Forwarded from «Лёд»🔹Издательский проект
Ключевые новинки 2026 года: российские авторы
В наступившем году мы готовим для вас множество новинок от отечественных философов, культурологов и историков. В линейке «Российская академия» выйдут новинки как уже известных вам авторов, так и дебютные исследования новых имен.
В сегодняших карточках — далеко не все сюрпризы. Позже мы обязательно расскажем больше о будущих проектах и их авторах.
В наступившем году мы готовим для вас множество новинок от отечественных философов, культурологов и историков. В линейке «Российская академия» выйдут новинки как уже известных вам авторов, так и дебютные исследования новых имен.
В сегодняших карточках — далеко не все сюрпризы. Позже мы обязательно расскажем больше о будущих проектах и их авторах.
❤8👍5🔥4
Насколько распространёнными были голоды в прошлом?
Читаю книгу ирландского экономического историка Кормака О'Грады «Famine: A Short History».
Распространённое представление о том, что до наступления индустриальной эпохи человечество постоянно пребывало на грани голода, стало почти что клишированным. Стоит отметить, что эту точку зрения разделяли и авторитеты – например, английский демограф Томас Мальтус и французский историк Фернан Бродель. Тем не менее, массовый голод был скорее исключением, чем правилом.
Во-первых, анализ голода в домодерных обществах серьёзно ограничен нехваткой и выборочным характером источников. О'Града указывает, что ранние исследователи составляли списки голодов, основываясь, как правило, на случайных и неполных хрониках. Согласно их оценкам, частота голодов резко возрастала в XIX веке, однако этот всплеск, скорее всего, связан не с реальным учащением катастроф, а с улучшением систем документации и бюрократии. Чем лучше и детальнее работали историки и чиновники, тем больше голодовок они фиксировали, что создавало иллюзию их нарастания.
Во-вторых, действительно массовых голодов со сверхсмертностью в истории было не так много, как может показаться. О'Града, анализируя период с конца XVII по начало XXI века, насчитывает 15 крупнейших голодов, где смертность превысила 1% от населения страны (см. таблицы). Абсолютными рекордсменами по относительной смертности стали Ирландия (13% в 1740-41 гг. и 12% в 1846-52 гг.) и Китай (до 13% в 1877-79 гг. и до 25% в 1959-61 гг.).
Значит ли это, что в Античности или Средневековье не было голодов, соизмеримых по масштабу? Вопрос остаётся открытым из-за фрагментарности источников. Однако, даже с учётом всех методологических сложностей, прослеживается определённая тенденция: в некоторых регионах (Англия, Япония, Западная Европа) с XVI-XVIII веков частота и интенсивность кризисов начали снижаться. Этот процесс О'Града связывает с интеграцией рынков, диверсификацией сельского хозяйства благодаря «Колумбову обмену» и совершенствованием методов управления.
Таким образом, голод, вопреки мальтузианским представлениям, был менее распространённым в прошлом, чем кажется на первый взгляд. Он скорее являлсля редким, но чудовищным по своим последствиям явлением. Сверхсмертность во время голода часто была связана с социально-политическими факторами, как, например, в Ирландии, Индии, СССР, Китае и т.д. Возвращаясь к критике мальтузианских представлений о голоде, не могу не процитировать О'Граду:
Для доиндустриальных экономик, как отмечает О'Града, ссылаясь на Роберта Фогеля (подробнее о его аргументации можно прочитать тут), был характерен не голод, а эндемическое недоедание.
Источник: Ó Gráda C. Famine: A Short History. Princeton, NJ : Princeton University Press, 2009. P. 13-39.
Бельман
Читаю книгу ирландского экономического историка Кормака О'Грады «Famine: A Short History».
Распространённое представление о том, что до наступления индустриальной эпохи человечество постоянно пребывало на грани голода, стало почти что клишированным. Стоит отметить, что эту точку зрения разделяли и авторитеты – например, английский демограф Томас Мальтус и французский историк Фернан Бродель. Тем не менее, массовый голод был скорее исключением, чем правилом.
