в постель, она стоит над тобой, ловит
твое дыхание.
Ты притворяешься спящим. Она не верит. Стоит и ждет.
Позже ты слышишь, как карман за карманом – она обыскивает твой пиджак (Ты нарочно повесил его на спинку стула), обыскивает брюки, жилет.
Потом, встрепанная, ищет в коридоре твое пальто.
И, как ни странно, всякий раз ей удается найти у тебя в карманах то,
о чем ты и сам не знал, – и не какой-нибудь там пустяк.
Тогда ты вдруг открываешь один глаз и берешь у нее находку.
Твои домашние туфли на полу выросли, занимают полкомнаты.
Яннис Рицос в переводе Евгения Солоновича
Да, для этого нужно не столько время, сколько душевное усердие, за которое будет воздано сторицей предстоящими открытиями. Вот и я, знакомясь с творчеством новогреческого поэта Янниса Рицоса, тянулся к карандашу — что-то сократить, поправить: мой читательский и редакторский опыт подсказывал необходимость «перевода» его стихов на язык русской поэзии. Но это уже был бы совсем другой автор, а не Яннис Рицос.
В задачи переводчика не входит интерпретация, и требовать её мы не вправе. Мне пришлось несколько раз возвращаться к стихам Рицоса, и через несколько дней — заискрило. Помогли и его биография, и фотографический образ, и то, что его стихи вполне обжились на моём письменном столе.
Последнее, что меня смущало, — это название стихотворения, которое приведу ниже. Ну нельзя так по-русски! Во-первых, плохо звучит. Есть, конечно, и во-вторых, и в-третьих… Но это уже не имеет значения, если не звучит.
Я взялся за варианты названия — и пришёл к выводу, что все мои изыскания не подходят. А то, что «не звучит», — лишь подчёркивает иноязычную природу текста. Теперь только жаль, что я опоздал более чем на треть века, чтобы лично познакомиться с Яннисом Рицосом. Но его черты угадываются в лицах прохожих на улицах прибрежных греческих городков.
"Как поэзия"
Ты говоришь, она злая – эта красивая, чуть печальная
женщина, неотвязная, бессонная.
Ночью, когда ты ложишься в постель, она стоит над тобой, ловит
твое дыхание.
Ты притворяешься спящим. Она не верит. Стоит и ждет.
Позже ты слышишь, как карман за карманом – она обыскивает твой пиджак (Ты нарочно повесил его на спинку стула), обыскивает брюки, жилет.
Потом, встрепанная, ищет в коридоре твое пальто.
И, как ни странно, всякий раз ей удается найти у тебя в карманах то,
о чем ты и сам не знал, – и не какой-нибудь там пустяк.
Тогда ты вдруг открываешь один глаз и берешь у нее находку.
Твои домашние туфли на полу выросли, занимают полкомнаты.
Яннис Рицос в переводе Евгения Солоновича
👍11❤8🤔1
130 лет со дня рождения самого одесского поэта — Эдуарда Багрицкого.
Такой встретила его Одесса в 1915 году, когда поэту исполнилось двадцать.
А теперь, в 2025-м, — похожа ли ты на себя, Одесса?
Ах, Одесса... что бы с тобой ни делали, кто бы ни правил тобой — ты остаёшься верна себе.
Правда, временами — скрываешься в катакомбах.
Дерибасовская ночью
(Весна)
На грязном небе выбиты лучами
Зеленые буквы: «Шоколад и какао»,
И автомобили, как коты с придавленными хвостами,
Неистово визжат: «Ах, мяу! мяу!»
Черные деревья растрепанными метлами
Вымели с неба нарумяненные звезды,
И краснорыжие трамваи, погромыхивая мордами,
По черепам булыжников ползут на роздых.
Гранитные дельфины – разжиревшие мопсы –
У грязного фонтана захотели пить,
И памятник Пушкина, всунувши в рот папиросу,
Просит у фонаря: «Позвольте закурить!»
