Об особенностях иранской теократии.
Иранский режим является теократическим по многим признакам. Во главе него стоит пожизненно избираемый рахбар, которым может быть только религиозный деятель. Рахбара избирает Совет экспертов, в состав которого входят исламские законоведы, за кандидатуры которых раз в восемь лет голосует население страны. Впрочем, кандидатов в Совет экспертов отбирает другой орган – Совет стражей, состоящий из 12 законоведов, половину которых назначает рахбар, половину – меджлис (парламент). Если перед выборами президента или депутатов «стражи» могут дисквалифицировать любого кандидата по крайне размытым основаниям, то кандидатов в Совет экспертов стражи специально экзаменуют.
Таким образом функционирование теократии, с одной стороны, зависит от теократа (рахбара), который контролирует Совет стражей и фактически является авторитарным лидером. А, с другой стороны, есть элементы демократии, несвойственные теократической модели. Хотя все кандидаты в Совет экспертов предварительно отобраны, но выборы носят конкурентный характер, и избиратели могут, в принципе, провалить более компетентных в исламском законоведении кандидатов. Так что Совет экспертов – это не аналог коллегии кардиналов, формируемой единолично папой Римским, а более сложный институт.
Но главное – это эволюция института рахбара. Когда аятолла Хомейни разрабатывал свою концепцию исламского правления, то исходил из того, что рахбар должен сочетать в себе качества наиболее авторитетного духовного и наиболее компетентного политического лидера. Авторитет в духовной сфере подразумевал, что рахбар должен быть «марджа ат-таклид» («образцом для подражания», то есть великим аятоллой). Нетрудно заметить, что определяя критерии лидерства, Хомейни исходил из собственной личности – он был и великим аятоллой, и политиком. Это положение было зафиксировано в Конституции 1979 года.
Однако очень быстро возникли проблемы с преемником. Из нескольких возможных кандидатов двое – аятоллы Мотаххари и Бехешти – были убиты террористами, соответственно, в 1979 и 1981 годах (Мотаххари считался наиболее вероятным преемником – до своей гибели он руководил заседаниями Революционного совета, главного координирующего органа после свержения шаха). Никто из них так и не стал великим аятоллой, хотя есть все основания полагать, что проживи они дольше, то получили бы этот титул.
Третий кандидат – аятолла Монтазери – все же стал и великим аятоллой, и официальным преемником, но в течение второй половины 1980-х годов Хомейни все более в нем разочаровывался. И даже не из-за отсутствия харизмы, а в связи с мягкостью и дефицитом качеств жесткого политического лидера (он и в Революционный совет входить отказался). Хомейни, видимо, почувствовал, что Монтазери может начать политическую либерализацию, и решительно пресек такой вариант – как в иной ситуации, но в то же время поступил Дэн Сяопин в Китае. В 1989 году, перед смертью, он лишил его статуса преемника.
Так что «второго Хомейни» найти не удалось. Великие аятоллы либо не проявляли интереса к политике, либо были недостаточно надежны. И тогда Хомейни поменял правила – теперь рахбаром мог стать любой религиозный деятель. Была изменена конституционная норма. И после его смерти лидером страны был избран новый преемник - Хаменеи, который на тот момент не был не только великим аятоллой, но даже аятоллой (великим аятоллой он стал лишь в 1994 году, через пять лет после вступления в должность рахбара). Зато он в течение восьми лет был президентом – и, что немаловажно, главнокомандующим во время войны с Ираком.
Так что Хаменеи в рамках иранской теократии стал лидером не как духовный авторитет, а, по сути, как военно-политический руководитель. Религиозный фактор имеет в Иране огромное значение – хотя суровые запреты сопровождаются системой их обхода. Но роль силовых структур в теократической системе всегда была велика. Поэтому рахбаром и становится не самый авторитетный исламский ученый, а религиозный деятель, способный руководить силовиками и принимать решения в этой сфере.
Алексей Макаркин
Иранский режим является теократическим по многим признакам. Во главе него стоит пожизненно избираемый рахбар, которым может быть только религиозный деятель. Рахбара избирает Совет экспертов, в состав которого входят исламские законоведы, за кандидатуры которых раз в восемь лет голосует население страны. Впрочем, кандидатов в Совет экспертов отбирает другой орган – Совет стражей, состоящий из 12 законоведов, половину которых назначает рахбар, половину – меджлис (парламент). Если перед выборами президента или депутатов «стражи» могут дисквалифицировать любого кандидата по крайне размытым основаниям, то кандидатов в Совет экспертов стражи специально экзаменуют.
Таким образом функционирование теократии, с одной стороны, зависит от теократа (рахбара), который контролирует Совет стражей и фактически является авторитарным лидером. А, с другой стороны, есть элементы демократии, несвойственные теократической модели. Хотя все кандидаты в Совет экспертов предварительно отобраны, но выборы носят конкурентный характер, и избиратели могут, в принципе, провалить более компетентных в исламском законоведении кандидатов. Так что Совет экспертов – это не аналог коллегии кардиналов, формируемой единолично папой Римским, а более сложный институт.
Но главное – это эволюция института рахбара. Когда аятолла Хомейни разрабатывал свою концепцию исламского правления, то исходил из того, что рахбар должен сочетать в себе качества наиболее авторитетного духовного и наиболее компетентного политического лидера. Авторитет в духовной сфере подразумевал, что рахбар должен быть «марджа ат-таклид» («образцом для подражания», то есть великим аятоллой). Нетрудно заметить, что определяя критерии лидерства, Хомейни исходил из собственной личности – он был и великим аятоллой, и политиком. Это положение было зафиксировано в Конституции 1979 года.
Однако очень быстро возникли проблемы с преемником. Из нескольких возможных кандидатов двое – аятоллы Мотаххари и Бехешти – были убиты террористами, соответственно, в 1979 и 1981 годах (Мотаххари считался наиболее вероятным преемником – до своей гибели он руководил заседаниями Революционного совета, главного координирующего органа после свержения шаха). Никто из них так и не стал великим аятоллой, хотя есть все основания полагать, что проживи они дольше, то получили бы этот титул.
Третий кандидат – аятолла Монтазери – все же стал и великим аятоллой, и официальным преемником, но в течение второй половины 1980-х годов Хомейни все более в нем разочаровывался. И даже не из-за отсутствия харизмы, а в связи с мягкостью и дефицитом качеств жесткого политического лидера (он и в Революционный совет входить отказался). Хомейни, видимо, почувствовал, что Монтазери может начать политическую либерализацию, и решительно пресек такой вариант – как в иной ситуации, но в то же время поступил Дэн Сяопин в Китае. В 1989 году, перед смертью, он лишил его статуса преемника.
Так что «второго Хомейни» найти не удалось. Великие аятоллы либо не проявляли интереса к политике, либо были недостаточно надежны. И тогда Хомейни поменял правила – теперь рахбаром мог стать любой религиозный деятель. Была изменена конституционная норма. И после его смерти лидером страны был избран новый преемник - Хаменеи, который на тот момент не был не только великим аятоллой, но даже аятоллой (великим аятоллой он стал лишь в 1994 году, через пять лет после вступления в должность рахбара). Зато он в течение восьми лет был президентом – и, что немаловажно, главнокомандующим во время войны с Ираком.
Так что Хаменеи в рамках иранской теократии стал лидером не как духовный авторитет, а, по сути, как военно-политический руководитель. Религиозный фактор имеет в Иране огромное значение – хотя суровые запреты сопровождаются системой их обхода. Но роль силовых структур в теократической системе всегда была велика. Поэтому рахбаром и становится не самый авторитетный исламский ученый, а религиозный деятель, способный руководить силовиками и принимать решения в этой сфере.
Алексей Макаркин
«Да, я подтверждаю, Эрдоган пригласил премьер-министра, визит состоится на основе приглашения, все остальные вопросы, в частности, связанные с повесткой переговоров предоставит пресс-служба премьера». Спикер Национального собрания (парламента) Армении Ален Симонян 17 июня анонсировал предстоящий визит главы кабмина республики Никола Пашиняна в Турцию.
Впрочем, этот «экспромт» выглядел хорошо подготовленным. Поездку Пашиняна в Турецкую республику уже обсуждают журналисты, блоггеры, политики. За несколько дней до заявления Симоняна данная тема уже была предметом дискуссии на форуме «APRI Armenia». Тогда секретарь Совбеза республики Армен Григорян воздержался от комментариев, перенаправив вопрос к аппарату правительства. Заметим при этом, что высокопоставленный чиновник констатировал: «Мы продолжаем работать над урегулированием отношений, открытием границы. Это не идеальный вариант того, чего мы бы хотели достичь, но мы видим прогресс». Впрочем, чиновникам и дипломатам положено видеть прогресс по должности. Даже там, где он не слишком виден.
Через два дня после представительного форума Ален Симонян назвал дату визита Пашиняна- 20 июня. Встреча с турецким лидером намечена в Анкаре. Спикер парламента уже поспешил назвать визит премьера «историческим». «Не могу сказать, визит рабочий или официальный, обсуждения будут касаться всех возможных вопросов, ничего выдающегося на данный момент не могу сказать», - резюмировал Симонян.
Впрочем, сама по себе подобная новость вызывает интерес. Об армяно-турецкой «нормализации» говорят уже не первый год. Но пока что количество разговоров и дискуссий не перешло в качество решений. И вряд ли 20 июня нас ждет такая информация, которая станет прелюдией к нобелевской премии мира для Пашиняна и Эрдогана. Вряд ли за два дня в позициях Анкары произойдет радикальная перемена. Пока же турецкая сторона настаивает на предусловии: «нормализация» будет ускорена после кардинальных изменений на армяно-азербайджанском треке, то есть после подписания мирного соглашения.
И тем не менее, контакты двух лидеров всегда представляют интерес как факты трансформации двусторонних отношений.
Сергей Маркедонов
Впрочем, этот «экспромт» выглядел хорошо подготовленным. Поездку Пашиняна в Турецкую республику уже обсуждают журналисты, блоггеры, политики. За несколько дней до заявления Симоняна данная тема уже была предметом дискуссии на форуме «APRI Armenia». Тогда секретарь Совбеза республики Армен Григорян воздержался от комментариев, перенаправив вопрос к аппарату правительства. Заметим при этом, что высокопоставленный чиновник констатировал: «Мы продолжаем работать над урегулированием отношений, открытием границы. Это не идеальный вариант того, чего мы бы хотели достичь, но мы видим прогресс». Впрочем, чиновникам и дипломатам положено видеть прогресс по должности. Даже там, где он не слишком виден.
Через два дня после представительного форума Ален Симонян назвал дату визита Пашиняна- 20 июня. Встреча с турецким лидером намечена в Анкаре. Спикер парламента уже поспешил назвать визит премьера «историческим». «Не могу сказать, визит рабочий или официальный, обсуждения будут касаться всех возможных вопросов, ничего выдающегося на данный момент не могу сказать», - резюмировал Симонян.
Впрочем, сама по себе подобная новость вызывает интерес. Об армяно-турецкой «нормализации» говорят уже не первый год. Но пока что количество разговоров и дискуссий не перешло в качество решений. И вряд ли 20 июня нас ждет такая информация, которая станет прелюдией к нобелевской премии мира для Пашиняна и Эрдогана. Вряд ли за два дня в позициях Анкары произойдет радикальная перемена. Пока же турецкая сторона настаивает на предусловии: «нормализация» будет ускорена после кардинальных изменений на армяно-азербайджанском треке, то есть после подписания мирного соглашения.
И тем не менее, контакты двух лидеров всегда представляют интерес как факты трансформации двусторонних отношений.
Сергей Маркедонов
Сегодня вопрос о (не)признании Абхазии и Южной Осетии не принадлежит к числу самых актуальных в международной повестке. И тем не менее, к нему снова обращаются. И что интересно, делается это в контексте геополитических трансформаций на Ближнем Востоке.
Председатель парламентского комитета Грузии по международным делам Николоз Самхарадзе заявил, что официальный Тбилиси обратился за помощью и содействием к Анкаре. Грузинские власти попросили Турцию повлиять на Сирию с тем, чтобы ее руководство отозвало бы признании абхазской и югоосетинской независимости. Напомним, что Дамаск принял решение признать Абхазию и Южную Осетию в 2018 году. Тогда Башар Асад находился у власти, получал поддержку со стороны Тегерана и Москвы, хотя и не контролировал полностью всю территорию страны. После этого шага Грузия приняла решение разорвать дипотношения с Сирией после 14 лет взаимного признания. В Дамаске же в 2020 году открыли абхазское посольство. И даже после ухода Асада оно продолжило функционировать.
В новости о грузинской инициативе интересны сразу несколько моментов. Во-первых, власти страны пытаются переиграть оппозицию. Дело в том, что еще в январе 2025 года, вскоре после падения Башара Асада 4 грузинские оппозиционные партии обратились к лидеру сирийских повстанцев Ахмеду аш-Шараа, ставшему президентом этой страны, с просьбой об отзыве признания двух бывших автономий ГрузССР. В этом обращении оппозиционеры упомянули о «жесткой диктатуре», поддерживаемой из Москвы, и о «спасении» Сирии оппонентами свергнутого Асада. Сегодня грузинские власти хотят показать себя большими патриотами, чем оппозиция. И турецко-сирийское направление во многом продолжает внутриполитическую повестку.
Во-вторых, власти Грузии предлагают свои рецепты - действовать через Турцию. Влияние Анкары на новые сирийские власти общеизвестно, как, впрочем, и турецкое влияние (особенно в сфере экономики) на Грузию. Конечно же, официальный Тбилиси хочет хеджировать риски, ведь ранее многие выходцы из грузинских регионов с доминирующими мусульманским населением были вовлечены в конфликты на Ближнем Востоке.
Во-вторых, обращение грузинских властей к Анкаре показывает, что какие бы страсти ни кипели внутри страны, и какую бы «личную неприязнь» ни испытывали друг к другу сторонники Иванишвили и Саакашвили, их объединяет одно: приверженность к принципам «территориальной целостности» в границах ГрузССР.
Сергей Маркедонов
Председатель парламентского комитета Грузии по международным делам Николоз Самхарадзе заявил, что официальный Тбилиси обратился за помощью и содействием к Анкаре. Грузинские власти попросили Турцию повлиять на Сирию с тем, чтобы ее руководство отозвало бы признании абхазской и югоосетинской независимости. Напомним, что Дамаск принял решение признать Абхазию и Южную Осетию в 2018 году. Тогда Башар Асад находился у власти, получал поддержку со стороны Тегерана и Москвы, хотя и не контролировал полностью всю территорию страны. После этого шага Грузия приняла решение разорвать дипотношения с Сирией после 14 лет взаимного признания. В Дамаске же в 2020 году открыли абхазское посольство. И даже после ухода Асада оно продолжило функционировать.
В новости о грузинской инициативе интересны сразу несколько моментов. Во-первых, власти страны пытаются переиграть оппозицию. Дело в том, что еще в январе 2025 года, вскоре после падения Башара Асада 4 грузинские оппозиционные партии обратились к лидеру сирийских повстанцев Ахмеду аш-Шараа, ставшему президентом этой страны, с просьбой об отзыве признания двух бывших автономий ГрузССР. В этом обращении оппозиционеры упомянули о «жесткой диктатуре», поддерживаемой из Москвы, и о «спасении» Сирии оппонентами свергнутого Асада. Сегодня грузинские власти хотят показать себя большими патриотами, чем оппозиция. И турецко-сирийское направление во многом продолжает внутриполитическую повестку.
Во-вторых, власти Грузии предлагают свои рецепты - действовать через Турцию. Влияние Анкары на новые сирийские власти общеизвестно, как, впрочем, и турецкое влияние (особенно в сфере экономики) на Грузию. Конечно же, официальный Тбилиси хочет хеджировать риски, ведь ранее многие выходцы из грузинских регионов с доминирующими мусульманским населением были вовлечены в конфликты на Ближнем Востоке.
Во-вторых, обращение грузинских властей к Анкаре показывает, что какие бы страсти ни кипели внутри страны, и какую бы «личную неприязнь» ни испытывали друг к другу сторонники Иванишвили и Саакашвили, их объединяет одно: приверженность к принципам «территориальной целостности» в границах ГрузССР.
Сергей Маркедонов
О рахбаре Хаменеи.