Во-первых, анализ голода в домодерных обществах серьёзно ограничен нехваткой и выборочным характером источников. О'Града указывает, что ранние исследователи составляли списки голодов, основываясь, как правило, на случайных и неполных хрониках. Согласно их оценкам, частота голодов резко возрастала в XIX веке, однако этот всплеск, скорее всего, связан не с реальным учащением катастроф, а с улучшением систем документации и бюрократии. Чем лучше и детальнее работали историки и чиновники, тем больше голодовок они фиксировали, что создавало иллюзию их нарастания.
Во-вторых, действительно массовых голодов со сверхсмертностью в истории было не так много, как может показаться. О'Града, анализируя период с конца XVII по начало XXI века, насчитывает 15 крупнейших голодов, где смертность превысила 1% от населения страны (см. таблицы). Абсолютными рекордсменами по относительной смертности стали Ирландия (13% в 1740-41 гг. и 12% в 1846-52 гг.) и Китай (до 13% в 1877-79 гг. и до 25% в 1959-61 гг.).
Значит ли это, что в Античности или Средневековье не было голодов, соизмеримых по масштабу? Вопрос остаётся открытым из-за фрагментарности источников. Однако, даже с учётом всех методологических сложностей, прослеживается определённая тенденция: в некоторых регионах (Англия, Япония, Западная Европа) с XVI-XVIII веков частота и интенсивность кризисов начали снижаться. Этот процесс О'Града связывает с интеграцией рынков, диверсификацией сельского хозяйства благодаря «Колумбову обмену» и совершенствованием методов управления.
Таким образом, голод, вопреки мальтузианским представлениям, был менее распространённым в прошлом, чем кажется на первый взгляд. Он скорее являлсля редким, но чудовищным по своим последствиям явлением. Сверхсмертность во время голода часто была связана с социально-политическими факторами, как, например, в Ирландии, Индии, СССР, Китае и т.д. Возвращаясь к критике мальтузианских представлений о голоде, не могу не процитировать О'Граду:
Наконец, элементарная демографическая арифметика опровергает утверждение, что голод является столь же серьезным демографическим коррективом, как предполагали Мальтус и другие. Серия голодов, уносившая, скажем, 5 процентов населения каждое десятилетие, потребовала бы роста населения на 0,5 процента в некризисные годы, чтобы предотвратить его сокращение в долгосрочной перспективе. Это потребовало бы уровня жизни значительно выше прожиточного минимума в некризисные годы. Более вероятный сценарий — более медленный рост в некризисные годы в сочетании с меньшим количеством или менее тяжелыми голодами [1, p. 36-37].
Для доиндустриальных экономик, как отмечает О'Града, ссылаясь на Роберта Фогеля (подробнее о его аргументации можно прочитать тут), был характерен не голод, а эндемическое недоедание.
Источник: Ó Gráda C. Famine: A Short History. Princeton, NJ : Princeton University Press, 2009. P. 13-39.
Бельман
👍12❤7🔥7
Forwarded from USSResearch
Разговоры об уровне жизни в СССР почти всегда заходят в тупик. Одни апеллируют к советской статистике, другие — к личной памяти, третьи сразу объявляют любые цифры «лукавыми». Патриарах отечественной исторической демографии Борис Миронов в своей новой статье Миронов Б. Н. Уровень жизни в Советской России по традиционным и альтернативным показателям // Новейшая история России. 2025. Т. 15, № 4. С. 904–938 предлагает выйти из этого круга довольно простым, но методологически сильным ходом: посмотреть, что происходит, если сравнить привычные экономические показатели с тем, что невозможно подогнать под идеологический отчёт.
Обычно уровень жизни измеряют через ВВП, зарплаты, доходы, потребление, жильё, смертность и продолжительность жизни. Именно здесь советская статистика вызывает наибольшее недоверие — и, как подчёркивает Миронов, небезосновательно. В статье он прямо говорит: официальные данные систематически завышали абсолютные значения благосостояния, особенно там, где речь шла о деньгах — о доходах, зарплатах, объёмах потребления. Но дальше следует важная оговорка: при всех искажениях советская статистика, как правило, верно показывала направление изменений. Она могла преувеличивать масштабы роста, но довольно точно фиксировала, когда жизнь улучшалась, а когда ухудшалась.