Дегенеративные тучи проносятся низко,
От женских губ несет копеечными сигарами,
И месяц повис, как оранжевая сосиска,
Над мостовой, расчесавшей пробор тротуарами.
Семиэтажный дом с вывесками в охапке,
Курит уголь, как денди сигару,
И красноносый фонарь в гимназической шапке
Подмигивает вывеске – он сегодня в ударе.
На черных озерах маслянистого асфальта
Рыжие звезды служат ночи мессу...
Радуйтесь, сутенеры, трубы дома подымайте –
И у Дерибасовской есть поэтесса!
Эдуард Багрицкий, 1915
Такой встретила его Одесса в 1915 году, когда поэту исполнилось двадцать.
А теперь, в 2025-м, — похожа ли ты на себя, Одесса?
Ах, Одесса... что бы с тобой ни делали, кто бы ни правил тобой — ты остаёшься верна себе.
Правда, временами — скрываешься в катакомбах.
Дерибасовская ночью
(Весна)
На грязном небе выбиты лучами
Зеленые буквы: «Шоколад и какао»,
И автомобили, как коты с придавленными хвостами,
Неистово визжат: «Ах, мяу! мяу!»
Черные деревья растрепанными метлами
Вымели с неба нарумяненные звезды,
И краснорыжие трамваи, погромыхивая мордами,
По черепам булыжников ползут на роздых.
Гранитные дельфины – разжиревшие мопсы –
У грязного фонтана захотели пить,
И памятник Пушкина, всунувши в рот папиросу,
Просит у фонаря: «Позвольте закурить!»
Дегенеративные тучи проносятся низко,
От женских губ несет копеечными сигарами,
И месяц повис, как оранжевая сосиска,
Над мостовой, расчесавшей пробор тротуарами.
Семиэтажный дом с вывесками в охапке,
Курит уголь, как денди сигару,
И красноносый фонарь в гимназической шапке
Подмигивает вывеске – он сегодня в ударе.
На черных озерах маслянистого асфальта
Рыжие звезды служат ночи мессу...
Радуйтесь, сутенеры, трубы дома подымайте –
И у Дерибасовской есть поэтесса!
Эдуард Багрицкий, 1915
❤21👏5👍4
Сегодня, 8 ноября, день святого Димитрия Солунского – одного из самых чтимых святых в православном мире. Димитрий Солунский известен на Руси со времён крещения, когда греческие священнослужители рассказали князю Владимиру о его жизни и мучительной смерти. Долгое время святой Димитрий Солунский почитался на Руси наравне с Николаем Чудотворцем и был признан защитником войска православного.
Родился Димитрий на рубеже ІІІ века в богатой семье проконсула в Солуне, теперь столица Македонии в северной Греции – Салоники. Был в детстве крещён родителями, которые тайно исповедовали христианство. Получил достойное светское образование, при этом соблюдал все христианские устои. Когда умер отец Димитрия, он был назначен императором Галерием на место родителя. Но вместо того, чтобы поддерживать языческий культ, проводимый в то время Римом, Димитрий стал открыто исповедовать христианство и многих своих сограждан привел к крещению.
Император не остался безучастен к такому повороту дел и, возвращаясь из военного похода на восточные земли, заглянул с войском в Солун. Проконсул заранее знал о прибытии Галерия. Димитрий распорядился раздать всё имущество бедным горожанам, а сам уединился для совершения поста и молитвы. По прибытии, император убедился в непреклонности веры Димитрия и заточил его в тюрьму.
Для фиксации торжества язычества, Галерий организовал бои, в которых участвовали его лучшие воины и горожане, в основном христиане, бравшие в руки оружие вопреки собственной воле. Конечно, христиане в этих боях терпели поражение и погибали. Но по благословению Димитрия в поединок с любимым воином императора вступил его друг – Нестор и поразил самого сильного римского бойца, любимца императора Лия, вызвав ликование горожан.