Аятолла Хаменеи – прежде всего политик, а не исламский ученый. Его работы немногочисленны на фоне многотомных трудов других великих аятолл, не претендующих на политическую власть. До исламской революции 1979 года 40-летний ходжат-оль-ислам Хаменеи не пользовался значительной известностью, зато был верным последователем аятоллы Хомейни, которым остается всю жизнь.
Хаменеи теснейшим образом связан с высшим духовенством. Он сейед, то есть потомок пророка Мухаммеда по особо почитаемой шиитами линии его внука Хусейна ибн Али. Среди родственников Хаменеи – несколько видных религиозных деятелей, его мать была также дочерью сейеда. Отец Али был этническим азербайджанцем, мать – персиянкой, но азербайджанские корни Хаменеи не означают, что он сколько-нибудь симпатизирует сепаратизму. Для него Иран – это унитарное шиитское государство.
Добавим, что его отец был религиозным деятелем в Мешхеде, богословы которого считаются наиболее консервативными в Иране – именно мешхедское духовенство в 1930-е годы наиболее активно противостояло реформам Реза-шаха Пехлеви. И религиозная деятельность самого Хаменеи до революции в значительной степени была связана с Мешхедом.
Как президент и верховный главнокомандующий в 1981-1989 годах Хаменеи принимал непосредственное участие во всех военно-политических операциях эпохи Хомейни. Это, в первую очередь, ирано-иракская война – и перед Хаменеи отчитывались генералы, и он сам посещал линию фронта. Это и создание и поддержка «Хезболлы», которая именно в это время стала опорой Ирана на Ближнем Востоке. И отношения с палестинцами, которые выстраивались у иранских исламистов еще до революции. Этим занимался Мустафа Чамран, будущий министр обороны, погибший в 1981 году на иракском фронте – в современном Иране он легендарная фигура.
Но при этом Хаменеи был готов идти на компромиссы со своими коллегами. В 1989 году он договорился с другим влиятельным религиозно-политическим деятелем – председателем меджлиса Али Акбаром Хашеми Рафсанджани – о том, что тот сменит его на посту президента. Хаменеи не предпринял мер по либерализации режима, но и не стал его ужесточать. Его пребывание на посту рахбара было временем многочисленных компромиссов между сторонниками более консервативного и более либерального курса в рамках исламистского консенсуса.
Сам Хаменеи существенно ближе к консерваторам и неоднократно им заметно «подыгрывал» - и не только при подавлении «зеленой революции» 2009 года. Например, когда в 2013 году послушный ему Совет стражей отстранил от участия в очередных президентских выборах Хашеми-Рафсанджани, сблизившегося к тому времени с реформаторами. Таким образом барьер в виде Совета стражей, придуманный Хомейни для того, чтобы не допустить к власти светских либералов, обратился против одного из создателей режима.
Или когда перед выборами 2021 и 2024 годов Совет стражей допускал к выборам только заведомо слабых кандидатов-реформаторов – впрочем, прореформаторские общественные настроения в 2024-м были настолько сильны, что такой кандидат стал президентом. Или когда перед парламентскими выборами 2024 года большинство реформаторских кандидатов были дисквалифицированы, что обеспечило победу консерваторам.
Хаменеи крайне неохотно шел на любые переговоры с Западом, которому совершенно не доверяет. Но шел, потому что на определенных этапах (например, в президентство Хасана Рухани) за это выступало большинство иранской элиты. А рахбар исходит из того, что его задача – это не новые революционные перемены, а консолидация элиты, пришедшей к власти в результате революции.
Такой курс позволил Хаменеи сохранить власть в условиях сильной внутриполитической конкуренции, которой он управляет как опытнейший политик. Но он столкнулся с двумя мощными вызовами. Первый – преемничество в условиях, когда пост рахбара отнюдь не гарантирован его сыну, а другой возможный преемник, президент Эбрахим Раиси, погиб в авиакатастрофе. Второй, проявившийся в последние дни, еще более опасен и прямо связан уже не с персоналиями, а с судьбой режима, который он строил и пытался укреплять.
Алексей Макаркин
Аятолла Хаменеи – прежде всего политик, а не исламский ученый. Его работы немногочисленны на фоне многотомных трудов других великих аятолл, не претендующих на политическую власть. До исламской революции 1979 года 40-летний ходжат-оль-ислам Хаменеи не пользовался значительной известностью, зато был верным последователем аятоллы Хомейни, которым остается всю жизнь.
Хаменеи теснейшим образом связан с высшим духовенством. Он сейед, то есть потомок пророка Мухаммеда по особо почитаемой шиитами линии его внука Хусейна ибн Али. Среди родственников Хаменеи – несколько видных религиозных деятелей, его мать была также дочерью сейеда. Отец Али был этническим азербайджанцем, мать – персиянкой, но азербайджанские корни Хаменеи не означают, что он сколько-нибудь симпатизирует сепаратизму. Для него Иран – это унитарное шиитское государство.
Добавим, что его отец был религиозным деятелем в Мешхеде, богословы которого считаются наиболее консервативными в Иране – именно мешхедское духовенство в 1930-е годы наиболее активно противостояло реформам Реза-шаха Пехлеви. И религиозная деятельность самого Хаменеи до революции в значительной степени была связана с Мешхедом.
Как президент и верховный главнокомандующий в 1981-1989 годах Хаменеи принимал непосредственное участие во всех военно-политических операциях эпохи Хомейни. Это, в первую очередь, ирано-иракская война – и перед Хаменеи отчитывались генералы, и он сам посещал линию фронта. Это и создание и поддержка «Хезболлы», которая именно в это время стала опорой Ирана на Ближнем Востоке. И отношения с палестинцами, которые выстраивались у иранских исламистов еще до революции. Этим занимался Мустафа Чамран, будущий министр обороны, погибший в 1981 году на иракском фронте – в современном Иране он легендарная фигура.
Но при этом Хаменеи был готов идти на компромиссы со своими коллегами. В 1989 году он договорился с другим влиятельным религиозно-политическим деятелем – председателем меджлиса Али Акбаром Хашеми Рафсанджани – о том, что тот сменит его на посту президента. Хаменеи не предпринял мер по либерализации режима, но и не стал его ужесточать. Его пребывание на посту рахбара было временем многочисленных компромиссов между сторонниками более консервативного и более либерального курса в рамках исламистского консенсуса.
Сам Хаменеи существенно ближе к консерваторам и неоднократно им заметно «подыгрывал» - и не только при подавлении «зеленой революции» 2009 года. Например, когда в 2013 году послушный ему Совет стражей отстранил от участия в очередных президентских выборах Хашеми-Рафсанджани, сблизившегося к тому времени с реформаторами. Таким образом барьер в виде Совета стражей, придуманный Хомейни для того, чтобы не допустить к власти светских либералов, обратился против одного из создателей режима.
Или когда перед выборами 2021 и 2024 годов Совет стражей допускал к выборам только заведомо слабых кандидатов-реформаторов – впрочем, прореформаторские общественные настроения в 2024-м были настолько сильны, что такой кандидат стал президентом. Или когда перед парламентскими выборами 2024 года большинство реформаторских кандидатов были дисквалифицированы, что обеспечило победу консерваторам.
Хаменеи крайне неохотно шел на любые переговоры с Западом, которому совершенно не доверяет. Но шел, потому что на определенных этапах (например, в президентство Хасана Рухани) за это выступало большинство иранской элиты. А рахбар исходит из того, что его задача – это не новые революционные перемены, а консолидация элиты, пришедшей к власти в результате революции.
Такой курс позволил Хаменеи сохранить власть в условиях сильной внутриполитической конкуренции, которой он управляет как опытнейший политик. Но он столкнулся с двумя мощными вызовами. Первый – преемничество в условиях, когда пост рахбара отнюдь не гарантирован его сыну, а другой возможный преемник, президент Эбрахим Раиси, погиб в авиакатастрофе. Второй, проявившийся в последние дни, еще более опасен и прямо связан уже не с персоналиями, а с судьбой режима, который он строил и пытался укреплять.
Алексей Макаркин
Иранский наследный принц Реза Пехлеви сделал заявление о том, что «исламская республика достигла своего конца и находится в процессе распада», а навсегда покончить «с этим кошмаром» поможет народное восстание. Эти слова привлекли внимание к истории династии Пехлеви, насчитывавшей лишь двух шахов.
Интересно, что принц Реза не стал заявлять о готовности вступить на родительский престол, а лишь сказал, что иранцы не должны бояться возможной гражданской войны или сценария нестабильности, поскольку у оппозиции уже есть «план будущего Ирана и его процветания», предусматривающий «формирование национального и демократического правительства, созданного иранским народом и для него». Это неудивительно, так как династия Пехлеви недостаточно укоренена в иранской истории, а ее репутация крайне противоречива. Поэтому любые слова о реставрации могут отпугнуть немалую часть противников исламской республики.
В период правления династии Пехлеви были реализованы два модернизационных проекта. Первый – основателем династии Резой-шахом в 1930-е годы. При нем в стране было введено европейское образование, активно строились дороги и промышленные предприятия, создана армия (вместо племенных ополчений) и гражданская служба, учреждена банковская система, организована национальная система здравоохранения, проведена судебная реформа. Произошли бытовые перемены – всем мужчинам, кроме исламского духовенства, было предписано носить западную одежду, а женщинам запрещено ношение чадры.
Второй проект реализовал уже его сын Мохаммед Реза Пехлеви, назвав его «Белой революцией». Она была начата в 1963 году и включала в себя аграрную реформу, приватизацию государственных предприятий, участие рабочих в прибылях, предоставление права голоса женщинам, создание условий для развития деревень (борьба с неграмотностью, направление в села медицинских групп, обучение жителей современным методам ведения сельского хозяйства). Именно при шахе в Иране начала развиваться атомная энергетика. «Белая революция» способствовала экономическому росту.
И все же правление династии Пехлеви закончилось крахом в результате революции 1978-1979 годов. Можно искать причины этого краха в частностях – тяжелой болезни шаха, нерешительности США, породившей «теорию заговора» о том, что американцы сознательно привели к власти аятоллу Хомейни. Но проблемы носили более масштабный характер.
Реза-шах в значительной степени ориентировался на турецкий модернизационный опыт Кемаля Ататюрка. Однако Ататюрк пришел к власти как лидер национально-освободительной борьбы, а у обоих шахов из династии Пехлеви была репутация людей, сотрудничавших с иностранцами. Начиная с того, что Реза-шах в молодости лояльно служил в контролировавшейся Россией Персидской казачьей бригаде, и до свержения национально ориентированного правительства Мохаммеда Моссадыка в результате альянса Мохаммеда Резы Пехлеви, реакционного офицерства и американского ЦРУ.
Модернизация Пехлеви сопровождалась архаизацией. Реза-шах отказался от учреждения республики по турецкому образцу, сохранив монархию. Мохаммед Реза еще в большей степени апеллировал к иранскому национализму, но ища легитимность не в современности, а в древности – в Персидской империи Кира Великого. Шах не просто ущемлял интересы исламского духовенства (что было неизбежно в ходе реформ), но и демонстрировал пренебрежение к исламу, вплоть до замены солнечного календаря хиджры на имперский календарь, начинавшейся с предполагаемой даты коронации Кира. При этом из-за влияния иностранцев иранский национализм выглядел показным – в отличие от ататюрковского.
Роскошь шахского двора и коррупция госаппарата соседствовали с бедностью большинства населения. В стране огромную роль играла репрессивная спецслужба САВАК, а авторитаризм даже усиливался. Незадолго до свержения шаха Иран перешел от двухпартийной системы (полностью подконтрольной шаху) к однопартийной.
Исламская республика использовала экономический и образовательный потенциал, созданный «Белой революцией». Но политический опыт соединения модернизации и архаизации оказался плачевным.
Алексей Макаркин
Интересно, что принц Реза не стал заявлять о готовности вступить на родительский престол, а лишь сказал, что иранцы не должны бояться возможной гражданской войны или сценария нестабильности, поскольку у оппозиции уже есть «план будущего Ирана и его процветания», предусматривающий «формирование национального и демократического правительства, созданного иранским народом и для него». Это неудивительно, так как династия Пехлеви недостаточно укоренена в иранской истории, а ее репутация крайне противоречива. Поэтому любые слова о реставрации могут отпугнуть немалую часть противников исламской республики.
В период правления династии Пехлеви были реализованы два модернизационных проекта. Первый – основателем династии Резой-шахом в 1930-е годы. При нем в стране было введено европейское образование, активно строились дороги и промышленные предприятия, создана армия (вместо племенных ополчений) и гражданская служба, учреждена банковская система, организована национальная система здравоохранения, проведена судебная реформа. Произошли бытовые перемены – всем мужчинам, кроме исламского духовенства, было предписано носить западную одежду, а женщинам запрещено ношение чадры.
Второй проект реализовал уже его сын Мохаммед Реза Пехлеви, назвав его «Белой революцией». Она была начата в 1963 году и включала в себя аграрную реформу, приватизацию государственных предприятий, участие рабочих в прибылях, предоставление права голоса женщинам, создание условий для развития деревень (борьба с неграмотностью, направление в села медицинских групп, обучение жителей современным методам ведения сельского хозяйства). Именно при шахе в Иране начала развиваться атомная энергетика. «Белая революция» способствовала экономическому росту.
И все же правление династии Пехлеви закончилось крахом в результате революции 1978-1979 годов. Можно искать причины этого краха в частностях – тяжелой болезни шаха, нерешительности США, породившей «теорию заговора» о том, что американцы сознательно привели к власти аятоллу Хомейни. Но проблемы носили более масштабный характер.
Реза-шах в значительной степени ориентировался на турецкий модернизационный опыт Кемаля Ататюрка. Однако Ататюрк пришел к власти как лидер национально-освободительной борьбы, а у обоих шахов из династии Пехлеви была репутация людей, сотрудничавших с иностранцами. Начиная с того, что Реза-шах в молодости лояльно служил в контролировавшейся Россией Персидской казачьей бригаде, и до свержения национально ориентированного правительства Мохаммеда Моссадыка в результате альянса Мохаммеда Резы Пехлеви, реакционного офицерства и американского ЦРУ.
Модернизация Пехлеви сопровождалась архаизацией. Реза-шах отказался от учреждения республики по турецкому образцу, сохранив монархию. Мохаммед Реза еще в большей степени апеллировал к иранскому национализму, но ища легитимность не в современности, а в древности – в Персидской империи Кира Великого. Шах не просто ущемлял интересы исламского духовенства (что было неизбежно в ходе реформ), но и демонстрировал пренебрежение к исламу, вплоть до замены солнечного календаря хиджры на имперский календарь, начинавшейся с предполагаемой даты коронации Кира. При этом из-за влияния иностранцев иранский национализм выглядел показным – в отличие от ататюрковского.
Роскошь шахского двора и коррупция госаппарата соседствовали с бедностью большинства населения. В стране огромную роль играла репрессивная спецслужба САВАК, а авторитаризм даже усиливался. Незадолго до свержения шаха Иран перешел от двухпартийной системы (полностью подконтрольной шаху) к однопартийной.
Исламская республика использовала экономический и образовательный потенциал, созданный «Белой революцией». Но политический опыт соединения модернизации и архаизации оказался плачевным.
Алексей Макаркин
Ватикан между США и Китаем.
Первые кадровые шаги папы Льва XIV не привлекли большого внимания. Они не касались ключевых постов в Ватикане – здесь папа, как и его предшественники, демонстрирует осторожность. Речь идет о «региональных» назначениях, которые были согласованы еще при папе Франциске. И которыми непосредственно занимался нынешний папа еще в качестве префекта Дикастерии по делам епископов. Тот факт, что папа подтверждает эти решения, свидетельствует о высокой степени преемственности политики Ватикана.
В первую очередь, обращает на себя внимание, казалось бы, второстепенное назначение. Епископ Джозеф Линь Юньтуань назначен вспомогательным епископом архиепархии Фучжоу в Китае. На самом деле, назначение очень интересное. В Китае существует официально признанная государством (а на деле им созданная и полностью контролируемая) Китайская католическая патриотическая ассоциация и, наряду с ней действуют подпольные католические общины. При папе Франциске Ватикан смягчил свое отношение к «патриотическим» католикам, пойдя навстречу Пекину – главным архитектором этого курса был госсекретарь Пьетро Паролин, сохранивший свой пост и при папе Льве.