Чтобы проверить, насколько этим данным вообще можно доверять, Миронов предлагает посмотреть не только на деньги, но и на тело. В буквальном смысле. В качестве альтернативных индикаторов он берёт средний рост, вес и индекс массы тела населения — показатели, которые напрямую зависят от питания, медицины, санитарных условий и общего качества жизни. Важный момент: в статье впервые собраны и проанализированы данные по росту, весу и ИМТ в России за почти сто лет — с 1902 по 2000 год, с разбивкой по пятилетиям. Подделывать такие данные не имело смысла: врачи, военные и статистики не получали никаких бонусов за «правильный» рост населения, поэтому у антропометрии, по мнению Миронова, значительно выше уровень объективности.
Дальше начинается самое интересное. Когда автор сопоставляет антропометрические ряды с традиционными социально-экономическими показателями, выясняется, что они движутся почти синхронно. Подъёмы и спады совпадают. Статистически это выглядит ещё убедительнее: коэффициенты корреляции между изменениями роста населения и девятью традиционными показателями благосостояния за XX век находятся в диапазоне от 0,83 до 0,98 — то есть близки к максимальным значениям. Проще говоря, когда по официальным данным жизнь становилась лучше, это отражалось и в теле людей; когда наступали кризисы — войны, голод, разруха — тело реагировало столь же наглядно.
Чтобы избежать замкнутого взгляда «только про себя», Миронов добавляет ещё одну проверку — международное сравнение. Он показывает, что в XX веке рост российских мужчин оказался выше, чем в странах Южной Европы, но ниже, чем в Центральной и Северной. При этом разрыв постепенно сокращался, что тоже укладывается в картину общего улучшения условий жизни, пусть и без выхода в лидеры.
Из всего этого складывается вывод, который сложно свести к идеологическому лозунгу. Миронов не утверждает, что в СССР «всё было хорошо», и не призывает доверять каждой цифре советских отчётов. Его позиция куда аккуратнее: советскую статистику нужно читать критически, но не выбрасывать. В сочетании с альтернативными данными она позволяет достаточно надёжно реконструировать реальную динамику уровня жизни.
И главное — оба типа показателей говорят об одном и том же. Несмотря на катастрофические провалы первой половины века — Гражданскую войну, голод начала 1930-х, Великую Отечественную, — в долгой перспективе XX века уровень жизни населения России существенно вырос. Это проявилось не только в цифрах доходов и потребления, но и в самом базовом, телесном измерении — в росте, весе и физическом состоянии людей.
Обычно уровень жизни измеряют через ВВП, зарплаты, доходы, потребление, жильё, смертность и продолжительность жизни. Именно здесь советская статистика вызывает наибольшее недоверие — и, как подчёркивает Миронов, небезосновательно. В статье он прямо говорит: официальные данные систематически завышали абсолютные значения благосостояния, особенно там, где речь шла о деньгах — о доходах, зарплатах, объёмах потребления. Но дальше следует важная оговорка: при всех искажениях советская статистика, как правило, верно показывала направление изменений. Она могла преувеличивать масштабы роста, но довольно точно фиксировала, когда жизнь улучшалась, а когда ухудшалась.
Чтобы проверить, насколько этим данным вообще можно доверять, Миронов предлагает посмотреть не только на деньги, но и на тело. В буквальном смысле. В качестве альтернативных индикаторов он берёт средний рост, вес и индекс массы тела населения — показатели, которые напрямую зависят от питания, медицины, санитарных условий и общего качества жизни. Важный момент: в статье впервые собраны и проанализированы данные по росту, весу и ИМТ в России за почти сто лет — с 1902 по 2000 год, с разбивкой по пятилетиям. Подделывать такие данные не имело смысла: врачи, военные и статистики не получали никаких бонусов за «правильный» рост населения, поэтому у антропометрии, по мнению Миронова, значительно выше уровень объективности.
Дальше начинается самое интересное. Когда автор сопоставляет антропометрические ряды с традиционными социально-экономическими показателями, выясняется, что они движутся почти синхронно. Подъёмы и спады совпадают. Статистически это выглядит ещё убедительнее: коэффициенты корреляции между изменениями роста населения и девятью традиционными показателями благосостояния за XX век находятся в диапазоне от 0,83 до 0,98 — то есть близки к максимальным значениям. Проще говоря, когда по официальным данным жизнь становилась лучше, это отражалось и в теле людей; когда наступали кризисы — войны, голод, разруха — тело реагировало столь же наглядно.