Разгневанный Галерий приказал тут же казнить Нестора и, опасаясь грядущего неповиновения христиан, этой же ночью окончательно решил вопрос с непокорным Димитрием. Проконсул был умерщвлён императорскими солдатами во время всенощной молитвы. В стоящего на коленях перед иконой христианина римляне вонзили одновременно множество копий – таков был истинный страх перед этим молодым правителем Солун.
Христианам удалось сохранить его мощи и захоронить, так как брошенное в зверинец тело, было не тронуто дикими хищниками. Много чудес совершено по молитвам Димитрию Солунскому и через столетие был воздвигнут великий храм в его родном городе – храм святого Димитрия Солункого, где до сих пор хранятся его мироточивые мощи.
До сих пор в Салониках самый большой праздник – преставление души святого Димитрия Солунского Господу 26 октября по новому стилю. А мы отмечаем этот праздник сегодня и молим святого Димитрия о наших воинах, чтобы сохранили не только жизнь и здоровье, но веру исконную и любовь в сердцах своих.
Родился Димитрий на рубеже ІІІ века в богатой семье проконсула в Солуне, теперь столица Македонии в северной Греции – Салоники. Был в детстве крещён родителями, которые тайно исповедовали христианство. Получил достойное светское образование, при этом соблюдал все христианские устои. Когда умер отец Димитрия, он был назначен императором Галерием на место родителя. Но вместо того, чтобы поддерживать языческий культ, проводимый в то время Римом, Димитрий стал открыто исповедовать христианство и многих своих сограждан привел к крещению.
Император не остался безучастен к такому повороту дел и, возвращаясь из военного похода на восточные земли, заглянул с войском в Солун. Проконсул заранее знал о прибытии Галерия. Димитрий распорядился раздать всё имущество бедным горожанам, а сам уединился для совершения поста и молитвы. По прибытии, император убедился в непреклонности веры Димитрия и заточил его в тюрьму.
Для фиксации торжества язычества, Галерий организовал бои, в которых участвовали его лучшие воины и горожане, в основном христиане, бравшие в руки оружие вопреки собственной воле. Конечно, христиане в этих боях терпели поражение и погибали. Но по благословению Димитрия в поединок с любимым воином императора вступил его друг – Нестор и поразил самого сильного римского бойца, любимца императора Лия, вызвав ликование горожан.
Разгневанный Галерий приказал тут же казнить Нестора и, опасаясь грядущего неповиновения христиан, этой же ночью окончательно решил вопрос с непокорным Димитрием. Проконсул был умерщвлён императорскими солдатами во время всенощной молитвы. В стоящего на коленях перед иконой христианина римляне вонзили одновременно множество копий – таков был истинный страх перед этим молодым правителем Солун.
Христианам удалось сохранить его мощи и захоронить, так как брошенное в зверинец тело, было не тронуто дикими хищниками. Много чудес совершено по молитвам Димитрию Солунскому и через столетие был воздвигнут великий храм в его родном городе – храм святого Димитрия Солункого, где до сих пор хранятся его мироточивые мощи.
До сих пор в Салониках самый большой праздник – преставление души святого Димитрия Солунского Господу 26 октября по новому стилю. А мы отмечаем этот праздник сегодня и молим святого Димитрия о наших воинах, чтобы сохранили не только жизнь и здоровье, но веру исконную и любовь в сердцах своих.
❤26🙏14
Сегодня, в Сочельник, всплывает мелодия «Рождественского романса» и тихо плещется, как лёгкое припоминание, не нарушая храмовых песнопений Предпразднества Рождества Христова. И пусть многие пытаются объяснить тоску и знают, что предстоит и почему. Всё же как не надеяться, что «жизнь качнётся вправо, качнувшись влево».
Рождественский романс
Евгению Рейну, с любовью
Плывет в тоске необъяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.