В 2018 году было заключено соглашение между Китаем и Ватиканом, которое продлено в 2024-м. В этот период сложилась практика, согласно которой китайские власти фактически определяют кандидатуры новых епископов, а Ватикан официально их признает. В числе претензий консервативных католиков к Франциску и Паролину была уступчивость Ватикана в этом вопросе. Папа Лев демонстрирует, что будет продолжать этот курс.
Но и Китай слегка пошел навстречу. Дело в том, что Джозеф Линь Юньтуань – изначально «подпольный» епископ, рукоположенный еще в 2017 году, но не получивший тогда официального назначения. Предыстория нынешнего кадрового решения был следующей. В 2010 году «подпольным» архиепископом Фучжоу стал Питер Линь Цзяшань, но это назначение было признано китайскими властями только в 2020-м, то есть после соглашения с Ватиканом. В 2023 году пожилой архиепископ скончался. В январе 2025 года архиепископом Фучжоу стал Джозеф Цай Бинжуй – из «патриотических» католиков и с хорошими отношениями с китайскими чиновниками. Он убедил их, что назначение «подпольного» епископа на официальную, но подчиненную, должность в епархии не причинит ущерба безопасности страны. После этого Ватикан инициировал назначение, понимая, что оно не будет конфликтным. А китайские власти, как и было предусмотрено, согласились с этим.
Тем самым правила были несколько скорректированы, но только для этого случая. И государственный контроль над церковью от этого не уменьшился. Просто католики из Фучжоу привыкли к тому, что ими управляет «подпольный» архиепископ. Теперь им приходится согласиться с «патриотическим» архиепископом, но помогать ему более близкий им епископ.
Еще одно интересное кадровое решение, продолжающее курс Франциска - монсеньор Саймон Питер Энгураит стал епископом епархии Хума-Тибодо в американском штате Луизиана. Если нынешний папа – американец, служивший епископом в Перу, то Энгураит – угандиец, проходящий служение в США. Он родился и закончил университет в Уганде, а затем долгое время работал там в правительственном учреждении. В США он приехал в 2007 году учиться в семинарии в Новом Орлеане, а после ее окончания с 2013-го был священником в епархии Хума-Тибодо.
Таким образом в трампистском «красном» штате епископом становится мигрант из Африки – хотя и легальный. Для угандийских католиков это предмет гордости, а для республиканцев – очередной сигнал, что «американский папа» будет для них очень непростым. И не только для них. В Австралии либеральный епископ, сторонник введения института диаконисс (то есть рукоположения женщин в диаконы) Шейн Макинлей назначен на одну из важнейших кафедр – архиепископа Брисбена. Это уже вызвало недовольство традиционалистов.
Алексей Макаркин
Первые кадровые шаги папы Льва XIV не привлекли большого внимания. Они не касались ключевых постов в Ватикане – здесь папа, как и его предшественники, демонстрирует осторожность. Речь идет о «региональных» назначениях, которые были согласованы еще при папе Франциске. И которыми непосредственно занимался нынешний папа еще в качестве префекта Дикастерии по делам епископов. Тот факт, что папа подтверждает эти решения, свидетельствует о высокой степени преемственности политики Ватикана.
В первую очередь, обращает на себя внимание, казалось бы, второстепенное назначение. Епископ Джозеф Линь Юньтуань назначен вспомогательным епископом архиепархии Фучжоу в Китае. На самом деле, назначение очень интересное. В Китае существует официально признанная государством (а на деле им созданная и полностью контролируемая) Китайская католическая патриотическая ассоциация и, наряду с ней действуют подпольные католические общины. При папе Франциске Ватикан смягчил свое отношение к «патриотическим» католикам, пойдя навстречу Пекину – главным архитектором этого курса был госсекретарь Пьетро Паролин, сохранивший свой пост и при папе Льве.
В 2018 году было заключено соглашение между Китаем и Ватиканом, которое продлено в 2024-м. В этот период сложилась практика, согласно которой китайские власти фактически определяют кандидатуры новых епископов, а Ватикан официально их признает. В числе претензий консервативных католиков к Франциску и Паролину была уступчивость Ватикана в этом вопросе. Папа Лев демонстрирует, что будет продолжать этот курс.
Но и Китай слегка пошел навстречу. Дело в том, что Джозеф Линь Юньтуань – изначально «подпольный» епископ, рукоположенный еще в 2017 году, но не получивший тогда официального назначения. Предыстория нынешнего кадрового решения был следующей. В 2010 году «подпольным» архиепископом Фучжоу стал Питер Линь Цзяшань, но это назначение было признано китайскими властями только в 2020-м, то есть после соглашения с Ватиканом. В 2023 году пожилой архиепископ скончался. В январе 2025 года архиепископом Фучжоу стал Джозеф Цай Бинжуй – из «патриотических» католиков и с хорошими отношениями с китайскими чиновниками. Он убедил их, что назначение «подпольного» епископа на официальную, но подчиненную, должность в епархии не причинит ущерба безопасности страны. После этого Ватикан инициировал назначение, понимая, что оно не будет конфликтным. А китайские власти, как и было предусмотрено, согласились с этим.
Тем самым правила были несколько скорректированы, но только для этого случая. И государственный контроль над церковью от этого не уменьшился. Просто католики из Фучжоу привыкли к тому, что ими управляет «подпольный» архиепископ. Теперь им приходится согласиться с «патриотическим» архиепископом, но помогать ему более близкий им епископ.
Еще одно интересное кадровое решение, продолжающее курс Франциска - монсеньор Саймон Питер Энгураит стал епископом епархии Хума-Тибодо в американском штате Луизиана. Если нынешний папа – американец, служивший епископом в Перу, то Энгураит – угандиец, проходящий служение в США. Он родился и закончил университет в Уганде, а затем долгое время работал там в правительственном учреждении. В США он приехал в 2007 году учиться в семинарии в Новом Орлеане, а после ее окончания с 2013-го был священником в епархии Хума-Тибодо.
Таким образом в трампистском «красном» штате епископом становится мигрант из Африки – хотя и легальный. Для угандийских католиков это предмет гордости, а для республиканцев – очередной сигнал, что «американский папа» будет для них очень непростым. И не только для них. В Австралии либеральный епископ, сторонник введения института диаконисс (то есть рукоположения женщин в диаконы) Шейн Макинлей назначен на одну из важнейших кафедр – архиепископа Брисбена. Это уже вызвало недовольство традиционалистов.
Алексей Макаркин
Визит Никола Пашиняна в Стамбул, ранее объявленный «историческим», состоялся. Однако по его итогам возникают сомнения, что в будущих учебниках истории Армении или Турции ему будут посвящены обстоятельные фрагменты.
Попробуем суммировать итоги визита, а также сформулировать основные проблемы, которые сопровождали и конкретное дипломатическое мероприятие, и процесс армяно-турецкой «нормализации» в целом.
Во-первых, бросается в глаза явная диспропорция в освещении визита в Армении и в Турции. «Историческим» визит Пашиняна назвали его соотечественники, конкретно спикер Нацсобрания Ален Симонян. В Анкаре таких авансов никто не делал. Заметим также, что армянские блоггеры и авторы комментариев в социальных сетях строили больше предложений об итогах визита, чем их турецкие коллеги.
Сама встреча Пашиняна и турецкого президента Реджепа Тайипа Эрдогана продолжалась примерно час. Релиз управления коммуникаций турецкой президентской администрации был довольно скромным. Перечислены те вопросы, которые уже годами составляют традиционные «блюда» армяно-турецкого «меню». Вопросы текущей повестки, открытие границ, мир в Кавказском регионе. Но последствия этой дискуссии не очевидны. Ни в турецком релизе, ни в сообщениях армянских официальных структур нет информации о том, что завтра будут открыты КПП на границах или послы прибудут в Ереван и в Анкару для вручения верительных грамот главам государств.
Во-вторых, стоит вчитаться в турецкий релиз повнимательнее. «В течение встречи президент Эрдоган особо подчеркнул значение консенсуса» в переговорах между Азербайджаном и Арменией и «добавил, что Турция продолжит обеспечивать все виды поддержки намерений, нацеленных на развитие региона в рамках подхода «победа-победа». Старый новый месседж Еревану: «нормализация» обретет плоть и кровь тогда, когда Азербайджан и Армения достигнут мира. Понятное дело, на условиях выгодных турецкому стратегическому союзнику. Для Турции - это важнейший приоритет.
И, в-третьих, мы много обсуждаем конкуренцию мирных планов Запада и России. Москва, Вашингтон, Брюссель, Париж пытаются обеспечить себе преференции в пост-карабахском Закавказье. Но в этой борьбе зачастую упускается Турция. Для которой «нормализация» - это, в первую очередь, усиление позиций на Кавказе, ибо Баку и Тбилиси уже в одной стратегической «упряжке» с Анкарой, Ереван остается единственным «слабым звеном». Реши этот паззл Турция, она автоматически усилит свои позиции в формате «3+3», диалоге (и конкуренции) с Ираном, Россией и Западом.
Сергей Маркедонов
Попробуем суммировать итоги визита, а также сформулировать основные проблемы, которые сопровождали и конкретное дипломатическое мероприятие, и процесс армяно-турецкой «нормализации» в целом.
Во-первых, бросается в глаза явная диспропорция в освещении визита в Армении и в Турции. «Историческим» визит Пашиняна назвали его соотечественники, конкретно спикер Нацсобрания Ален Симонян. В Анкаре таких авансов никто не делал. Заметим также, что армянские блоггеры и авторы комментариев в социальных сетях строили больше предложений об итогах визита, чем их турецкие коллеги.
Сама встреча Пашиняна и турецкого президента Реджепа Тайипа Эрдогана продолжалась примерно час. Релиз управления коммуникаций турецкой президентской администрации был довольно скромным. Перечислены те вопросы, которые уже годами составляют традиционные «блюда» армяно-турецкого «меню». Вопросы текущей повестки, открытие границ, мир в Кавказском регионе. Но последствия этой дискуссии не очевидны. Ни в турецком релизе, ни в сообщениях армянских официальных структур нет информации о том, что завтра будут открыты КПП на границах или послы прибудут в Ереван и в Анкару для вручения верительных грамот главам государств.
Во-вторых, стоит вчитаться в турецкий релиз повнимательнее. «В течение встречи президент Эрдоган особо подчеркнул значение консенсуса» в переговорах между Азербайджаном и Арменией и «добавил, что Турция продолжит обеспечивать все виды поддержки намерений, нацеленных на развитие региона в рамках подхода «победа-победа». Старый новый месседж Еревану: «нормализация» обретет плоть и кровь тогда, когда Азербайджан и Армения достигнут мира. Понятное дело, на условиях выгодных турецкому стратегическому союзнику. Для Турции - это важнейший приоритет.
И, в-третьих, мы много обсуждаем конкуренцию мирных планов Запада и России. Москва, Вашингтон, Брюссель, Париж пытаются обеспечить себе преференции в пост-карабахском Закавказье. Но в этой борьбе зачастую упускается Турция. Для которой «нормализация» - это, в первую очередь, усиление позиций на Кавказе, ибо Баку и Тбилиси уже в одной стратегической «упряжке» с Анкарой, Ереван остается единственным «слабым звеном». Реши этот паззл Турция, она автоматически усилит свои позиции в формате «3+3», диалоге (и конкуренции) с Ираном, Россией и Западом.
Сергей Маркедонов
Об американском изоляционизме.
1. Возникает вопрос о возможности для США «классического» изоляционизма, который проповедуют Стив Бэннон, Такер Карлсон и другие правые антиглобалисты в рамках MAGA. Возможности, разумеется, в реальной политике – конструировать любую схему в рамках телевизионного шоу или публикаций в Сети не возбраняется. Вторая администрация Трампа оказалась самой изоляционистской, по крайней мере, за последнее столетие, но именно она менее чем через полгода после инаугурации решилась на то, чего избегали все администрации, начиная с Джимми Картера. И идеологические изоляционисты в команде Трампа во главе с Джеем Ди Вэнсом должны были подчиниться своему шефу.
2. Трамп хочет сделать Америку снова великой. А это означает доминирование США в мире. Но меняется характер этого доминирования – в нем меньше «мягкой силы» (и Трамп разносит ее институты), которую трамписты считают неэффективным расходом средств трудолюбивых налогоплательщиков. Нет апелляции к демократическим принципам - Трамп не скрывает своего презрения к ним. США теперь не собираются отталкивать союзников из-за того, что те нарушают права человека. Если арабские нефтяные монархии далеки от идеалов демократии, тем хуже для их критиков. Другое дело, что есть нюансы. Визит Кита Келлога в Беларусь сопровождался освобождением ряда заключенных. Но это связано с тем, что Беларусь – союзник не США, а России. И освобождение заключенных – это символический шаг навстречу Америке.
3. Оборотной стороной такого доминирования является сокращение затрат на обязательства перед союзниками. Впрочем, это свойственно американской политической традиции. Система военных блоков с участием США (НАТО, СЕНТО, СЕАТО, АНЗЮС) была связана с холодной войной в условиях биполярного противостояния сверхдержав – ранее США не вступали даже в Лигу Наций (сенат не поддержал Вудро Вильсона). НАТО воспринимается трампистами как институция, основанная на устаревшем принципе, когда США «покупали» лояльность Европы, беря на себя ответственность - в том числе финансовую - за ее оборону. И косвенно стимулировали экономический рост, в результате чего Евросоюз стал более конкурентоспособным, чем давно исчезнувший Варшавский договор. Теперь США хотят реорганизовать НАТО с тем, чтобы не платить за Европу.
4. Но жесткую силу США готовы применять в тех случаях, когда исходят из ее необходимости и безальтернативности. Как с атомным проектом Ирана, когда Трамп пришел к выводу, что он представляет реальную опасность (при противоречивых данных разведслужб или различии в их интерпретациях). ЦРУ Джона Рэтклиффа восторжествовало над Национальной разведкой Тулси Габбард. Впрочем, дозирование жесткой силы – вопрос крайне сложный. Во Вьетнаме США остановиться не удалось.
5. И последнее – о доверии как одном из принципов современного общественного развития. Трамп обещал Ирану две недели – хотя и с оговоркой «максимум» - на заключение соглашения, а ударил раньше срока. На оговорку мало кто обратил внимание – заявление Трампа было расценено как двухнедельная отсрочка. Сейчас выясняется, что США одновременно готовились нанести удар, не рассматривая этот срок в качестве ограничителя. И ударили раньше. Теперь такие дезинформационные кампании, заимствованные из не вполне корректных (зато нередко эффективных) бизнес-практик, могут применяться и дальше. А это размывает сам принцип доверия, возвращая международные отношения к временам, когда оно полностью отсутствовало. Что из этого получилось, наглядно описала Барбара Такман в «Августовских пушках».
Алексей Макаркин
1. Возникает вопрос о возможности для США «классического» изоляционизма, который проповедуют Стив Бэннон, Такер Карлсон и другие правые антиглобалисты в рамках MAGA. Возможности, разумеется, в реальной политике – конструировать любую схему в рамках телевизионного шоу или публикаций в Сети не возбраняется. Вторая администрация Трампа оказалась самой изоляционистской, по крайней мере, за последнее столетие, но именно она менее чем через полгода после инаугурации решилась на то, чего избегали все администрации, начиная с Джимми Картера. И идеологические изоляционисты в команде Трампа во главе с Джеем Ди Вэнсом должны были подчиниться своему шефу.
2. Трамп хочет сделать Америку снова великой. А это означает доминирование США в мире. Но меняется характер этого доминирования – в нем меньше «мягкой силы» (и Трамп разносит ее институты), которую трамписты считают неэффективным расходом средств трудолюбивых налогоплательщиков. Нет апелляции к демократическим принципам - Трамп не скрывает своего презрения к ним. США теперь не собираются отталкивать союзников из-за того, что те нарушают права человека. Если арабские нефтяные монархии далеки от идеалов демократии, тем хуже для их критиков. Другое дело, что есть нюансы. Визит Кита Келлога в Беларусь сопровождался освобождением ряда заключенных. Но это связано с тем, что Беларусь – союзник не США, а России. И освобождение заключенных – это символический шаг навстречу Америке.
