Единственные выборы, за которыми реально будет интересно смотреть

>> Либертарианской партии России исполнилось 18 лет

>> Либертарианская партия России приостановила свою деятельность

"Начнем с утверждения Гегеля о том, что онтологическое отрицание всегда конкретно—оно есть отрицание некоего особенного, а потому и форма такого отрицания в каждом случае является особенной и конкретной, соответствующей природе отрицаемого особенного. Пользуясь приведенными выше гегелевскими примерами, можно сказать, что тьма есть особенная форма отрицания именно света, а не, к примеру, голода или дождя. Однако верно ли, что в истории и политике не может быть абстрактного или пустого отрицания как аннигиляции отрицаемого предмета, которое Гегель считал всего лишь продуктом ограниченного и одностороннего рассудочного мышления? Не говорит ли нам об абстрактном отрицании, к примеру, сам легендарный «Интернационал»: «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем / Мы наш, мы новый мир построим...»? Или то, как понимали свои задачи английские пуритане-революционеры XVII в.: «Вам предстоит исполнить великую работу — создать новое небо и новую землю среди нас»?

От таких явлений абстрактного отрицания в политике легко отмахнуться как от всего лишь идеологического самовозбуждения революционеров, которые, как это обычно бывает, не ведали, что делают и к чему их дела приводят в действительности. В самом деле, трезвый анализ революции показывает, что для понимания ее хода и исхода учет проявляющейся в ней континуальности, линий преемственности между Старым и Новым не менее важен, чем фиксация разрывов между ними. Строго говоря, первая и делает последние возможными — только благодаря континуальности общество может меняться сколько угодно радикально, а не рассыпаться в прах. Эту связь континуальности и разрыва Алексис де Токвиль делает методологическим принципом своего исследования Французской революции: «Французы в 1789 году приложили величайшие усилия, каких никогда не затрачивал ни один народ, чтобы рассечь, так сказать, надвое свою судьбу и проложить пропасть между тем, чем они были до сих пор и чем хотели стать отныне. <...> Я всегда полагал, что в таком необыкновенном предприятии они преуспели гораздо меньше, чем казалось со стороны и чем они сами думали вначале... От старого порядка они безотчетно сохранили большую часть чувств, привычек и самих идей, с помощью которых осуществили революцию, разрушившую его, и они невольно воспользовались его обломками для построения здания нового общества...» Похоже, Гегель прав: онтологическое отрицание может быть только конкретным—даже самые радикальные революционные формы его проявления отрицают только нечто особенное (некоторые специфические институты, нормы, идеи и т.д.), а не весь «старый мир» вообще, даже если сами революционеры в своем революционном возбуждении думают иначе.

Однако, анализируя недавние стихийные бунты в ведущих странах Запада (непосредственно — беспорядки в Лондоне и других английских городах в 2011 г., но эта же аналитическая модель применима к французской La guerre des banlieues 2005 г., событиям в Швеции в 2013 г. и т.д.), Жижек характеризует их в понятиях «„иррациональных“ вспышек разрушительного насилия» и именно гегелевской «абстрактной негативности». Значит, пусть в таких трагико-гротескных формах, как «бессмысленные и беспощадные» бунты современной западной (в основном в указанных выше случаях — мигрантской) молодежи, абстрактное отрицание в политике возможно?

Что именно отрицалось лондонскими и иными подобными бунтами, если под «отрицанием», конечно, не иметь в виду сожженные автомобили, разбитые витрины, выломанную брусчатку и т. п.? Известно, что бунты закончились ничем. Не в том смысле, что они потерпели поражение, как терпят поражения революции, способные менять мир самим фактом того, что они были, заставляя торжествующую контрреволюцию под страхом перед ними реализовывать хотя бы часть революционных требований (хорошим примером тому служит европейская революция 1848 г.). Нет, недавние бунты просто «рассосались», не подвергнув отрицанию ничего. В применении к политике абстрактное отрицание может означать только одно — не-отрицание чего-либо (кроме благоустроенной городской среды)".

🥬 Борис Капустин. Сброд и Гегель. Против Славоя Жижека.

"Всякое движение есть диалектический процесс, живое противоречие, а так как нет ни одного явления природы, при объяснении которого нам не пришлось бы в последнем счете апеллировать к движению, то надо согласиться с Гегелем, который говорил, что диалектика есть душа всякого научного познания. И это относится не только к познанию природы. Что означает, например, старый афоризм: summum jus summa injuria (высшее право — высшее бесправие)? То ли, что справедливее всего мы поступаем тогда, когда, отдавши дань праву, мы в то же время отдадим должное и бесправию? Нет, так рассуждает только «пошлый опыт, ум глупцов». Этот афоризм означает, что всякое отвлеченное право, дойдя до своего логического конца, превращается в бесправие, т. е. в свою собственную противоположность. «Венецианский купец» Шекспира служит этому блестящей иллюстрацией. Взгляните теперь на экономические явления. Каков логический конец «свободного соперничества»? Каждый предприниматель стремится побить своих соперников, остаться единоличным хозяином рынка. И, конечно, нередки случаи, когда какому-нибудь Ротшильду или Вандербильту удается счастливо осуществить это стремление. Но это показывает, что свободное соперничество ведет к монополии, то есть к отрицанию соперничества, т.е. к своей собственной противоположности. Или посмотрите, к чему ведет прославленный нашей народнической литературою так называемый трудовой принцип собственности. Мне принадлежит только то, что создано моим трудом. Это как нельзя более справедливо. И не менее справедливо то, что я употребляю созданную мною вещь по своему свободному усмотрению: я пользуюсь ею сам или меняю ее на другую вещь, почему-либо для меня желательную. Столь же справедливо, наконец, и то, что я пользуюсь вымененною мною вещью опять-таки по своему свободному усмотрению,— как мне приятнее, лучше, выгоднее. Положим теперь, что я продал продукт моего собственного труда за деньги, а деньги употребил на наем работника, т. е. купил чужую рабочую силу. Воспользовавшись этой чужой силой, я оказываюсь владельцем стоимости, которая значительно выше стоимости, израсходованной мною на ее покупку. Это с одной стороны, очень справедливо, так как ведь уже признано, что я могу пользоваться вымененною вещью, как мне лучше и выгоднее, а с другой стороны, это очень несправедливо, потому что я эксплуатирую чужой труд и тем отрицаю тот принцип, который лежал в основе моего понятия о справедливости. Собственность, приобретенная моим личным трудом, родит мне собственность, созданную трудом другого. Summum jus summa injuria (высшее право — высшее бесправие). И такая injuria самою силой вещей порождается в хозяйстве чуть ли не каждого зажиточного кустаря, чуть не каждого исправного сельского домохозяина.

Таким образом, каждое явление действием тех самых сил, которые обусловливают его существование, рано или поздно, но неизбежно, превращается в свою собственную противоположность."

🪞Г.В.Плеханов. К вопросу о развитии Монистического взгляда на историю