Чтобы избежать замкнутого взгляда «только про себя», Миронов добавляет ещё одну проверку — международное сравнение. Он показывает, что в XX веке рост российских мужчин оказался выше, чем в странах Южной Европы, но ниже, чем в Центральной и Северной. При этом разрыв постепенно сокращался, что тоже укладывается в картину общего улучшения условий жизни, пусть и без выхода в лидеры.
Из всего этого складывается вывод, который сложно свести к идеологическому лозунгу. Миронов не утверждает, что в СССР «всё было хорошо», и не призывает доверять каждой цифре советских отчётов. Его позиция куда аккуратнее: советскую статистику нужно читать критически, но не выбрасывать. В сочетании с альтернативными данными она позволяет достаточно надёжно реконструировать реальную динамику уровня жизни.
И главное — оба типа показателей говорят об одном и том же. Несмотря на катастрофические провалы первой половины века — Гражданскую войну, голод начала 1930-х, Великую Отечественную, — в долгой перспективе XX века уровень жизни населения России существенно вырос. Это проявилось не только в цифрах доходов и потребления, но и в самом базовом, телесном измерении — в росте, весе и физическом состоянии людей.
👍14💯7🤔1
С января прошлого года я слежу за ситуацией вокруг возможных кандидатов на пост председателя ФРС. Изначально большинство прогнозов сводилось к тому, что Трамп выдвинет директора Национального экономического совета Кевина Хассета – «ястреба» в вопросах снижения процентных ставок, сторонника рыночно-ориентированной стратегии и протекционистских тарифов.
Однако после январского скандала, связанного с уголовным расследованием в отношении действующего главы ФРС Джерома Пауэлла, стало очевидно, что кандидатура Хассета может не получить поддержки в Конгрессе (здесь прослеживается политическая мотивация Трампа). В результате фокус прогнозов сместился на Кевина Уорша – бывшего члена Совета управляющих ФРС, назначенного ещё при Буше-младшем. Уорш, как и Пауэлл, является юристом по образованию, что делает его вторым кандидатом-неэкономистом подряд. Он известен как критик послекризисной программы количественного смягчения и догматизма экономических моделей ФРС, выступающий за жёсткую антиинфляционную политику и снижение процентных ставок. Его кандидатура выглядит компромиссным выбором, тогда как, с моей точки зрения, предпочтительнее мог бы быть выбор технократа вроде Кристофера Уоллера, имеющего PhD по экономике (окончательно уходит в прошлое эпоха, когда ФРС традиционно возглавляли профессиональные экономисты, такие как Бен Бернанке и Джанет Йеллен).
На днях на платформе Polymarket Уорш уступил позиции Рику Ридеру – главному инвестиционному стратегу по глобальным облигациям компании BlackRock. Ридер является более радикальным сторонником снижения процентных ставок и, в отличие от Уорша, не имеет опыта работы в ФРС. Его выбор, на мой взгляд, создал бы для Трампа проблемы, хотя и меньшие, чем в случае с Хассетом, что, весьма вероятно, и стало главной причиной выбора Уорша.
Ожидается, что его председательство станет в целом продолжением курса осторожного оптимизма, характерного для Пауэлла. Несмотря на поддержку экономической повестки Трампа (в том числе и тарифов), Уорш, как человек, глубоко знакомый с институтом ФРС изнутри, скорее всего, будет последовательно отстаивать его независимость и опору на коллегиальное принятие решений.
Если Вам интересно углубленно изучить экономические взгляды Уорша, то крайне рекомендую посмотреть его разговор с Питером Робинсоном в подкасте от Гуверовского института.
Бельман
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👍5🤓5❤2🤔2👌2
Forwarded from Толкователь
Увидел данные, сколько тратили США на оборону конце XIX века – 0,6% ВВП.
И это тоже было одной из причин резкого взлёта Америки в то время. Пока европейцы в прямом смысле сжигали деньги в военных расходах, США могли себе позволить очень низкие налоги для бурного роста бизнеса, для привлечения мигрантов из той самой Европы, обезумевшей в вечных геноцидах, войнах, погромах, пытках, расчеловечивании.