3. Оборотной стороной такого доминирования является сокращение затрат на обязательства перед союзниками. Впрочем, это свойственно американской политической традиции. Система военных блоков с участием США (НАТО, СЕНТО, СЕАТО, АНЗЮС) была связана с холодной войной в условиях биполярного противостояния сверхдержав – ранее США не вступали даже в Лигу Наций (сенат не поддержал Вудро Вильсона). НАТО воспринимается трампистами как институция, основанная на устаревшем принципе, когда США «покупали» лояльность Европы, беря на себя ответственность - в том числе финансовую - за ее оборону. И косвенно стимулировали экономический рост, в результате чего Евросоюз стал более конкурентоспособным, чем давно исчезнувший Варшавский договор. Теперь США хотят реорганизовать НАТО с тем, чтобы не платить за Европу.
4. Но жесткую силу США готовы применять в тех случаях, когда исходят из ее необходимости и безальтернативности. Как с атомным проектом Ирана, когда Трамп пришел к выводу, что он представляет реальную опасность (при противоречивых данных разведслужб или различии в их интерпретациях). ЦРУ Джона Рэтклиффа восторжествовало над Национальной разведкой Тулси Габбард. Впрочем, дозирование жесткой силы – вопрос крайне сложный. Во Вьетнаме США остановиться не удалось.
5. И последнее – о доверии как одном из принципов современного общественного развития. Трамп обещал Ирану две недели – хотя и с оговоркой «максимум» - на заключение соглашения, а ударил раньше срока. На оговорку мало кто обратил внимание – заявление Трампа было расценено как двухнедельная отсрочка. Сейчас выясняется, что США одновременно готовились нанести удар, не рассматривая этот срок в качестве ограничителя. И ударили раньше. Теперь такие дезинформационные кампании, заимствованные из не вполне корректных (зато нередко эффективных) бизнес-практик, могут применяться и дальше. А это размывает сам принцип доверия, возвращая международные отношения к временам, когда оно полностью отсутствовало. Что из этого получилось, наглядно описала Барбара Такман в «Августовских пушках».
Алексей Макаркин
Кто победил в израильско-иранской войне?
Понятно, что безусловной победы нет. Формулировка Дональда Трампа о «безоговорочной капитуляции», заимствованная из истории совсем другой войны, в данном случае неактуальна. Вообще в современных войнах полная победа может обернуться неожиданными последствиями как это было в Афганистане и Ираке. С тех пор Запад крайне осторожен, когда речь идет об занятии территорий сухопутными силами, так как это ведет не только к неизбежным потерям, но и к вопросу о том, как покинуть данную территорию.
В Ираке это получилось - хотя и в условиях крайне нежелательного для США роста влияния Ирана в этой стране, которое было неизбежно при любых демократических выборах с учетом фактора шиитского большинства. В Афганистане уход привел к катастрофе – как политической, так и имиджевой. Также напомним, что ни одна арабо-израильская война не завершилась безоговорочной капитуляцией – Моше Даян не вошел ни в Каир, ни в Дамаск.
Таким образом можно говорить о частичной победе – и здесь она на стороне Израиля, которым помогли США. Иранская ядерная программа не уничтожена полностью - здесь Трамп явно выдает желаемое для него за действительное, тогда как не только медиа, но и американские военные (например, генерал Кейн), и разведчики существенно более осторожны. Но ее реализация крайне затруднена. Приведены в неработоспособное состояние основные объекты, убиты как многие военные командиры, так и ключевые ученые, занимавшиеся реализацией этой программы.
И, самое главное – Иран показал свою уязвимость. Он, конечно, может попробовать заняться восстановлением своей ядерной программы – и в среднесрочной перспективе добиться результатов. Но никто не может гарантировать того, что в любой момент Израиль и США не повторят свои удары – и все придется начинать сначала. Тем более, что параллельно Ирану придется восстанавливать и свою систему ПВО – и делать все это в условиях сильнейших проблем в экономике, с которыми не могут справиться ни реформаторы, ни консерваторы, да еще и снизившихся цен на нефть. А Трамп по-прежнему делает ставку на низкие цены, несмотря на беспокойство американских сланцевиков.
Рухнула «ось сопротивления», которую десятилетиями выстраивал КСИР. Если раньше «на передовой» находились шииты из Ливана и алавиты из Сирии, то теперь удар принял на себя непосредственно Иран. Ослабленная и в военном, и в политическом отношении «Хезболла» предпочла роль наблюдателя, не оказав поддержки Ирану в тот момент, когда она для него была наиболее важна. Кстати, появились сообщения, что новые сирийские власти ведут переговоры с Израилем – об этом заявил на закрытом заседании комиссии Кнессета по иностранным делам и обороне глава Совета национальной безопасности Цахи Анегби. Это полностью соответствует ожиданиям Трампа. Остались хуситы, у которых нет достаточного ресурса для эффективной помощи Ирану.
Заявления о перекрытии Ормузского пролива столкнулись с недовольством арабских стран, у которых отношения с Ираном не испорчены – это Катар (сыгравший в ходе войны посредническую роль) и Оман (где проходили предвоенные переговоры). Это могло стать одной из причин умеренного ответа Ирана на удары США. Впрочем, может быть и другая – неуверенность в собственных возможностях и опасения последствий масштабного конфликта с США. Это проявилось еще в 2020 году после убийства генерала Касема Сулеймани – ответ тогда был сходным. Режим оказался менее «отвязанным», чем риторика ряда его представителей.
Что ждет Иран? Скорее всего, рост противоречий между реформаторским правительством и консервативным парламентом, куда рахбар Хаменеи не пустил реформаторов (депутаты еще до войны уволили министра экономики, назначенного только в прошлом году). Продолжение споров о преемничестве. Рост внутриэлитных претензий к рахбару, пусть даже и не озвучиваемых публично. И еще многое, что просчитать сейчас крайне сложно.
Алексей Макаркин
Понятно, что безусловной победы нет. Формулировка Дональда Трампа о «безоговорочной капитуляции», заимствованная из истории совсем другой войны, в данном случае неактуальна. Вообще в современных войнах полная победа может обернуться неожиданными последствиями как это было в Афганистане и Ираке. С тех пор Запад крайне осторожен, когда речь идет об занятии территорий сухопутными силами, так как это ведет не только к неизбежным потерям, но и к вопросу о том, как покинуть данную территорию.
В Ираке это получилось - хотя и в условиях крайне нежелательного для США роста влияния Ирана в этой стране, которое было неизбежно при любых демократических выборах с учетом фактора шиитского большинства. В Афганистане уход привел к катастрофе – как политической, так и имиджевой. Также напомним, что ни одна арабо-израильская война не завершилась безоговорочной капитуляцией – Моше Даян не вошел ни в Каир, ни в Дамаск.
Таким образом можно говорить о частичной победе – и здесь она на стороне Израиля, которым помогли США. Иранская ядерная программа не уничтожена полностью - здесь Трамп явно выдает желаемое для него за действительное, тогда как не только медиа, но и американские военные (например, генерал Кейн), и разведчики существенно более осторожны. Но ее реализация крайне затруднена. Приведены в неработоспособное состояние основные объекты, убиты как многие военные командиры, так и ключевые ученые, занимавшиеся реализацией этой программы.
И, самое главное – Иран показал свою уязвимость. Он, конечно, может попробовать заняться восстановлением своей ядерной программы – и в среднесрочной перспективе добиться результатов. Но никто не может гарантировать того, что в любой момент Израиль и США не повторят свои удары – и все придется начинать сначала. Тем более, что параллельно Ирану придется восстанавливать и свою систему ПВО – и делать все это в условиях сильнейших проблем в экономике, с которыми не могут справиться ни реформаторы, ни консерваторы, да еще и снизившихся цен на нефть. А Трамп по-прежнему делает ставку на низкие цены, несмотря на беспокойство американских сланцевиков.
Рухнула «ось сопротивления», которую десятилетиями выстраивал КСИР. Если раньше «на передовой» находились шииты из Ливана и алавиты из Сирии, то теперь удар принял на себя непосредственно Иран. Ослабленная и в военном, и в политическом отношении «Хезболла» предпочла роль наблюдателя, не оказав поддержки Ирану в тот момент, когда она для него была наиболее важна. Кстати, появились сообщения, что новые сирийские власти ведут переговоры с Израилем – об этом заявил на закрытом заседании комиссии Кнессета по иностранным делам и обороне глава Совета национальной безопасности Цахи Анегби. Это полностью соответствует ожиданиям Трампа. Остались хуситы, у которых нет достаточного ресурса для эффективной помощи Ирану.
Заявления о перекрытии Ормузского пролива столкнулись с недовольством арабских стран, у которых отношения с Ираном не испорчены – это Катар (сыгравший в ходе войны посредническую роль) и Оман (где проходили предвоенные переговоры). Это могло стать одной из причин умеренного ответа Ирана на удары США. Впрочем, может быть и другая – неуверенность в собственных возможностях и опасения последствий масштабного конфликта с США. Это проявилось еще в 2020 году после убийства генерала Касема Сулеймани – ответ тогда был сходным. Режим оказался менее «отвязанным», чем риторика ряда его представителей.
Что ждет Иран? Скорее всего, рост противоречий между реформаторским правительством и консервативным парламентом, куда рахбар Хаменеи не пустил реформаторов (депутаты еще до войны уволили министра экономики, назначенного только в прошлом году). Продолжение споров о преемничестве. Рост внутриэлитных претензий к рахбару, пусть даже и не озвучиваемых публично. И еще многое, что просчитать сейчас крайне сложно.
Алексей Макаркин
Борьба за восстановление территориальной целостности- один из ключевых пунктов внутри-и-внешнеполитической повестки Грузии.
Но в последнее время этот сюжет заиграл новыми красками. Была заметна внешнеполитическая активность грузинской правящей партии по борьбе за отзыв признания Абхазии и Южной Осетии. Прошел соответствующий зондаж позиции Турции на предмет давление на Сирию ради пересмотра прежних позиций Дамаска и восстановления сирийско-грузинских отношений.
24 июня глава Службы государственной безопасности (СГБ) Грузии Анри Оханашвили выступил перед парламентом и предоставил депутатам отчет о деятельности подразделения за 2024 год. Оханашвили заступил на этот пост относительно недавно, в апреле 2025 года, сменив Григола Лилуашвили. Ранее он возглавлял Минюст республики. И если в первых своих «инаугурационных» речах Оханашвили произносил более общие политкорректные формулировки, то в июньском отчете перед парламентом использовал жесткие оценки в отношении России. По его словам, «главным вызовом для грузинского государства в 2024 году вновь оставалась оккупация регионов Грузии и процесс аннексии». В принципе, ничего нового. Но звучит отрезвляюще для тех, кто полагает (и у нас в России, и на Западе), будто бы «Грузинская мечта» уже взяла равнение на Кремль. Мягко говоря, преждевременные оценки.
И, наконец, еще одна интересная детективная история. Данное определение- вовсе не красивая метафора. Бывшего премьер-министра и экс-министра внутренних дел, а ныне оппозиционного политика и лидера объединения «За Грузию» Георгия Гахария обвинили в организации так называемой «цнелисской провокации». Речь о событиях 2019 года, когда по приказу Гахария грузинские полицейские установили блокпост над селением Уиста (Цнелис). И если тогда многие медиа и даже официальные представители называли Гахария едва ли не героем, то сегодня его обвиняют в нагнетании напряженности и опасности эскалации этнополитического конфликта. В общем, вчерашний кумир оказался едва ли не диверсантом, по воле которого могла разразиться вторая «пятидневная война».
Все эти истории объединяет один важный момент. Власти хотят выиграть «патриотическую партию» у оппозиции, зарезервировав за собой звание главного борца за единство и целостность страны. Активизация давления на новые власти Сирии стала следствием того, что оппозиция попыталась оседлать эту тему и выступила с ходатайством об отзыве признания Абхазии и Южной Осетии. Раскрутка «дела Гахарии» также имеет политический подтекст, поскольку экс-премьер готовится к участию в предстоящих в скором времени муниципальных выборах. Резкие заявления Оханашвили выглядят рутинными, его предшественники озвучивали схожие тезисы. Но есть текст и есть контекст. И в попытках купировать последствия прошлогоднего кризиса власти все чаще будут разыгрывать «патриотическую карту». Что, к слову сказать, ставит под сомнение стройность теорий о «геополитическом развороте» Тбилиси.
Сергей Маркедонов
Но в последнее время этот сюжет заиграл новыми красками. Была заметна внешнеполитическая активность грузинской правящей партии по борьбе за отзыв признания Абхазии и Южной Осетии. Прошел соответствующий зондаж позиции Турции на предмет давление на Сирию ради пересмотра прежних позиций Дамаска и восстановления сирийско-грузинских отношений.
24 июня глава Службы государственной безопасности (СГБ) Грузии Анри Оханашвили выступил перед парламентом и предоставил депутатам отчет о деятельности подразделения за 2024 год. Оханашвили заступил на этот пост относительно недавно, в апреле 2025 года, сменив Григола Лилуашвили. Ранее он возглавлял Минюст республики. И если в первых своих «инаугурационных» речах Оханашвили произносил более общие политкорректные формулировки, то в июньском отчете перед парламентом использовал жесткие оценки в отношении России. По его словам, «главным вызовом для грузинского государства в 2024 году вновь оставалась оккупация регионов Грузии и процесс аннексии». В принципе, ничего нового. Но звучит отрезвляюще для тех, кто полагает (и у нас в России, и на Западе), будто бы «Грузинская мечта» уже взяла равнение на Кремль. Мягко говоря, преждевременные оценки.
И, наконец, еще одна интересная детективная история. Данное определение- вовсе не красивая метафора. Бывшего премьер-министра и экс-министра внутренних дел, а ныне оппозиционного политика и лидера объединения «За Грузию» Георгия Гахария обвинили в организации так называемой «цнелисской провокации». Речь о событиях 2019 года, когда по приказу Гахария грузинские полицейские установили блокпост над селением Уиста (Цнелис). И если тогда многие медиа и даже официальные представители называли Гахария едва ли не героем, то сегодня его обвиняют в нагнетании напряженности и опасности эскалации этнополитического конфликта. В общем, вчерашний кумир оказался едва ли не диверсантом, по воле которого могла разразиться вторая «пятидневная война».
Все эти истории объединяет один важный момент. Власти хотят выиграть «патриотическую партию» у оппозиции, зарезервировав за собой звание главного борца за единство и целостность страны. Активизация давления на новые власти Сирии стала следствием того, что оппозиция попыталась оседлать эту тему и выступила с ходатайством об отзыве признания Абхазии и Южной Осетии. Раскрутка «дела Гахарии» также имеет политический подтекст, поскольку экс-премьер готовится к участию в предстоящих в скором времени муниципальных выборах. Резкие заявления Оханашвили выглядят рутинными, его предшественники озвучивали схожие тезисы. Но есть текст и есть контекст. И в попытках купировать последствия прошлогоднего кризиса власти все чаще будут разыгрывать «патриотическую карту». Что, к слову сказать, ставит под сомнение стройность теорий о «геополитическом развороте» Тбилиси.
Сергей Маркедонов
На праймериз демократов на выборах мэра Нью-Йорка победу одержал мусульманин и социалист.
Зохрану Кваме Мамдани 33 года. Он родился в Уганде. Отец – представитель угандийской индийской общины (хотя родился в индийском Мумбаи) и шиит по вероисповеданию. Мать также из Индии, известный кинорежиссер. Оба придерживаются левых взглядов. Второе имя Кваме – в честь Нкрумы, борца за освобождение Африки от колониализма. Отец Мамдани – профессор постколониальных исследований, получивший образование в США по программе для молодых талантливых студентов из Африки, которая была принята при Джоне Кеннеди. В 1999 году он вернулся в США вместе с семьей уже в качестве профессора Колумбийского университета.
С этого времени Зохран живет в Нью-Йорке. Среднее образование получил в Нью-Йорке, колледж окончил в штате Мэн, занимался африканскими исследованиями. Со студенческих лет является активистом движения в поддержку палестинцев. Консультировал нью-йоркских бедняков по жилищным вопросам (советовал, как избежать выселения) и был продюсером рэп-музыки. В 2020 году был впервые избран в Ассамблею штата Нью-Йорк, с тех пор два раза переизбирался.
Продолжает он активно поддерживать палестинцев и сейчас – в нынешнем году отказался подписывать ежегодную резолюцию Ассамблеи штата Нью-Йорк, посвященную годовщине основания Израиля. Также он не подписывался под ежегодной резолюцией Ассамблеи о Дне памяти жертв Холокоста.
