Чтобы далеко не уходить от эпохи Дома правительства, решил послушать Котлован Андрея Платонова 1930 г. (Всегда думал, что я его читал в школе, но теперь слушаю, и в упор не могу вспомнить ни строчки) Так вот, Андрея Платонова так же можно зачислить в предтечи модернистских теорий нации, только он рождение нации из духа из условий буржуазной эпохи сформулировал своим чудесным художественным языком:

Сафронов, заметив пассивное молчание, стал действовать вместо радио:
— Поставим вопрос: откуда взялся русский народ? И ответим: из буржуазной мелочи! Он бы и еще откуда-нибудь родился, да больше места не было. А потому мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтоб с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм!

Мало того, здесь уже предрекается рождение социалистических наций из буржуазных (но всё это, конечно, обычные, но хорошо забытые положения большевистской риторики 1920-х).

Ещё когда читал недавно Лескова, подумал, как близки они с Платоновым в части отношения с языком, и как тяжело, должно быть, переводить их обоих на иностранные языки.

Время обеденное, немного кулинарного культурного диссонанса

(Пост посвящается антропологу Сергею Абашину, благодаря постам которого я теперь знаю, чем отличается ташкентский плов от самаркандского, бухарского, ферганского и т.д. Правда, сегодня мне эти знания не помогли, потому что по всем признакам это самаркандский, а назывался ташкентский 🙈)

Занятная карикатура из журнала "Свободный смех" начала XX века, направленная, естественно, против автономии и самоуправления. Как в любой страшилке, осколки, на которые распадётся империя, выбраны достаточно произвольно, но всё-таки это интересный случай ментальной карты имперского пространства того времени. Скажем, Петербургская губерния подозревалась в желании стать единым пространством с Финляндией, русские губернии ничуть не уступают инородческим в сепаратизме, ещё свежа память о кочевническом прошлом степных регионов (сейчас почти нет), ну и особенно хорошо обозначение Пскова и Новгорода вечевыми колоколами, отличный это всё-таки бренд!)

#ялюблюкарты@AnthropoLOGS

Древневосточные мемы на нашем канале

Марк Блок — историк, один из основателей школы Анналов, и к тому же участник Сопротивления в годы германской оккупации Франции, казнённый гестапо — удостоился места в Пантеоне, вместе со своей женой.

Посмотрел, что в Пантеоне захоронено чуть больше 80 человек, чуть больше половины из которых, конечно, политики и военные, но всё-таки значительную долю занимают и философы, художники, писатели и т.д. То, что в такой узкий круг национальных героев принят историк, который не участвовал в формировании "национального исторического мифа", а, наоборот, создавал альтернативные жанры исторического исследования — показывает удивительную зрелость французского гражданского общества. А всего это уже четвёртый историк (некоторые предыдущие были по совместительству и политиками), перенесённый в главную французскую усыпальницу.

Vive la France, vive Marc Bloch!

Вот уж чего не ожидал найди у Андрея Платонова в Чевенгуре, так это упоминание известной практики хождения "в кусочки", которая была подробно описана у Энгельгардта в Письмах из деревни:

Озимые и взаправду не удались: они подмерзли еще с осени, а весной окончательно задохнулись под полевою наледью. Яровые то пугали, то радовали, но кое-как дозрели, подарив по десяти пудов с десятины. Старшему сыну Прохора Абрамовича было лет одиннадцать и почти столько же приемышу: кто-то один должен идти побираться, чтобы носить семье помощь хлебными сухарями. Прохор Абрамович молчал: своего послать жалко, а сироту – стыдно.
– Что ж ты молчишь-то сидишь? – озлобилась Мавра Фетисовна. – Агапка семилетнего отправила, Мишка Дувакин девчонку снарядил, а ты все сидишь, идол беззаботный! Пшена-то до рождества не хватит, а хлеба со Спаса не видим!..

Здесь, правда, в кусочки посылают детей, видимо, потому что отец семейства имеет возможность зарабатывать иначе — отходничеством, а у Энгельгардта ходить в люди мог и сам хозяин.