Плывет в тоске необъяснимой
пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.
Плывет в тоске необъяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необъяснимой.
Плывет во мгле замоскворецкой,
пловец в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый Год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не объясняя.
Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних,
и пахнет сладкою халвою;
ночной пирог несет сочельник
над головою.
Твой Новый Год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.
Иосиф Бродский, 1961 г.
Рождественский романс
Евгению Рейну, с любовью
Плывет в тоске необъяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.
Плывет в тоске необъяснимой
пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.
Плывет в тоске необъяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необъяснимой.
Плывет во мгле замоскворецкой,
пловец в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый Год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не объясняя.
Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних,
и пахнет сладкою халвою;
ночной пирог несет сочельник
над головою.
Твой Новый Год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.
Иосиф Бродский, 1961 г.
❤29👍6👏1
Мне напомнили о цикле стихов из моей первой книги «Эхо мёртвого города», вышедшей в 1992 году. Сами стихи были написаны в 1987-м, разумеется, в Киеве. В поэтическом творчестве — да и не только в нём, — принадлежащем нам лишь формально, проступают черты прошлого и будущего. Каждый читатель волен складывать из них собственные картины во времени настоящем: угадывать нечто важное — или, отмахнувшись, как от навязчивого сна, забывать.
В 2018 году замечательный киевский композитор Игорь Щербаков создал на эти стихи цикл вокально-симфонических полотен.
Война
1.
Всё гибнет. Всё рушится.
М. Пруст
Падают стены, и гибнет под стенами город.
Только ребенок играет на флейте и плачет.
И в его комнате тихо, но падают стены.
Падают стены, и гибнет гигантский город.
Только ребёнок на флейте играет солнце,
солнце, которое плачет лучами света.
Падают стены, и гибнет игрушечный город.
Время приходит, и мама за дверью в прихожей
слушает флейту и плачет, прижавшись к стене.
Падают стены, и гибнет под стенами город.
2.
Как незаконно мое ожидание,
Когда лето — знойное безлюдье —
по площадям, по аллеям
похоронной процессией бесконечно.
Когда тяжесть,
тяжесть солнца
несоизмеримо больше
тяжести моего ожидания,
тяжести моего взгляда.
Когда время — только цифры,
время — только следы
исчезающего животного,
животного, исчезающего всё время.
Когда стрелы,
пущенные наугад во все стороны,
находишь у своих ног
хворостом для костра,
и огонь,
в котором сгораешь как еретик,
сливается с солнцем,
и боль,
боль — всего лишь слово,
чаинка среди других чаинок
на дне матового стакана.
Незаконно мое ожидание.
3.
Мужчина играет в кегли,
раскатывая плавно шары.
Кегли прижались друг к другу
и смотрят ему в глаза.
Мужчина играет в кегли
по правилам старой игры.
Кегли падают замертво
прямо ему в глаза.
Мужчина играет в кегли,
раскатывая плавно шары.
Кегли скоро наполнят
смертью его глаза.
И он обернётся, оставшись один.
О, жестокие кегли!
4.
Ты ждёшь, когда наступит тишина,
пещерное животное, солдатик
невидимой войны.
Но кто и с кем воюет — все равно.
Война — всегда безумье и усталость.
И женщинам оплакивать живых,
и мёртвым умолять о погребенье.
Война во имя имени,
но имя — лишь звон в ушах,
жестянки дребезжанье,
броженье времени
меж опалённых сосен
слепого карлика в поруганном лесу.
Две пропасти, взывающие к
огромной пропасти
запёкшегося неба.
5. Площадь
Так и случилось — люди разошлись,
понурив головы и обронив глаза
в искрящиеся лужи.
Днём был дождь.
Был дождь и день.
Случайный посетитель глухих пространств
монументальных грёз,
в замёрзших лужах ловит отраженья:
глаза увядших женщин, стариков,
глаза детей, испуганные болью,
и тех, кто никогда не оживал.