В качестве кандидата в мэры Мамдани выступает за бесплатные городские автобусы, государственные детские сады, открытие муниципальных продуктовых магазинов, замораживание арендной платы за жилье и строительство домов с дешевыми квартирами. Мамдани получил поддержку американских прогрессистов из Демократической партии, включая Берни Сандерса и Александрию Окасио-Кортес.
Поначалу Мамдани считался аутсайдером – фаворитом был Эндрю Куомо, бывший губернатор штата и сын экс-губернатора Марио Куомо. Однако в 2021 году Куомо был вынужден уйти в отставку с поста губернатора из-за обвинений в сексуальных домогательствах. Обвинения доказать не удалось, следствие было закрыто. Есть и другая проблема – во время пандемии администрация Куомо занижало число смертей от ковида в домах престарелых. По этому поводу Минюст уже при Дональде Трампе занялся расследованием.
Высокие рейтинги Куомо, казалось, делали праймериз формальностью. Однако среди нью-йоркских демократов произошел раскол – их левая часть, связанная с аффилированной с демократами Партией рабочих семей, отказалась поддержать элитного кандидата с подобным «багажом». Нынешний мэр Нью-Йорка Эрик Адамс, избранный как умеренный демократ, за время пребывания в должности был заподозрен в коррупции, вышел из партии, сблизился с Трампом и баллотируется сейчас как независимый кандидат. Второго умеренного и скандального кандидата левые не хотели.
Они провели мощную электоральную мобилизацию – от сбора средств (Мамдани собрал примерно столько же денег, сколько Куомо – но число жертвователей у него было значительно больше) до работы агитаторов. За несколько дней до праймериз The New York Times выступила против кандидатуры Мамдани, но это не помогло. Разрыв оказался большим - 43,5% против 36,4%.
За последние полвека мэрами Нью-Йорка были представители только трех общин – еврейской, черной и итальянской. Куомо был поддержан экс-мэром Майклом Блумбергом – то есть формировался «итальяно-еврейский» альянс. Ни один мэр не ссорился с влиятельной еврейской общиной города. Ни один мэр не был мусульманином. Но в последние годы мусульманская община Нью-Йорка увеличилась. Ислам считается третьей по величине религией в Нью-Йорке после христианства и иудаизма. По разным оценкам, в городе проживает от 600 тысяч до миллиона последователей ислама (численность еврейского населения – 960 тысяч).
Таким образом в городе появилась четвертая община со своими интересами – но вопрос, как их совместить с остальными (понятно, что оппоненты будут напоминать о терактах 11 сентября). Умеренные демократы уже шокированы таким кандидатом. А Трамп доволен и назвал Мамдани «Communist Lunatic».
Алексей Макаркин
Зохрану Кваме Мамдани 33 года. Он родился в Уганде. Отец – представитель угандийской индийской общины (хотя родился в индийском Мумбаи) и шиит по вероисповеданию. Мать также из Индии, известный кинорежиссер. Оба придерживаются левых взглядов. Второе имя Кваме – в честь Нкрумы, борца за освобождение Африки от колониализма. Отец Мамдани – профессор постколониальных исследований, получивший образование в США по программе для молодых талантливых студентов из Африки, которая была принята при Джоне Кеннеди. В 1999 году он вернулся в США вместе с семьей уже в качестве профессора Колумбийского университета.
С этого времени Зохран живет в Нью-Йорке. Среднее образование получил в Нью-Йорке, колледж окончил в штате Мэн, занимался африканскими исследованиями. Со студенческих лет является активистом движения в поддержку палестинцев. Консультировал нью-йоркских бедняков по жилищным вопросам (советовал, как избежать выселения) и был продюсером рэп-музыки. В 2020 году был впервые избран в Ассамблею штата Нью-Йорк, с тех пор два раза переизбирался.
Продолжает он активно поддерживать палестинцев и сейчас – в нынешнем году отказался подписывать ежегодную резолюцию Ассамблеи штата Нью-Йорк, посвященную годовщине основания Израиля. Также он не подписывался под ежегодной резолюцией Ассамблеи о Дне памяти жертв Холокоста.
В качестве кандидата в мэры Мамдани выступает за бесплатные городские автобусы, государственные детские сады, открытие муниципальных продуктовых магазинов, замораживание арендной платы за жилье и строительство домов с дешевыми квартирами. Мамдани получил поддержку американских прогрессистов из Демократической партии, включая Берни Сандерса и Александрию Окасио-Кортес.
Поначалу Мамдани считался аутсайдером – фаворитом был Эндрю Куомо, бывший губернатор штата и сын экс-губернатора Марио Куомо. Однако в 2021 году Куомо был вынужден уйти в отставку с поста губернатора из-за обвинений в сексуальных домогательствах. Обвинения доказать не удалось, следствие было закрыто. Есть и другая проблема – во время пандемии администрация Куомо занижало число смертей от ковида в домах престарелых. По этому поводу Минюст уже при Дональде Трампе занялся расследованием.
Высокие рейтинги Куомо, казалось, делали праймериз формальностью. Однако среди нью-йоркских демократов произошел раскол – их левая часть, связанная с аффилированной с демократами Партией рабочих семей, отказалась поддержать элитного кандидата с подобным «багажом». Нынешний мэр Нью-Йорка Эрик Адамс, избранный как умеренный демократ, за время пребывания в должности был заподозрен в коррупции, вышел из партии, сблизился с Трампом и баллотируется сейчас как независимый кандидат. Второго умеренного и скандального кандидата левые не хотели.
Они провели мощную электоральную мобилизацию – от сбора средств (Мамдани собрал примерно столько же денег, сколько Куомо – но число жертвователей у него было значительно больше) до работы агитаторов. За несколько дней до праймериз The New York Times выступила против кандидатуры Мамдани, но это не помогло. Разрыв оказался большим - 43,5% против 36,4%.
За последние полвека мэрами Нью-Йорка были представители только трех общин – еврейской, черной и итальянской. Куомо был поддержан экс-мэром Майклом Блумбергом – то есть формировался «итальяно-еврейский» альянс. Ни один мэр не ссорился с влиятельной еврейской общиной города. Ни один мэр не был мусульманином. Но в последние годы мусульманская община Нью-Йорка увеличилась. Ислам считается третьей по величине религией в Нью-Йорке после христианства и иудаизма. По разным оценкам, в городе проживает от 600 тысяч до миллиона последователей ислама (численность еврейского населения – 960 тысяч).
Таким образом в городе появилась четвертая община со своими интересами – но вопрос, как их совместить с остальными (понятно, что оппоненты будут напоминать о терактах 11 сентября). Умеренные демократы уже шокированы таким кандидатом. А Трамп доволен и назвал Мамдани «Communist Lunatic».
Алексей Макаркин
Глава МИД Абхазии Олег Барциц посетил Сирию. В этой новости интересны сразу несколько моментов. Начнем с внутриабхазских сюжетов. Барциц- двенадцатый по счету абхазский министр иностранных дел в постсоветской истории Абхазии. Но свой пост он заступил недавно. Указ о его назначении вновь избранный президент Бадра Гунба подписал в апреле 2025 года. Таким образом Барциц сменил многоопытного политического «тяжеловеса» Сергея Шамбу, участника многолетних переговоров по урегулированию грузино-абхазского конфликта.
Обычная ротация власти? Не совсем так. Напомню, что Олег Барциц был одним из участников президентской гонки. И хотя многие наблюдатели в России стремились представить этот процесс в логике либо местного издания «цветной революции», либо двухцветной картинки (Бадра Гунба vs. Адгур Ардзинба). Между тем, как раз Барциц пытался позиционировать себя, как представитель «третьей силы». Он не раз скептически оценивал подготовленные в форсированном порядке соглашения между Москвой и Сухумом, но в то же время предостерегал и элиты, и рядовых жителей республики от следования логике «усталого караула».
Человек с опытом публичного политика (две избирательные кампании как кандидата в вице-президенты и президенты) и дипломата (долгое время занимал пост торгпреда Абхазии в РФ) вошел в команду нового президента. К слову сказать, Бадра Гунба в июне 2025 года заявил, что выступает за конструктивный диалог с оппозиционными политическими силами, деятельность которых основана «на здравых идеях». Важный шаг для снижения рисков от «перманентной революции» по-абхазски.
На своем новом поприще Барциц успел зарекомендовать себя, как энергичный и инициативный деятель. Визит в Москву и встреча с главой МИД РФ Сергеем Лавровым, пространное интервью «Известиям». И, наконец, посещение Дамаска. Сирия признала абхазскую независимость. Но это было при прежней власти. Однако с уходом Асада никуда не ушло посольство Абхазии. Оно смогло наладить контакт с новым руководством страны. И, собственно, Олег Барциц провел встречу со своим сирийским коллегой Асадом Хасаном Аль-Шайбани и передал через него письмо от Бадры Гунбы с приглашением в адрес президента Сирии Ахмеда Хусейна аш-Шараа посетить Абхазию. Очевидно, что такие жесты без согласования с главным стратегическим союзником Сухума не делались бы.
Политики, журналисты, блоггеры из Абхазии не раз говорили о полезности для Москвы налаживания контактов с адыго-абхазской диаспорой. Исторически ее представители отнюдь не были фан-клубом России, скорее, наоборот. Но за последние 30 лет многое поменялось. Здесь и поддержка абхазской независимости, и репатриация адыгов (черкесов) на Северный Кавказ. Вспомним хотя бы кейс косовских черкесов, переселившихся в Адыгею. Таким образом, Абхазия поднимает свою геополитическую капитализацию не только в Черноморском регионе, но и на Ближнем Востоке. И это дает надежды, что и в ассиметричном взаимодействии Москвы и Сухума будут найдены более оптимальные модели, исключающие в будущем повторения кризисов, аналогичных прошлогоднему.
Сергей Маркедонов
Обычная ротация власти? Не совсем так. Напомню, что Олег Барциц был одним из участников президентской гонки. И хотя многие наблюдатели в России стремились представить этот процесс в логике либо местного издания «цветной революции», либо двухцветной картинки (Бадра Гунба vs. Адгур Ардзинба). Между тем, как раз Барциц пытался позиционировать себя, как представитель «третьей силы». Он не раз скептически оценивал подготовленные в форсированном порядке соглашения между Москвой и Сухумом, но в то же время предостерегал и элиты, и рядовых жителей республики от следования логике «усталого караула».
Человек с опытом публичного политика (две избирательные кампании как кандидата в вице-президенты и президенты) и дипломата (долгое время занимал пост торгпреда Абхазии в РФ) вошел в команду нового президента. К слову сказать, Бадра Гунба в июне 2025 года заявил, что выступает за конструктивный диалог с оппозиционными политическими силами, деятельность которых основана «на здравых идеях». Важный шаг для снижения рисков от «перманентной революции» по-абхазски.
На своем новом поприще Барциц успел зарекомендовать себя, как энергичный и инициативный деятель. Визит в Москву и встреча с главой МИД РФ Сергеем Лавровым, пространное интервью «Известиям». И, наконец, посещение Дамаска. Сирия признала абхазскую независимость. Но это было при прежней власти. Однако с уходом Асада никуда не ушло посольство Абхазии. Оно смогло наладить контакт с новым руководством страны. И, собственно, Олег Барциц провел встречу со своим сирийским коллегой Асадом Хасаном Аль-Шайбани и передал через него письмо от Бадры Гунбы с приглашением в адрес президента Сирии Ахмеда Хусейна аш-Шараа посетить Абхазию. Очевидно, что такие жесты без согласования с главным стратегическим союзником Сухума не делались бы.
Политики, журналисты, блоггеры из Абхазии не раз говорили о полезности для Москвы налаживания контактов с адыго-абхазской диаспорой. Исторически ее представители отнюдь не были фан-клубом России, скорее, наоборот. Но за последние 30 лет многое поменялось. Здесь и поддержка абхазской независимости, и репатриация адыгов (черкесов) на Северный Кавказ. Вспомним хотя бы кейс косовских черкесов, переселившихся в Адыгею. Таким образом, Абхазия поднимает свою геополитическую капитализацию не только в Черноморском регионе, но и на Ближнем Востоке. И это дает надежды, что и в ассиметричном взаимодействии Москвы и Сухума будут найдены более оптимальные модели, исключающие в будущем повторения кризисов, аналогичных прошлогоднему.
Сергей Маркедонов
Могут ли государства Южного Кавказа проявлять по какому-нибудь из важных международных вопросов если не полное единство, то близость позиций? Ответ положительный, но с одним важным уточнением. Могут тогда, когда речь не идет об этнополитических конфликтах в Кавказском регионе, территориальных проблемах, когда обсуждается некая «внешняя» тема». Впрочем, и «внешние» влияния могут оказывать воздействие на Азербайджан, Армению и Грузию. И здесь могут обнаружиться интересные сходства в позициях.
Три кавказские государства являются членами Совета Европы (СЕ). И хотя эффективность этого интеграционного проекта вызывает вопросы, Баку, Ереван и Тбилиси, считают важным свое участие в нем. 24 июня комитет министров СЕ, куда входит 46 государств, принял решение подписать документ о создании спецтрибунала по Украине. Россия будет обвинена в совершении «агрессивных действий» против соседней страны. Не полный, конечно, но некий аналог Международного трибунала по бывшей Югославии. На следующий день после этого Владимир Зеленский и генсек СЕ Ален Берсе подписали Соглашение о создании антироссийского трибунала, утвердив при этом состав данного органа.
При чем же здесь государства Южного Кавказа? Дело в том, что Грузия не поддержала создание такого трибунала, а Армения и Азербайджан – воздержались от голосования. Вместе с Грузией против проголосовали Венгрия, Турция и Сербия. Заметим, что две из перечисленных в предыдущем предложении стран входят в НАТО, и они признали итоги выборов 2004 года в Грузии. Оказавшись в меньшинстве среди государств-членов блока.
Возмущению украинских представителей по поводу реакции Грузии не было предела, ведь еще вчера Киев и Тбилиси рассматривались, как два форпоста НАТО на постсоветском пространстве, государства-союзники и едва ли не братские страны. Однако с началом СВО позиция Грузии претерпела значительные корректировки. Власти этой страны не хотят распространения военных действий на Кавказ и пытаются дистанцироваться от «холодной войны 2.0». По образному выражению главы грузинского МИД Маки Бочоришвили, ее страна не захотела «ехать г-на одном поезде с Украиной».
Азербайджан и Армения заняли чуть более мягкую позицию. Но и не солидаризировались с Киевом и СЕ. И Баку, и Ереван переживают сейчас не самый простой период во взаимоотношениях с Москвой. Причины разные, разная динамика, но общая атмосфера схожая. Есть проблемы взаимного доверия, коммуникации сторон. Есть и накопившийся груз недовольства. Но при этом присутствует четкое понимание, важно сохранить прагматику и не допустить бесконтрольной эскалации проблем. И участие в антироссийском трибунале уж точно не добавит очков в пользу Азербайджана и Армении в Москве. В противостоянии на Украине ни Баку, ни Ереван не видят для себя экзистенциальных угроз. Они пытаются аккуратно воздерживаться от вовлечения в эту игру, не умножая нестабильность и риски.
В итоге Кавказ (а также Турция) и часть государств Европы (Венгрия– единственный член Евросоюза, не поддержавший. инициативу Киева) не пожелал включаться в политические игры Киева.
Сергей Маркедонов
Три кавказские государства являются членами Совета Европы (СЕ). И хотя эффективность этого интеграционного проекта вызывает вопросы, Баку, Ереван и Тбилиси, считают важным свое участие в нем. 24 июня комитет министров СЕ, куда входит 46 государств, принял решение подписать документ о создании спецтрибунала по Украине. Россия будет обвинена в совершении «агрессивных действий» против соседней страны. Не полный, конечно, но некий аналог Международного трибунала по бывшей Югославии. На следующий день после этого Владимир Зеленский и генсек СЕ Ален Берсе подписали Соглашение о создании антироссийского трибунала, утвердив при этом состав данного органа.
При чем же здесь государства Южного Кавказа? Дело в том, что Грузия не поддержала создание такого трибунала, а Армения и Азербайджан – воздержались от голосования. Вместе с Грузией против проголосовали Венгрия, Турция и Сербия. Заметим, что две из перечисленных в предыдущем предложении стран входят в НАТО, и они признали итоги выборов 2004 года в Грузии. Оказавшись в меньшинстве среди государств-членов блока.