Вот данные по численности американской армии в то время:
«По окончании Гражданской войны, в ноябре 1865 г. федеральные вооруженные силы США за дальнейшей ненадобностью были сокращены на 800 тыс. человек, а в следующем году оставшиеся 234 тыс. солдат сократили ещё на 38,5 тыс. Затем численность армии уменьшилась до 54 тыс..
И в 1869-1870 гг. ввиду экономии средств последовали новые сокращения – до 37 тыс. В 1874 году очередное сокращение бюджета снизило численность войск до 25 тыс. человек, и она оставалась таковой без существенных изменений вплоть до 1898 года».
Для сравнения: во Франции и Германии армии в начале 1880-х были 505 тыс. и 420 тыс. соотв. (против 25 тыс. у США).
Ну и расходы европейцев на оборону:
«В конце XIX века доля от ВВП у Великобритании была 19,5%, в Германии -16,6% ВВП» (напомню – у США в то время 0,6% ВВП).
После ПМВ и вплоть до ВМВ, т.е. все 1920-30-е, доля расходов на оборону в США тоже была в разы ниже, чем в Европе.
И только став гегемоном, Америка смогла себе позволить тратить безумные деньги на оборону – но благодаря ограблению остального мира: те же Китай и Япония вкладывают сотни миллиардов долларов в американский госдолг, из которого финансируется их Министерство войны. Да, де-юре и де-факто Китай сейчас из своих денег финансирует Америку для войны с Китаем.
Позднее Китай пошёл по этому пути в своём догоняющем развитии, когда страна может позволить себе только масло без пушек: до недавнего времени его расходы на ВВП были около 1% ВВП, и только сейчас в Китае подбираются к 2% ВВП. Вместо военки в 1990-2000-е Китай тратил деньги на образование, медицину, науку, инфраструктуру.
И это тоже было одной из причин резкого взлёта Америки в то время. Пока европейцы в прямом смысле сжигали деньги в военных расходах, США могли себе позволить очень низкие налоги для бурного роста бизнеса, для привлечения мигрантов из той самой Европы, обезумевшей в вечных геноцидах, войнах, погромах, пытках, расчеловечивании.
Вот данные по численности американской армии в то время:
«По окончании Гражданской войны, в ноябре 1865 г. федеральные вооруженные силы США за дальнейшей ненадобностью были сокращены на 800 тыс. человек, а в следующем году оставшиеся 234 тыс. солдат сократили ещё на 38,5 тыс. Затем численность армии уменьшилась до 54 тыс..
И в 1869-1870 гг. ввиду экономии средств последовали новые сокращения – до 37 тыс. В 1874 году очередное сокращение бюджета снизило численность войск до 25 тыс. человек, и она оставалась таковой без существенных изменений вплоть до 1898 года».
Для сравнения: во Франции и Германии армии в начале 1880-х были 505 тыс. и 420 тыс. соотв. (против 25 тыс. у США).
Ну и расходы европейцев на оборону:
«В конце XIX века доля от ВВП у Великобритании была 19,5%, в Германии -16,6% ВВП» (напомню – у США в то время 0,6% ВВП).
После ПМВ и вплоть до ВМВ, т.е. все 1920-30-е, доля расходов на оборону в США тоже была в разы ниже, чем в Европе.
И только став гегемоном, Америка смогла себе позволить тратить безумные деньги на оборону – но благодаря ограблению остального мира: те же Китай и Япония вкладывают сотни миллиардов долларов в американский госдолг, из которого финансируется их Министерство войны. Да, де-юре и де-факто Китай сейчас из своих денег финансирует Америку для войны с Китаем.
Позднее Китай пошёл по этому пути в своём догоняющем развитии, когда страна может позволить себе только масло без пушек: до недавнего времени его расходы на ВВП были около 1% ВВП, и только сейчас в Китае подбираются к 2% ВВП. Вместо военки в 1990-2000-е Китай тратил деньги на образование, медицину, науку, инфраструктуру.
👍7👌5
Британский историк Ниал Фергюсон – профессор Гарварда, старший научный сотрудник Оксфорда и Стэнфорда – фигурирует в файлах Эпштейна. Его книги очень популярны в России и Вы, скорее всего, если и не читали их, то наверняка видели.