Случайный посетитель осторожен,
он не спешит, как не спешит вода
стать воздухом,
но медленно исчезнет,
понурив голову, в увесистый подъезд,
свои глаза оставив на пороге.
6.
…И осталась она за маревом,
за взлетающей птицей с отмели…
Как глаза в глаза — два окна.
Как слеза со дна — на щеке.
Как смеётся смерть.
Как ликует боль.
Как постель к утру холодна.
Как река чиста налегке.
И за маревом…
Птицей с отмели…
Из книги Дмитрия Бураго "Эхо мёртвого города", 1992 г.
В 2018 году замечательный киевский композитор Игорь Щербаков создал на эти стихи цикл вокально-симфонических полотен.
Война
1.
Всё гибнет. Всё рушится.
М. Пруст
Падают стены, и гибнет под стенами город.
Только ребенок играет на флейте и плачет.
И в его комнате тихо, но падают стены.
Падают стены, и гибнет гигантский город.
Только ребёнок на флейте играет солнце,
солнце, которое плачет лучами света.
Падают стены, и гибнет игрушечный город.
Время приходит, и мама за дверью в прихожей
слушает флейту и плачет, прижавшись к стене.
Падают стены, и гибнет под стенами город.
2.
Как незаконно мое ожидание,
Когда лето — знойное безлюдье —
по площадям, по аллеям
похоронной процессией бесконечно.
Когда тяжесть,
тяжесть солнца
несоизмеримо больше
тяжести моего ожидания,
тяжести моего взгляда.
Когда время — только цифры,
время — только следы
исчезающего животного,
животного, исчезающего всё время.
Когда стрелы,
пущенные наугад во все стороны,
находишь у своих ног
хворостом для костра,
и огонь,
в котором сгораешь как еретик,
сливается с солнцем,
и боль,
боль — всего лишь слово,
чаинка среди других чаинок
на дне матового стакана.
Незаконно мое ожидание.
3.
Мужчина играет в кегли,
раскатывая плавно шары.
Кегли прижались друг к другу
и смотрят ему в глаза.
Мужчина играет в кегли
по правилам старой игры.
Кегли падают замертво
прямо ему в глаза.
Мужчина играет в кегли,
раскатывая плавно шары.
Кегли скоро наполнят
смертью его глаза.
И он обернётся, оставшись один.
О, жестокие кегли!
4.
Ты ждёшь, когда наступит тишина,
пещерное животное, солдатик
невидимой войны.
Но кто и с кем воюет — все равно.
Война — всегда безумье и усталость.
И женщинам оплакивать живых,
и мёртвым умолять о погребенье.
Война во имя имени,
но имя — лишь звон в ушах,
жестянки дребезжанье,
броженье времени
меж опалённых сосен
слепого карлика в поруганном лесу.
Две пропасти, взывающие к
огромной пропасти
запёкшегося неба.
5. Площадь
Так и случилось — люди разошлись,
понурив головы и обронив глаза
в искрящиеся лужи.
Днём был дождь.
Был дождь и день.
Случайный посетитель глухих пространств
монументальных грёз,
в замёрзших лужах ловит отраженья:
глаза увядших женщин, стариков,
глаза детей, испуганные болью,
и тех, кто никогда не оживал.
Случайный посетитель осторожен,
он не спешит, как не спешит вода
стать воздухом,
но медленно исчезнет,
понурив голову, в увесистый подъезд,
свои глаза оставив на пороге.
6.
…И осталась она за маревом,
за взлетающей птицей с отмели…
Как глаза в глаза — два окна.
Как слеза со дна — на щеке.
Как смеётся смерть.
Как ликует боль.
Как постель к утру холодна.
Как река чиста налегке.
И за маревом…
Птицей с отмели…
Из книги Дмитрия Бураго "Эхо мёртвого города", 1992 г.
❤26👍5😢4👏3