Возмущению украинских представителей по поводу реакции Грузии не было предела, ведь еще вчера Киев и Тбилиси рассматривались, как два форпоста НАТО на постсоветском пространстве, государства-союзники и едва ли не братские страны. Однако с началом СВО позиция Грузии претерпела значительные корректировки. Власти этой страны не хотят распространения военных действий на Кавказ и пытаются дистанцироваться от «холодной войны 2.0». По образному выражению главы грузинского МИД Маки Бочоришвили, ее страна не захотела «ехать г-на одном поезде с Украиной».
Азербайджан и Армения заняли чуть более мягкую позицию. Но и не солидаризировались с Киевом и СЕ. И Баку, и Ереван переживают сейчас не самый простой период во взаимоотношениях с Москвой. Причины разные, разная динамика, но общая атмосфера схожая. Есть проблемы взаимного доверия, коммуникации сторон. Есть и накопившийся груз недовольства. Но при этом присутствует четкое понимание, важно сохранить прагматику и не допустить бесконтрольной эскалации проблем. И участие в антироссийском трибунале уж точно не добавит очков в пользу Азербайджана и Армении в Москве. В противостоянии на Украине ни Баку, ни Ереван не видят для себя экзистенциальных угроз. Они пытаются аккуратно воздерживаться от вовлечения в эту игру, не умножая нестабильность и риски.
В итоге Кавказ (а также Турция) и часть государств Европы (Венгрия– единственный член Евросоюза, не поддержавший. инициативу Киева) не пожелал включаться в политические игры Киева.
Сергей Маркедонов
Фонд «Общественное мнение» провел опрос об отношении россиян к приватизации.
Такие опросы интересны, в частности, тем, что опровергают представление о том, что 90 (95, 99) процентов россиян придерживаются одного мнения. Все значительно сложнее и противоречивее. Но оснований для оптимизма у частных собственников все равно немного.
Итак, отношение к приватизации в обществе постепенно улучшается. В 1998 году подавляющее большинство - 63% - полагали, что от приватизации больше вреда, чем пользы, 15% считали, что и пользы, и вреда поровну и лишь 8% - что больше пользы. К 2010 году число тех, кто выбрал варианты «больше вреда, чем пользы» и «поровну», сблизилось 42 к 27%. А в 2025 году соотношение между ними еще более сократилось – 38 к 32%. Однако число тех, кто считает, что приватизация принесла больше пользы, увеличилось незначительно – до 11%.
Таким образом улучшение означает, что люди чаще стали видеть положительные стороны приватизации, в том числе для себя лично – как собственников жилья. Часть общества видит эффективно работающие частные предприятия. Но представление о несправедливости приватизации все равно остается. Молодые, не заставшие приватизацию, слушают рассказы старших о том, что раньше все было «народное». И число разорившихся после приватизации предприятий также велико. Так что ощущение несправедливости не позволяет оценивать приватизацию сугубо положительно.
Вопрос о том, нужно ли было проводить приватизацию, решается россиянами в пользу ее необходимости. Представления о полном огосударствлении экономики придерживается менее трети опрошенных (сейчас 29%) и меняется мало. Относительное большинство в ходе всех исследований полагает, что приватизацию надо было проводить, но она была проведена неправильно. Но сейчас число таких респондентов сократилось до 31% (в 2005 году было 46%).
Зато растет число тех, кто полагает, что приватизация в целом была проведена правильно – с 5% в 2005 году до 18% в 2025-м. И здесь видны колебания части респондентов в зависимости от заданного вопроса. Даже часть тех, кто не уверен в однозначной пользе приватизации, выбирают ответ о правильности ее проведения. Возможно, из-за слова «в целом» или из-за неясности с вопросом о том, как ее проводить «правильно».
Лишь 16% опрошенных считают сейчас, что приватизация в России в большинстве случаев проводилась по закону, 8% полагают, что иногда приватизация шла по закону, а иногда — с нарушениями. Половина респондентов (50%) думают, что с нарушениями закона. Число тех, ко считает, что приватизация прошла в основном по закону, увеличивается с 6% в 1998 году до 16%, но все равно составляет явное меньшинство. Число тех, кто выбирает однозначный вариант (с нарушением закона) постепенно сокращается – с 63 до 50% - но все равно доминирует.
Про пересмотр итогов приватизации. 42% опрошенных полагают, что он нужен, 29% — что итоги приватизации пересматривать недопустимо (в 2000 году соотношение было 59 к 21%, сейчас разрыв существенно уменьшился). Но когда речь идет о выявлении нарушения законов, допущенных во время приватизации в 90-е годы, то разрыв составляет 47 к 19% - конечно, в пользу сторонников такого выявления.
И два вопроса, ответы на которые крайне пессимистичны для нынешних собственников. 50% считают, что в случае таких нарушений их надо лишать собственности (противоположное мнение – у 15%). Решение Конституционного суда о неприменении сроков исковой давности к взысканию коррупционных активов возражений у большинства общества не вызывает.
И 82% (вот тут максимальное единство) полагают, что «предприятия, которые власти считают стратегически значимыми – например, аэропорты, вокзалы, оборонные заводы, крупные промышленные объекты, – должны находиться только в государственной собственности». Лишь 10% считают, что они могут находиться в частной собственности. Так что изъятие таких предприятий (например, аэропорта «Домодедово») у собственников не вызывает неприятия и у большинства тех респондентов, которые смягчают свое отношение к приватизации.
Алексей Макаркин
Такие опросы интересны, в частности, тем, что опровергают представление о том, что 90 (95, 99) процентов россиян придерживаются одного мнения. Все значительно сложнее и противоречивее. Но оснований для оптимизма у частных собственников все равно немного.
Итак, отношение к приватизации в обществе постепенно улучшается. В 1998 году подавляющее большинство - 63% - полагали, что от приватизации больше вреда, чем пользы, 15% считали, что и пользы, и вреда поровну и лишь 8% - что больше пользы. К 2010 году число тех, кто выбрал варианты «больше вреда, чем пользы» и «поровну», сблизилось 42 к 27%. А в 2025 году соотношение между ними еще более сократилось – 38 к 32%. Однако число тех, кто считает, что приватизация принесла больше пользы, увеличилось незначительно – до 11%.
Таким образом улучшение означает, что люди чаще стали видеть положительные стороны приватизации, в том числе для себя лично – как собственников жилья. Часть общества видит эффективно работающие частные предприятия. Но представление о несправедливости приватизации все равно остается. Молодые, не заставшие приватизацию, слушают рассказы старших о том, что раньше все было «народное». И число разорившихся после приватизации предприятий также велико. Так что ощущение несправедливости не позволяет оценивать приватизацию сугубо положительно.
Вопрос о том, нужно ли было проводить приватизацию, решается россиянами в пользу ее необходимости. Представления о полном огосударствлении экономики придерживается менее трети опрошенных (сейчас 29%) и меняется мало. Относительное большинство в ходе всех исследований полагает, что приватизацию надо было проводить, но она была проведена неправильно. Но сейчас число таких респондентов сократилось до 31% (в 2005 году было 46%).
Зато растет число тех, кто полагает, что приватизация в целом была проведена правильно – с 5% в 2005 году до 18% в 2025-м. И здесь видны колебания части респондентов в зависимости от заданного вопроса. Даже часть тех, кто не уверен в однозначной пользе приватизации, выбирают ответ о правильности ее проведения. Возможно, из-за слова «в целом» или из-за неясности с вопросом о том, как ее проводить «правильно».
Лишь 16% опрошенных считают сейчас, что приватизация в России в большинстве случаев проводилась по закону, 8% полагают, что иногда приватизация шла по закону, а иногда — с нарушениями. Половина респондентов (50%) думают, что с нарушениями закона. Число тех, ко считает, что приватизация прошла в основном по закону, увеличивается с 6% в 1998 году до 16%, но все равно составляет явное меньшинство. Число тех, кто выбирает однозначный вариант (с нарушением закона) постепенно сокращается – с 63 до 50% - но все равно доминирует.
Про пересмотр итогов приватизации. 42% опрошенных полагают, что он нужен, 29% — что итоги приватизации пересматривать недопустимо (в 2000 году соотношение было 59 к 21%, сейчас разрыв существенно уменьшился). Но когда речь идет о выявлении нарушения законов, допущенных во время приватизации в 90-е годы, то разрыв составляет 47 к 19% - конечно, в пользу сторонников такого выявления.
И два вопроса, ответы на которые крайне пессимистичны для нынешних собственников. 50% считают, что в случае таких нарушений их надо лишать собственности (противоположное мнение – у 15%). Решение Конституционного суда о неприменении сроков исковой давности к взысканию коррупционных активов возражений у большинства общества не вызывает.
И 82% (вот тут максимальное единство) полагают, что «предприятия, которые власти считают стратегически значимыми – например, аэропорты, вокзалы, оборонные заводы, крупные промышленные объекты, – должны находиться только в государственной собственности». Лишь 10% считают, что они могут находиться в частной собственности. Так что изъятие таких предприятий (например, аэропорта «Домодедово») у собственников не вызывает неприятия и у большинства тех респондентов, которые смягчают свое отношение к приватизации.
Алексей Макаркин
Лишение украинского гражданства митрополита Онуфрия – очередной из многих негативных сигналов для Украинской православной церкви (УПЦ).
УПЦ для православного мира – это часть Русской православной церкви (РПЦ). В томосе патриарха Алексия II от 27 октября 1990 года говорится, что УПЦ «быть отныне» «независимой и самостоятельной в своем управлении». И далее – что УПЦ соединена «через нашу Русскую Православную Церковь с Единой Святой, Соборной и Апостольской Церковью».
Для внешнего наблюдателя вроде все ясно – независимость есть независимость. Но на самом деле в православии нет понятия «независимой и самостоятельной в своем управлении» церкви. Есть четкие юридические термины - автономия и автокефалия. Автономная церковь входит в состав автокефальной - как Финляндская в составе Константинопольского патриархата или Японская в составе Московского. Что объединяет такие разные страны, как Финляндия и Япония? Малое число православных – в обеих странах существуют по три епархии. В Японии с 2023 года всеми епархиями управляет один архиерей. К Украине, понятно, это отношения не имеет.
Автокефалия же предусматривает равноправие с другими православными церквями как составными частями единой церкви, а не «соединение» с ними через РПЦ. И патриарх Алексий II как опытнейший церковный дипломат не случайно настоял на этой формулировке, которая для церковных людей однозначна – никакой автокефалии УПЦ не предусмотрено. И в то же время такая формулировка могла устроить тогдашние власти УССР, уже задумывавшиеся о независимости. Когда уже после распада СССР тогдашний глава УПЦ митрополит Филарет (Денисенко) потребовал автокефалии, в Москве ему отказали. И от него отвернулись почти все епископы УПЦ.
И такой подход соответствовал настроению абсолютного большинства прихожан УПЦ – и соответствует сейчас. А прихожане – это основа церкви. Если не будет прихожан, то храмы опустеют, некому будет участвовать в богослужениях и крестных ходах. Сторонники автокефалии – это в абсолютном большинстве «захожане», которые исходят из политических и исторических аргументов, но не готовы к постоянному посещению храмов. Когда у УПЦ отбирают очередной храм, то он быстро пустеет – сторонники автокефалии приходят на первую службу, а на вторую уже нет.
Можно выделить три группы идейных сторонников украинской автокефалии из числа духовенства и практикующих верующих. Во-первых, это представители диаспоры, в которой существовало несколько автокефальных юрисдикций (можно провести аналогию с русской эмиграцией с тремя юрисдикциями, не считая прихожан Московской патриархии). Во-вторых, довольно узкий слой интеллигенции, сочетающих православие и национальную идею – но часть его эволюционирует к греко-католицизму, подобно автокефальному (а ныне греко-католическому) архиепископу Игорю Исиченко. В-третьих, это немалая часть духовенства и прихожан на западе Украины, где автокефальная идея к тому же позволяет сосуществовать с греко-католиками и местными властями (так что есть и прагматичная составляющая). Но ни одна из этих групп не имеет отношения к нынешней УПЦ (а первая не имела никогда).
Так что одностороннее провозглашение автокефалии отпугнет верующих. Сугубо политические и прагматичные интересы, которые могут стоять за таким решением, не заставят их остаться в храмах. И такая автокефалия не будет никем признана в православном мире. Для Москвы она будет неканоничной, а для Константинополя – чужой. У него уже есть «своя» Православная церковь Украины, которой Константинополь предоставил автокефалию в 2018 году. Другие церкви, даже сочувствующие УПЦ, также не признают такую автокефалию.
Митрополит Онуфрий поэтому старался маневрировать, чтобы дистанцироваться от Москвы, но не произнести слова «автокефалия», после которого он мог остаться гражданином Украины, но оказаться в изоляции в православном мире. Но сейчас возможности для маневрирования, как представляется, исчерпаны.
Алексей Макаркин
УПЦ для православного мира – это часть Русской православной церкви (РПЦ). В томосе патриарха Алексия II от 27 октября 1990 года говорится, что УПЦ «быть отныне» «независимой и самостоятельной в своем управлении». И далее – что УПЦ соединена «через нашу Русскую Православную Церковь с Единой Святой, Соборной и Апостольской Церковью».
Для внешнего наблюдателя вроде все ясно – независимость есть независимость. Но на самом деле в православии нет понятия «независимой и самостоятельной в своем управлении» церкви. Есть четкие юридические термины - автономия и автокефалия. Автономная церковь входит в состав автокефальной - как Финляндская в составе Константинопольского патриархата или Японская в составе Московского. Что объединяет такие разные страны, как Финляндия и Япония? Малое число православных – в обеих странах существуют по три епархии. В Японии с 2023 года всеми епархиями управляет один архиерей. К Украине, понятно, это отношения не имеет.
Автокефалия же предусматривает равноправие с другими православными церквями как составными частями единой церкви, а не «соединение» с ними через РПЦ. И патриарх Алексий II как опытнейший церковный дипломат не случайно настоял на этой формулировке, которая для церковных людей однозначна – никакой автокефалии УПЦ не предусмотрено. И в то же время такая формулировка могла устроить тогдашние власти УССР, уже задумывавшиеся о независимости. Когда уже после распада СССР тогдашний глава УПЦ митрополит Филарет (Денисенко) потребовал автокефалии, в Москве ему отказали. И от него отвернулись почти все епископы УПЦ.
И такой подход соответствовал настроению абсолютного большинства прихожан УПЦ – и соответствует сейчас. А прихожане – это основа церкви. Если не будет прихожан, то храмы опустеют, некому будет участвовать в богослужениях и крестных ходах. Сторонники автокефалии – это в абсолютном большинстве «захожане», которые исходят из политических и исторических аргументов, но не готовы к постоянному посещению храмов. Когда у УПЦ отбирают очередной храм, то он быстро пустеет – сторонники автокефалии приходят на первую службу, а на вторую уже нет.
Можно выделить три группы идейных сторонников украинской автокефалии из числа духовенства и практикующих верующих. Во-первых, это представители диаспоры, в которой существовало несколько автокефальных юрисдикций (можно провести аналогию с русской эмиграцией с тремя юрисдикциями, не считая прихожан Московской патриархии). Во-вторых, довольно узкий слой интеллигенции, сочетающих православие и национальную идею – но часть его эволюционирует к греко-католицизму, подобно автокефальному (а ныне греко-католическому) архиепископу Игорю Исиченко. В-третьих, это немалая часть духовенства и прихожан на западе Украины, где автокефальная идея к тому же позволяет сосуществовать с греко-католиками и местными властями (так что есть и прагматичная составляющая). Но ни одна из этих групп не имеет отношения к нынешней УПЦ (а первая не имела никогда).
Так что одностороннее провозглашение автокефалии отпугнет верующих. Сугубо политические и прагматичные интересы, которые могут стоять за таким решением, не заставят их остаться в храмах. И такая автокефалия не будет никем признана в православном мире. Для Москвы она будет неканоничной, а для Константинополя – чужой. У него уже есть «своя» Православная церковь Украины, которой Константинополь предоставил автокефалию в 2018 году. Другие церкви, даже сочувствующие УПЦ, также не признают такую автокефалию.
Митрополит Онуфрий поэтому старался маневрировать, чтобы дистанцироваться от Москвы, но не произнести слова «автокефалия», после которого он мог остаться гражданином Украины, но оказаться в изоляции в православном мире. Но сейчас возможности для маневрирования, как представляется, исчерпаны.