Фергюсон известен своими неоконсервативными и европоцентристскими взглядами. Он – сторонник свободного рынка, жёсткой внешней политики, критик прогрессивизма и большого государства. Фергюсон считает, что мир нуждается в «доброжелательном» гегемоне (Liberal Empire), который будет насаждать западные нормы и институты (правое государство, либеральную демократию и свободный рынок).
Запускаю новую рубрику: буду искать связи учёных из сферы соц-гум наук с Эпштейном (напоминаю, он дружил с лингвистом и философом левых взглядов Ноамом Хомски). Любопытно, что в файлах Эпштейна также встретились работы экономистов Джеффри Сакса, Дарона Аджемоглу, Джеймса Робинсона и Пола Кругмана.
Бельман
Фергюсон известен своими неоконсервативными и европоцентристскими взглядами. Он – сторонник свободного рынка, жёсткой внешней политики, критик прогрессивизма и большого государства. Фергюсон считает, что мир нуждается в «доброжелательном» гегемоне (Liberal Empire), который будет насаждать западные нормы и институты (правое государство, либеральную демократию и свободный рынок).
Запускаю новую рубрику: буду искать связи учёных из сферы соц-гум наук с Эпштейном (напоминаю, он дружил с лингвистом и философом левых взглядов Ноамом Хомски). Любопытно, что в файлах Эпштейна также встретились работы экономистов Джеффри Сакса, Дарона Аджемоглу, Джеймса Робинсона и Пола Кругмана.
Бельман
😁15👍6😢6🤔4🔥1
Роберт Дарнтон и новые подходы к истории революций.
В январе 2026 года издательством «НЛО» была переведена на русский язык книга «The Revolutionary Temper: Paris, 1748–1789» американского историка Роберта Дарнтона – почётного профессора Принстонского университета, а также профессора и директора Библиотеки Гарвардского университета. Дарнтон – один из ведущих зарубежных историков культуры, чьи работы (например, «Великое кошачье побоище
и другие эпизоды из истории французской культуры») получили мировое признание. «Оптика Дарнтона», основанная на синтезе культурной истории (Буркхардт, Февр), антропологии (Гирц, Тёрнер) и социологии (Дюркгейм, Вебер, Гофман, Тард), позволяет по-новому взглянуть на историю революций.
Большинство историков рассматривало Великую французскую революцию в политико-экономическом контексте. Однако Дарнтон отвергает чисто событийный или структурный подход, отмечая, что революция стала возможной благодаря формированию особого коллективного сознания, выраженного в идеях, символах, образах и эмоциях. По сути, автор развивает концепцию «воображаемых сообществ» британского политолога и историка Бенедикта Андерсона. Для обозначения этого феномена Дарнтон вводит термин «революционный темперамент»:
Не могу не отметить, что от книги Дарнтона можно провести мостик к двум другим важным авторам – Мишелю Фуко (теория дискурса) и Бруно Латуру (акторно-сетевая теория). Так как нформационное общество, даже раннее, — это, по сути, сеть, подобная паутине, в которой самым тесным образом переплетены различные дискурсы (нарративы).
P.S. Я ещё не приобрёл русское издание, поэтому цитаты взял из оригинального.
Источники:
1. Darnton, Robert. The Revolutionary Temper: Paris, 1748-1789. New York: W. W. Norton & Company, 2023.
2. Аксёнов, В. Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918). 3-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2024.
Бельман
В январе 2026 года издательством «НЛО» была переведена на русский язык книга «The Revolutionary Temper: Paris, 1748–1789» американского историка Роберта Дарнтона – почётного профессора Принстонского университета, а также профессора и директора Библиотеки Гарвардского университета. Дарнтон – один из ведущих зарубежных историков культуры, чьи работы (например, «Великое кошачье побоище
и другие эпизоды из истории французской культуры») получили мировое признание. «Оптика Дарнтона», основанная на синтезе культурной истории (Буркхардт, Февр), антропологии (Гирц, Тёрнер) и социологии (Дюркгейм, Вебер, Гофман, Тард), позволяет по-новому взглянуть на историю революций.