Алексей Макаркин
Дональд Трамп, как и обещал, 4 июля, в День Независимости, подписал «большой прекрасный закон», который Илон Маск назвал «большим ужасным».
Сопротивление различных групп республиканцев – от умеренных консерваторов до фискальных ястребов – было преодолено прежде всего обещанием отказать в поддержке на ближайших праймериз. Практически для любого республиканского политика гнев MAGA-актива - это электоральная катастрофа.
Умеренный республиканец, сенатор Том Тиллис, проголосовавший против законопроекта, уже заявил, что не будет добиваться переизбрания в следующем году. Другим республиканцем, голосовавшим против в Сенате, был потомственный либертарианец Рэнд Пол из Кентукки, которому переизбираться только в 2028-м. Но ему не привыкать идти против течения – поэтому во многом за него и голосуют. И многие трампистские идеи он выдвигал еще задолго до Трампа. Против проголосовала и умеренная Сьюзан Коллинз из либерального Мэна, которая нередко голосует вместе с демократами – она бессменно представляет свой штат в Сенате с 1997 года.
Впрочем, наряду с давлением, имел место и торг. Особенно ярко он проявился в условиях, когда решающий голос в Сенате принадлежал республиканке из Аляске Лизе Мурковски – также умеренной. Почти до самого голосования шел активный торг, в рамках которому Мурковски пролоббировала выделение дополнительных средств на финансирование сельских больниц, многие из которых будут бороться за выживание после резкого сокращения программы Medicaid (Аляска получит часть этого фонда). Также она добилась целого ряда других преференций для Аляски – от двухлетней отсрочки для штата сокращения федеральных расходов по программе продовольственной помощи людям с низкими доходами до льгот для капитанов китобойных промыслов. Голосование Мурковски за законопроект привело к равенству голосов в Сенате, что было выгодно республиканцам, так как у них оставался в запасе голос вице-президента Джея Ди Вэнса.
В Палате представителей против голосовали двое республиканцев - Томас Мэсси (еще один эпатажный представитель из Кентукки) и Брайан Фицпатрик (умеренный из Пенсильвании; в его округе большинство голосов на президентских выборах получила Камала Харрис). Для торпедирования законопроекта этого не хватило. Колебавшуюся до самого конца Викторию Спартц из Индианы дважды уговаривал по телефону лично Трамп. Со второй попытки уговорил.
Принятие «большого прекрасного закона» стало крупной победой Трампа, но его оппоненты сделают все, чтобы она была пирровой. С одной стороны, в законе немало положений, выгодных для электората Трампа – от налогового вычета за чаевые и оплату сверхурочной работы до увеличения вычетов для пожилых американцев. С другой стороны, по оценкам бюджетного управления конгресса США, закон оставит без медицинской страховки порядка 10,9 млн человек. Он также лишит не менее трех миллионов человек права на продовольственную помощь.
Республиканцы подчеркивают, что эти трудоспособные лентяи, которые вместо поисков работы заняты просмотром телевизора и компьютерными играми. Но эти «лентяи» также голосуют – и часть из них поддержали Трампа, будучи раздражены ростом цен при администрации Джо Байдена. Сейчас демократы рассчитывают, что эти избиратели перейдут к ним.
Илон Маск, как и обещал, в ответ на принятие закона снова поднял вопрос о создании партии «Америка». Он озвучил возможную стратегию: сосредоточиться на 2-3 местах в Сенате и 8-10 округах Палаты представителей. По его словам, этого хватит, чтобы получить «золотую акцию» в Конгрессе и блокировать не устраивающие его законы. Опрос, проведенный компанией Quantus Insights, показывает, что 40% респондентов могут поддержать эту партию (14% - «весьма вероятно», 26% - «скорее вероятно»). Впрочем, это не электоральный опрос, а декларация о намерениях, основанная на недовольстве двухпартийной системой – реальная поддержка может быть существенно меньшей. И Маску будет непросто найти даже нескольких «проходных» кандидатов, которые смогли бы опередить политиков от основных партий.
Алексей Макаркин
Сопротивление различных групп республиканцев – от умеренных консерваторов до фискальных ястребов – было преодолено прежде всего обещанием отказать в поддержке на ближайших праймериз. Практически для любого республиканского политика гнев MAGA-актива - это электоральная катастрофа.
Умеренный республиканец, сенатор Том Тиллис, проголосовавший против законопроекта, уже заявил, что не будет добиваться переизбрания в следующем году. Другим республиканцем, голосовавшим против в Сенате, был потомственный либертарианец Рэнд Пол из Кентукки, которому переизбираться только в 2028-м. Но ему не привыкать идти против течения – поэтому во многом за него и голосуют. И многие трампистские идеи он выдвигал еще задолго до Трампа. Против проголосовала и умеренная Сьюзан Коллинз из либерального Мэна, которая нередко голосует вместе с демократами – она бессменно представляет свой штат в Сенате с 1997 года.
Впрочем, наряду с давлением, имел место и торг. Особенно ярко он проявился в условиях, когда решающий голос в Сенате принадлежал республиканке из Аляске Лизе Мурковски – также умеренной. Почти до самого голосования шел активный торг, в рамках которому Мурковски пролоббировала выделение дополнительных средств на финансирование сельских больниц, многие из которых будут бороться за выживание после резкого сокращения программы Medicaid (Аляска получит часть этого фонда). Также она добилась целого ряда других преференций для Аляски – от двухлетней отсрочки для штата сокращения федеральных расходов по программе продовольственной помощи людям с низкими доходами до льгот для капитанов китобойных промыслов. Голосование Мурковски за законопроект привело к равенству голосов в Сенате, что было выгодно республиканцам, так как у них оставался в запасе голос вице-президента Джея Ди Вэнса.
В Палате представителей против голосовали двое республиканцев - Томас Мэсси (еще один эпатажный представитель из Кентукки) и Брайан Фицпатрик (умеренный из Пенсильвании; в его округе большинство голосов на президентских выборах получила Камала Харрис). Для торпедирования законопроекта этого не хватило. Колебавшуюся до самого конца Викторию Спартц из Индианы дважды уговаривал по телефону лично Трамп. Со второй попытки уговорил.
Принятие «большого прекрасного закона» стало крупной победой Трампа, но его оппоненты сделают все, чтобы она была пирровой. С одной стороны, в законе немало положений, выгодных для электората Трампа – от налогового вычета за чаевые и оплату сверхурочной работы до увеличения вычетов для пожилых американцев. С другой стороны, по оценкам бюджетного управления конгресса США, закон оставит без медицинской страховки порядка 10,9 млн человек. Он также лишит не менее трех миллионов человек права на продовольственную помощь.
Республиканцы подчеркивают, что эти трудоспособные лентяи, которые вместо поисков работы заняты просмотром телевизора и компьютерными играми. Но эти «лентяи» также голосуют – и часть из них поддержали Трампа, будучи раздражены ростом цен при администрации Джо Байдена. Сейчас демократы рассчитывают, что эти избиратели перейдут к ним.
Илон Маск, как и обещал, в ответ на принятие закона снова поднял вопрос о создании партии «Америка». Он озвучил возможную стратегию: сосредоточиться на 2-3 местах в Сенате и 8-10 округах Палаты представителей. По его словам, этого хватит, чтобы получить «золотую акцию» в Конгрессе и блокировать не устраивающие его законы. Опрос, проведенный компанией Quantus Insights, показывает, что 40% респондентов могут поддержать эту партию (14% - «весьма вероятно», 26% - «скорее вероятно»). Впрочем, это не электоральный опрос, а декларация о намерениях, основанная на недовольстве двухпартийной системой – реальная поддержка может быть существенно меньшей. И Маску будет непросто найти даже нескольких «проходных» кандидатов, которые смогли бы опередить политиков от основных партий.
Алексей Макаркин
Российско-азербайджанские отношения вошли в стадию серьезного охлаждения. Не успели стихнуть страсти по поводу «самолетного кейса» (когда президент Ильхам Алиев обвинил Россию в трагедии с лайнером компании «АZAL» даже после извинений от Владимира Путина), как возник новый кризис.
27 июня 2025 года в Екатеринбурге задержали более 50 представителей азербайджанской диаспоры по подозрению в криминале. Двое из них скончались, и в Баку посчитали, что причиной их смерти стали действия российских силовиков. Напротив, Москва делает акцент на незаконной деятельности выходцев из Азербайджана на Урале. Впрочем, на уральском кейсе история не закончилась. Баку ответил крайне жестко. Отменили все культурные мероприятия с участием россиян, диппредставителей РФ вызывали в азербайджанский МИД, где заявили им решительный протест. Были арестованы сотрудники «Sputnik Азербайджан», а кадры задержанных и избитых граждан России (айтишников, бывших сотрудников «Роснефти» и «Газпромнефти», покинувших РФ в 2022 году) обошли весь мир. Азербайджанские силовики назвали этих людей участниками «ОПГ». И все это на фоне жестких информационных кампаний.
Недостатка в алармистских прогнозах не наблюдается. Уже предсказан и полный коллапс российско-азербайджанских отношений, и даже военные действия с возможным вовлечением Турции и НАТО, и «диаспорные конфликты». Но что, если посмотреть на нынешнюю ситуацию максимально спокойно, не поддаваясь эмоциям, хотя это и крайне сложно?
Во-первых, нынешний кризис в отношениях Москвы и Баку не случаен. Несмотря на то, что Азербайджан в отличие от Грузии или Украины не стремится в НАТО и в ЕС, а отношение к главному в России празднику Дню Победы у Ильхама Алиева чрезвычайно позитивное, эта страна никогда не была удобным партнером для РФ. Сначала Россия и Азербайджан имели серьезные противоречия по поводу оптимальных путей карабахского урегулирования, затем, когда данный гештальт был закрыт, в Баку стали тяготиться зависимостью от Москвы. На фоне поддержки со стороны Турции, в целом благожелательного отношения Запада (видящего в Азербайджане важного энергопартнера, отчасти компенсирующего разрыв связей с Россией) Баку стал действовать в более наступательной манере, порой не слишком щадя своих партнеров. Это касается, кстати, и Запада, и РФ. Но учитывая особую роль России в Закавказье, ставки в отношениях Москвы и Баку выше.
Нельзя сказать, что нынешний кризис- это прямой путь к полному обвалу отношений. Но это- четкий сигнал, что в новой пост-карабахской реальности России будет сложнее и с Азербайджаном, и с Арменией. Когда старые инструменты уже не полностью работают и не дают прежнего эффекта, а новые еще только создаются, сложности и кризисы, скорее всего, неизбежны. И любой кризис- это серьезнейший стресс-тест!
Сергей Маркедонов
27 июня 2025 года в Екатеринбурге задержали более 50 представителей азербайджанской диаспоры по подозрению в криминале. Двое из них скончались, и в Баку посчитали, что причиной их смерти стали действия российских силовиков. Напротив, Москва делает акцент на незаконной деятельности выходцев из Азербайджана на Урале. Впрочем, на уральском кейсе история не закончилась. Баку ответил крайне жестко. Отменили все культурные мероприятия с участием россиян, диппредставителей РФ вызывали в азербайджанский МИД, где заявили им решительный протест. Были арестованы сотрудники «Sputnik Азербайджан», а кадры задержанных и избитых граждан России (айтишников, бывших сотрудников «Роснефти» и «Газпромнефти», покинувших РФ в 2022 году) обошли весь мир. Азербайджанские силовики назвали этих людей участниками «ОПГ». И все это на фоне жестких информационных кампаний.
Недостатка в алармистских прогнозах не наблюдается. Уже предсказан и полный коллапс российско-азербайджанских отношений, и даже военные действия с возможным вовлечением Турции и НАТО, и «диаспорные конфликты». Но что, если посмотреть на нынешнюю ситуацию максимально спокойно, не поддаваясь эмоциям, хотя это и крайне сложно?
Во-первых, нынешний кризис в отношениях Москвы и Баку не случаен. Несмотря на то, что Азербайджан в отличие от Грузии или Украины не стремится в НАТО и в ЕС, а отношение к главному в России празднику Дню Победы у Ильхама Алиева чрезвычайно позитивное, эта страна никогда не была удобным партнером для РФ. Сначала Россия и Азербайджан имели серьезные противоречия по поводу оптимальных путей карабахского урегулирования, затем, когда данный гештальт был закрыт, в Баку стали тяготиться зависимостью от Москвы. На фоне поддержки со стороны Турции, в целом благожелательного отношения Запада (видящего в Азербайджане важного энергопартнера, отчасти компенсирующего разрыв связей с Россией) Баку стал действовать в более наступательной манере, порой не слишком щадя своих партнеров. Это касается, кстати, и Запада, и РФ. Но учитывая особую роль России в Закавказье, ставки в отношениях Москвы и Баку выше.
Нельзя сказать, что нынешний кризис- это прямой путь к полному обвалу отношений. Но это- четкий сигнал, что в новой пост-карабахской реальности России будет сложнее и с Азербайджаном, и с Арменией. Когда старые инструменты уже не полностью работают и не дают прежнего эффекта, а новые еще только создаются, сложности и кризисы, скорее всего, неизбежны. И любой кризис- это серьезнейший стресс-тест!
Сергей Маркедонов
На новом гербе Сирии изображен орел. На предыдущем был ястреб.
Орлы и ястребы представлены на гербах целого ряда арабских государств – они выполняют легитимирующую роль и связаны с принципом арабского единства. Ястреб считается символом племени курайшитов, к которому принадлежал пророк Мухаммед. Орел обычно связан со знаменитым полководцем Саладином.
Ястребы (и соколы, но также воспринимаемые как вариант «ястреба курайшитов») представлены на гербах некоторых арабских монархий – Иордании, Объединенных Арабских Эмиратов, Кувейта. Ястреб присутствует на гербе, используемом Халифой Хафтаром в Ливии и на эмблеме Организации освобождения Палестины. В течение многих лет - причем еще задолго до правления семьи Асадов – ястреб был на гербе Сирии.
В то же время орел Саладина присутствует на гербах Египта, Ирака, Йемена, а также на гербе Палестины. Эта эмблема связана с изображением, высеченным на стене Каирской цитадели – правда, оно дошло до нашего времени поврежденным, без головы. Судя по всему, изначально он был двуглавым – но сейчас орла на гербах изображают с одной головой. В Сирии орел Саладина связан с египетским влиянием – он был на гербе Объединенной Арабской Республики (ОАР), когда Гамаль Абдель Насер объединил Египет и Сирию и упразднил старый герб с ястребом. Но как только Сирия вышла из состава ОАР, то ястреб вернулся на герб.
Но нынешний сирийский орел – это не орел Саладина, у которого крылья сложены. Новый сирийский орел изображен с распростертыми крыльями. На нем нет щита, как на разных гербах с орлом Саладина. Так что было сделано все, чтобы он не походил на этого хорошо узнаваемого орла.
Сирийский орел переходного режима Ахмеда аш-Шараа выглядит эмблемой с тремя смыслами. Первый связан с тем, что три звезды, ранее встроенные в щит, теперь вознесены над орлом — «как образ народа, освободившегося и ставшего источником власти». 14 перьев на крыльях — 14 провинций Сирии, а 5 перьев в хвосте — 5 регионов страны. На официальном уровне провозглашено, что все это в совокупности символизирует «переход от репрессивного государства к служению народу» и несет пять посланий: «историческая преемственность, новая Сирия — воля народа, освобождение и роль народа, единство всех земель, новый общественный договор».
Есть второй смысл, связанный именно с исторической преемственностью. В 1945 году орел рассматривался как часть герба независимой Сирии, хотя и возобладал ястреб курайшитов. Во время археологических раскопок на территории современной Сирии была найдена голова орла, вырезанная охотником на скале перед входом в свою пещеру десять тысяч лет назад. Орлы в разных весьма экзотических модификациях широко использовались в доисламской культуре Сирии.
Тем самым нынешние власти страны посылает сигнал, что принципиально отличаются от террористов, которые разрушали памятники архитектуры в Пальмире (кстати, в Пальмире при раскопках нашли изображение головы орла II века н.э.). Для них это важно с учетом происхождения нынешних сирийских лидеров, которые не так давно считались в мире радикалами (да и сейчас многие сомневаются в искренности их эволюции в сторону умеренности). А также в связи с выстраиванием отношений как с западными и арабскими странами, так и с Израилем.
И есть третий смысл. Символику с орлом использовал знаменитый полководец Халид ибн аль-Валид, когда во времена халифа Умара завоевывал Сирию и входил в Дамаск. Похоронен он в сирийском Хомсе. Это завоевание означало полную победу мусульман над византийцами в регионе. Если Саладин прежде всего оборонялся от крестоносцев, хотя и воевал с другими исламскими правителями, то Халид ибн аль-Валид, «Меч Аллаха» – это один из ключевых деятелей стремительной экспансии мусульман в VII веке. И это тоже надо учитывать при анализе политики новых властей Сирии.
Алексей Макаркин
Орлы и ястребы представлены на гербах целого ряда арабских государств – они выполняют легитимирующую роль и связаны с принципом арабского единства. Ястреб считается символом племени курайшитов, к которому принадлежал пророк Мухаммед. Орел обычно связан со знаменитым полководцем Саладином.
Ястребы (и соколы, но также воспринимаемые как вариант «ястреба курайшитов») представлены на гербах некоторых арабских монархий – Иордании, Объединенных Арабских Эмиратов, Кувейта. Ястреб присутствует на гербе, используемом Халифой Хафтаром в Ливии и на эмблеме Организации освобождения Палестины. В течение многих лет - причем еще задолго до правления семьи Асадов – ястреб был на гербе Сирии.
В то же время орел Саладина присутствует на гербах Египта, Ирака, Йемена, а также на гербе Палестины. Эта эмблема связана с изображением, высеченным на стене Каирской цитадели – правда, оно дошло до нашего времени поврежденным, без головы. Судя по всему, изначально он был двуглавым – но сейчас орла на гербах изображают с одной головой. В Сирии орел Саладина связан с египетским влиянием – он был на гербе Объединенной Арабской Республики (ОАР), когда Гамаль Абдель Насер объединил Египет и Сирию и упразднил старый герб с ястребом. Но как только Сирия вышла из состава ОАР, то ястреб вернулся на герб.
Но нынешний сирийский орел – это не орел Саладина, у которого крылья сложены. Новый сирийский орел изображен с распростертыми крыльями. На нем нет щита, как на разных гербах с орлом Саладина. Так что было сделано все, чтобы он не походил на этого хорошо узнаваемого орла.
Сирийский орел переходного режима Ахмеда аш-Шараа выглядит эмблемой с тремя смыслами. Первый связан с тем, что три звезды, ранее встроенные в щит, теперь вознесены над орлом — «как образ народа, освободившегося и ставшего источником власти». 14 перьев на крыльях — 14 провинций Сирии, а 5 перьев в хвосте — 5 регионов страны. На официальном уровне провозглашено, что все это в совокупности символизирует «переход от репрессивного государства к служению народу» и несет пять посланий: «историческая преемственность, новая Сирия — воля народа, освобождение и роль народа, единство всех земель, новый общественный договор».
Есть второй смысл, связанный именно с исторической преемственностью. В 1945 году орел рассматривался как часть герба независимой Сирии, хотя и возобладал ястреб курайшитов. Во время археологических раскопок на территории современной Сирии была найдена голова орла, вырезанная охотником на скале перед входом в свою пещеру десять тысяч лет назад. Орлы в разных весьма экзотических модификациях широко использовались в доисламской культуре Сирии.
Тем самым нынешние власти страны посылает сигнал, что принципиально отличаются от террористов, которые разрушали памятники архитектуры в Пальмире (кстати, в Пальмире при раскопках нашли изображение головы орла II века н.э.). Для них это важно с учетом происхождения нынешних сирийских лидеров, которые не так давно считались в мире радикалами (да и сейчас многие сомневаются в искренности их эволюции в сторону умеренности). А также в связи с выстраиванием отношений как с западными и арабскими странами, так и с Израилем.
И есть третий смысл. Символику с орлом использовал знаменитый полководец Халид ибн аль-Валид, когда во времена халифа Умара завоевывал Сирию и входил в Дамаск. Похоронен он в сирийском Хомсе. Это завоевание означало полную победу мусульман над византийцами в регионе. Если Саладин прежде всего оборонялся от крестоносцев, хотя и воевал с другими исламскими правителями, то Халид ибн аль-Валид, «Меч Аллаха» – это один из ключевых деятелей стремительной экспансии мусульман в VII веке. И это тоже надо учитывать при анализе политики новых властей Сирии.
Алексей Макаркин
5 июля в Армении отмечается День Конституции. В этом году у праздника есть особый смысл, поскольку первый постсоветский Основной закон республики был принят ровно тридцать лет назад. В 1995 году его проект вынесли на всенародный референдум, он получил поддержку. Впоследствии Конституция исправлялась дважды, в ноябре 2005 и декабре 2015 гг. Основной закон отражал трансформацию формы правления Армении, республика двигалась от президентской через президентско-парламентскую к парламентской модели.
5 июля граждане Армении отмечают также День главных государственных символов, флага, герба и гимна.
Но почему сегодня эта дата так важна? И почему этот праздник вызывал всплеск дискуссий по вопросу «Quo vadis, Армения?» Премьер-министр Никол Пашинян снова поднял вопрос о необходимости конституционных реформ. Выступая по случаю Дня Конституции, он заявил о том, что измененный Основной закон должен стать «родным» для каждого гражданина республики. Тема – не новая. За весь период своего нахождения на армянском политическом Олимпе Пашинян не раз обращался к теме несовершенства Конституции и необходимости ее реформирования.
Однако в сегодняшнем контексте особый акцент делается на соответствие Основного закона идеологии т.н. «Реальной Армении». Эта система взглядов определяет это понятие, как «Республика Армения с международно признанной территорией площадью 29 тысяч 743 кв.км.» Более того, Родина отождествляется с государством. Прямая отсылка к тому, что «спюрк» (диаспора) или Нагорный Карабах более не входят в основной идентитарный ряд армянского государства. Само же государство важнее этнического фактора. Премьер уже не раз говорил, что Нагорный Карабах был непосильным бременем для Армении, пытаясь доказать своим сторонникам и оппонентам, что патриотизм не тождественен «миацуму». Он также заявлял, что не считает Арарат национальным символом для Армении. В начале 2025 года премьер констатировал: «Если мы с картиной Арарата пойдем и скажем – дайте нам оружие, никто нам оружия не даст. Знаете, почему – потому что никто не хочет из-за нас конфликтовать с Турцией».
Таким образом, реформа по Пашиняну, де-факто означает «перезагрузку» армянского национально-государственного проекта. Но реализовать пакет поправок непросто по двум причинам. Во-первых, в обществе процент поддержки изменений невелик. Во-вторых, в канун выборов можно недоработать с оптикой, переключив внимание с поддержки правящей партии на поправки к Основному закону. Такой прием в прошлом году в Молдове оказался чрезвычайно рискованным, хотя власти в итоге и одержали победу.
Сергей Маркедонов
5 июля граждане Армении отмечают также День главных государственных символов, флага, герба и гимна.
Но почему сегодня эта дата так важна? И почему этот праздник вызывал всплеск дискуссий по вопросу «Quo vadis, Армения?» Премьер-министр Никол Пашинян снова поднял вопрос о необходимости конституционных реформ. Выступая по случаю Дня Конституции, он заявил о том, что измененный Основной закон должен стать «родным» для каждого гражданина республики. Тема – не новая. За весь период своего нахождения на армянском политическом Олимпе Пашинян не раз обращался к теме несовершенства Конституции и необходимости ее реформирования.
Однако в сегодняшнем контексте особый акцент делается на соответствие Основного закона идеологии т.н. «Реальной Армении». Эта система взглядов определяет это понятие, как «Республика Армения с международно признанной территорией площадью 29 тысяч 743 кв.км.» Более того, Родина отождествляется с государством. Прямая отсылка к тому, что «спюрк» (диаспора) или Нагорный Карабах более не входят в основной идентитарный ряд армянского государства. Само же государство важнее этнического фактора. Премьер уже не раз говорил, что Нагорный Карабах был непосильным бременем для Армении, пытаясь доказать своим сторонникам и оппонентам, что патриотизм не тождественен «миацуму». Он также заявлял, что не считает Арарат национальным символом для Армении. В начале 2025 года премьер констатировал: «Если мы с картиной Арарата пойдем и скажем – дайте нам оружие, никто нам оружия не даст. Знаете, почему – потому что никто не хочет из-за нас конфликтовать с Турцией».
Таким образом, реформа по Пашиняну, де-факто означает «перезагрузку» армянского национально-государственного проекта. Но реализовать пакет поправок непросто по двум причинам. Во-первых, в обществе процент поддержки изменений невелик. Во-вторых, в канун выборов можно недоработать с оптикой, переключив внимание с поддержки правящей партии на поправки к Основному закону. Такой прием в прошлом году в Молдове оказался чрезвычайно рискованным, хотя власти в итоге и одержали победу.
Сергей Маркедонов
Суициды государственных людей в России были редким явлением при любых режимах.
Они обычно были связаны с сугубо частной жизнью, на которую государство, впрочем, тоже могло влиять. Государственная церковь, которой в России была православная, запрещала хоронить самоубийц в освященной земле. Хотя, если суицид произошел в невменяемом состоянии, то можно было получить разрешение на обычные похороны – с отпеванием и погребением на церковном кладбище.
Неудачливому самоубийце по петровскому закону при отсутствии душевного расстройства грозила смертная казнь. Впрочем, эта норма в последующем не применялась, при Николае I была заменена тюремным заключением от полугода до года, а при Николае II уголовное наказание было вообще отменено.
Как в христианской стране, в России суицид никогда не прославлялся. Одни относились к самоубийцам с осуждением, другие – с сожалением, но героями они не были. В военной среде самоубийства были распространены чаще в связи как с обостренным чувством чести, так и с доступом к оружию. Самым же громким самоубийством гражданского чиновника стал суицид в 1883 году бывшего главы МВД Макова, заподозренного в коррупции. Подозрения не подтвердились – хотя слухи о его взяточничестве ходили и раньше, но он никак не обогатился, а семье оставил долги. Александр III распорядился хоронить Макова без почестей, а членам семьи назначить пенсии.
Другие сановники, которых обвиняли в неблаговидных делах – использовании инсайдерской информации и служебного положения для извлечения доходов – отделывались отставками. Они исходили из того, что император не позволит разразиться скандалам – что в реальности и происходило.
В СССР самоубийства должностных лиц поначалу были связаны с политическими разногласиями и состоянием здоровья. НЭП стал шоком для многих участников гражданской войны, считавших разрешение частной торговли предательством идеалов коммунизма. Самый известный самоубийца того времени – заместитель торгпреда в Германии Лутовинов. Затем были самоубийства некоторых оппозиционеров. Бывший советский дипломат Иоффе покончил с собой не только из-за тяжелой болезни, но и в связи с тем, что ему – близкому соратнику Троцкого – не дали валюты для лечения за границей.
Со временем Сталин нашел два аргумента против самоубийц. Один – суицид является дезертирством с фронта борьбы за строительство коммунизма. Второй – самоубийца, заподозренный в политическом преступлении, де-факто признает свою вину, так как хочет избежать справедливого советского суда. Это относилось к бывшему профсоюзному лидеру и «правому оппозиционеру» Томскому и к начальнику Главпура Гамарнику. И самоубийства не спасали родственников от репрессий.
Почти не было самоубийств в ходе ожесточенной борьбы за власть после смерти Сталина. Самое известное – гибель замминистра внутренних дел генерала Масленникова, который был связан с проигравшим эту борьбу Берией.
В конце существования СССР число самоубийств государственных людей выросло, хотя и не превратилось в «эпидемию». Под угрозой ареста, хотя и по разным причинам, покончили с собой министры внутренних дел Щелоков и Пуго. Также перед арестами застрелились несколько узбекских чиновников, обвинявшихся в коррупции. Погибли два управделами ЦК, Павлов и Кручина – правда, здесь есть вопросы. Их смерти связывались со стрессом от ликвидации КПСС, но интересно, что стресс был у многих, а погибли ответственные за партийное имущество и деньги. В любом случае, борьба с коррупцией в попытке «подтянуть» партийно-государственный аппарат и последовавший вскоре распад страны вели к тому, что люди предпринимали действия, о которых и подумать раньше не могли.
Особенностью последующих десятилетий было снижение «цены вопроса» - политический провал, проигрыш в борьбе за власть и даже коррупционные обвинения не вели к полному жизненному краху. И на крайние меры государственные люди не шли. Однако теперь ситуация изменилась, «цена» резко выросла – признанным виновными в коррупции чиновникам угрожает многолетнее заключение без реальных шансов на УДО.
Алексей Макаркин
Они обычно были связаны с сугубо частной жизнью, на которую государство, впрочем, тоже могло влиять. Государственная церковь, которой в России была православная, запрещала хоронить самоубийц в освященной земле. Хотя, если суицид произошел в невменяемом состоянии, то можно было получить разрешение на обычные похороны – с отпеванием и погребением на церковном кладбище.
Неудачливому самоубийце по петровскому закону при отсутствии душевного расстройства грозила смертная казнь. Впрочем, эта норма в последующем не применялась, при Николае I была заменена тюремным заключением от полугода до года, а при Николае II уголовное наказание было вообще отменено.
Как в христианской стране, в России суицид никогда не прославлялся. Одни относились к самоубийцам с осуждением, другие – с сожалением, но героями они не были. В военной среде самоубийства были распространены чаще в связи как с обостренным чувством чести, так и с доступом к оружию. Самым же громким самоубийством гражданского чиновника стал суицид в 1883 году бывшего главы МВД Макова, заподозренного в коррупции. Подозрения не подтвердились – хотя слухи о его взяточничестве ходили и раньше, но он никак не обогатился, а семье оставил долги. Александр III распорядился хоронить Макова без почестей, а членам семьи назначить пенсии.
Другие сановники, которых обвиняли в неблаговидных делах – использовании инсайдерской информации и служебного положения для извлечения доходов – отделывались отставками. Они исходили из того, что император не позволит разразиться скандалам – что в реальности и происходило.
В СССР самоубийства должностных лиц поначалу были связаны с политическими разногласиями и состоянием здоровья. НЭП стал шоком для многих участников гражданской войны, считавших разрешение частной торговли предательством идеалов коммунизма. Самый известный самоубийца того времени – заместитель торгпреда в Германии Лутовинов. Затем были самоубийства некоторых оппозиционеров. Бывший советский дипломат Иоффе покончил с собой не только из-за тяжелой болезни, но и в связи с тем, что ему – близкому соратнику Троцкого – не дали валюты для лечения за границей.
Со временем Сталин нашел два аргумента против самоубийц. Один – суицид является дезертирством с фронта борьбы за строительство коммунизма. Второй – самоубийца, заподозренный в политическом преступлении, де-факто признает свою вину, так как хочет избежать справедливого советского суда. Это относилось к бывшему профсоюзному лидеру и «правому оппозиционеру» Томскому и к начальнику Главпура Гамарнику. И самоубийства не спасали родственников от репрессий.
Почти не было самоубийств в ходе ожесточенной борьбы за власть после смерти Сталина. Самое известное – гибель замминистра внутренних дел генерала Масленникова, который был связан с проигравшим эту борьбу Берией.
В конце существования СССР число самоубийств государственных людей выросло, хотя и не превратилось в «эпидемию». Под угрозой ареста, хотя и по разным причинам, покончили с собой министры внутренних дел Щелоков и Пуго. Также перед арестами застрелились несколько узбекских чиновников, обвинявшихся в коррупции. Погибли два управделами ЦК, Павлов и Кручина – правда, здесь есть вопросы. Их смерти связывались со стрессом от ликвидации КПСС, но интересно, что стресс был у многих, а погибли ответственные за партийное имущество и деньги. В любом случае, борьба с коррупцией в попытке «подтянуть» партийно-государственный аппарат и последовавший вскоре распад страны вели к тому, что люди предпринимали действия, о которых и подумать раньше не могли.
Особенностью последующих десятилетий было снижение «цены вопроса» - политический провал, проигрыш в борьбе за власть и даже коррупционные обвинения не вели к полному жизненному краху. И на крайние меры государственные люди не шли. Однако теперь ситуация изменилась, «цена» резко выросла – признанным виновными в коррупции чиновникам угрожает многолетнее заключение без реальных шансов на УДО.
Алексей Макаркин