Большинство историков рассматривало Великую французскую революцию в политико-экономическом контексте. Однако Дарнтон отвергает чисто событийный или структурный подход, отмечая, что революция стала возможной благодаря формированию особого коллективного сознания, выраженного в идеях, символах, образах и эмоциях. По сути, автор развивает концепцию «воображаемых сообществ» британского политолога и историка Бенедикта Андерсона. Для обозначения этого феномена Дарнтон вводит термин «революционный темперамент»:
Я адаптировал [понятие коллективного сознания] под другим названием — «революционный темперамент» — чтобы охарактеризовать реакцию парижан на события, которые произошли в их жизни с 1748 по 1789 год. Под «темпераментом» я подразумеваю состояние ума, сформированное опытом, подобно «закалке» стали в процессе нагревания и охлаждения [1, p. 11].Дарнтон относит французское общество XVIII века к «раннему информационному обществу», где новости распространялись через множество каналов: устные, рукописные, печатные, визуальные. Например, кафе стали своего рода центрами общественной жизни, где собиралась оппозиция и обсуждалось переустройство Франции. С оценкой Дарнтона нельзя не согласиться:
Мы часто говорим, что живем в информационную эпоху, как будто это что-то новое. Однако каждый период истории — это информационная эпоха, каждый по-своему, и в XVIII веке Париж был насыщен информацией, передаваемой с помощью мультимедийной системы, характерной для того времени и места [1, p. 13].Дарнтон не отрицает значение социально-экономических факторов, но стремится встроить их в более широкий контекст. События – это не только факт, но и отражение глубинных исторических процессов, в том числе культурных:
События не приходят в мир без одежды. Они приходят в одежде: с отношением, предположениями, ценностями, воспоминаниями о прошлом, ожиданиями будущего, надеждами и страхами, а также многими другими эмоциями. Чтобы понять события, необходимо описать сопровождающие их восприятия, поскольку эти два аспекта неразделимы [1, p. 10].Книга Дарнтона важна тем, что предлагает теоретико-методологический каркас для изучения других революций. В советской историографии русские революции рассматривались через призму исторического материализма, но в последние годы появляется всё больше авторов, применяющих новые подходы. Знаковым событием в современной отечественной историографии стал выход фундаментальной монографии В. Б. Аксёнова «Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918)»², выдержавшей уже три издания. Несмотря на критику, Аксёнову удалось рассмотреть частные события в глобальном контексте и, на мой взгляд, успешно.
Не могу не отметить, что от книги Дарнтона можно провести мостик к двум другим важным авторам – Мишелю Фуко (теория дискурса) и Бруно Латуру (акторно-сетевая теория). Так как нформационное общество, даже раннее, — это, по сути, сеть, подобная паутине, в которой самым тесным образом переплетены различные дискурсы (нарративы).
P.S. Я ещё не приобрёл русское издание, поэтому цитаты взял из оригинального.
Источники:
1. Darnton, Robert. The Revolutionary Temper: Paris, 1748-1789. New York: W. W. Norton & Company, 2023.
2. Аксёнов, В. Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918). 3-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2024.
Бельман
🔥14❤5✍3🤓2👎1💩1🤣1👀1
Forwarded from Исторически оправданный метод пожирания сырой земли
Было в России какое-либо масштабное аграрное перенаселение или нет, нужно помнить, что советские официальные экономисты в основном его призвали, хотя и не обязательно в каких-то критических размерах. В этом смысле полезные вещи пишет в "Социальной экономии сельского хозяйства" (1930 год) историк экономики, лауреат сталинской премии П. И. Лященко. Он приводит мнения различных марксистских теоретиков по численности "лишних" крестьян в разных регионах нэповского СССР: отдельно исследований перенаселение в 1923 году Лубны-Герцык оценивал его в 8-10 млн по четырём районам Госплана; экономисты Меркулов и Татарчуков относительно центрально-чернозёмного региона оценивали перенаселение в 1-3.5 млн; один из виднейших официальных экономистов Станислав Струмилин писал о 6.6 млн для всего СССР; Николай Петрович Огановский приводил цифру в 19.9 млн. (Надо такое обратить внимание на его замечание, что перенаселённость в СССР за последние годы, вероятно, только увеличилась, что, впрочем, ожидаемо)
❤6👍3🤔3🤯1