Интересно

Thus, what distinguishes ethnography or social and cultural
anthropology from other disciplines is not the set of methodologies or
the investigation of other cultures as such, but the capacity to reflect on social categorisations, relationships and power structures based on the experience of being puzzled and perplexed. If this is achieved, it becomes possible to question categories of gender and religion, for example, and, furthermore, to think about religion (especially Islam) and gender (especially women) together rather than as contradictory aspects.

Таким образом, этнографию или социальную и культурную антропологию от других дисциплин отличает не методология или сам факт исследования иных культур, но способность размышлять о социальных категориях, отношениях и структурах власти, основываясь на собственном опыте озадаченности или растерянности. Если это получается сделать, то сразу можно, например, подвергнуть сомнению категории гендера и религии или помыслить религию (в частности, ислам) и гендер (в частности, женщин) как смежные, а не как противоречащие друг другу явления.

Shopping with Allah. Muslim pilgrimage, gender and consumption in a globalised world
Viola Thimm

Платонов и разгром раннесоветской культуры

Читая Андрея Платонова, ещё ярче представляю, как в 1930-х через колено была переломлена культура, расцветшая за первые полтора десятилетия советской власти. Кто-то умирал сам, вешался, стрелялся, кто-то был репрессирован, кого-то партийные жернова перемалывали вместе с костями на протяжении долгого времени, пока не оставалось ничего от прежнего человека (как Платонова). Мы спорим часто с коллегами, были ли события начала 1930-х в этнографии погромом, разгромом или нокдауном, как это афористически назвал когда-то Юрий Слёзкин, или началом нового времени создания новых институтов, новых школ. Этот спор характерен не только для этнографии — погром был повсеместным, и повсеместно советская власть строила на пепелище что-то, что считала нужным исходя из собственных соображений о нужности.

Судьба Андрея Платонова — один из немногих случаев, когда раннесоветскому писателю удалось пройти все этапы "выковывания нового советского писателя", по пути он не покончил с собой, не был расстрелял, и закономерно показал везде случившийся результат — он перестал быть настоящим писателем, возможно — одним из лучших русских писателей XX века.

Очень часто мы не различаем оттенки и степени явлений. Когда я пишу, что этнография в СССР полностью зависела от государства, мне возражают "что и на Западе антропология была служанкой колониализма". На сетования, что советских писателей партия направляла на нужные ей темы, ответят, что везде писатели подвержены конъюнктуре, либо прямого заказа, либо читательского рынка. Но одно ли это тоже, одинаковые ли это степени вмешательства в науку или художественный процесс? Следуя конъюнктуре, человек стремиться направить свой талант на свежие темы, которые волнуют общество, чтобы быть услышанным, чтобы вступить в диалог. Следуя директиве таланту чаще всего приходиться выполнять такой разворот, что он ломается от такого изгиба, и больше ничего путного написать не может. Платонов, звезда которого взошла в 1920-е, пытался говорить с новым советским обществом, считая и партию его частью. Два его величайших текста — Чевенгур (1928) и Котлован (1930) — были вполне конъюнктурными, но недостаточно директивными, они уже не вписывались в новую советскую литературу, не смогли дойти до читателя. Он честно пытался измениться, но не смог, хотя послушно участвовал в сборнике о Беломорканале и выпуске Литературной газеты, где клеймили врагов народа. Некоторое слабое возрождение Платонова вызвало воодушевление ВОВ, но после он вновь вошёл не в ту дверь и оказался неугоден, до конца жизни жизни занимался литобработкой.

Это судьба сломленной культуры, на место которой пришли писатели совсем другого масштаба, советский граф Толстой, Фадеев и другие. Я сам тут хвалил роман "Жизнь и судьба" Василия Гроссмана, но каким простым и избыточным кажется он по сравнению с любым Андреем Платоновым рубежа 1920-30-х? А ведь написан на 30 лет позже. Увы, в споре о значении "великого перелома" вынужден остаться на позиции, что директивная советская культура, которую установил Сталин в 1930-е, как и директивная советская наука, оказались бледной тенью советских культуры и науки 1920-х, несмотря на улучшение финансирования, господдержку и всё прочеее, "новый человек" не превзошёл прежнего, и как будто сразу был рождён человеком весьма престарелым, так и ковылял ни шатко ни валко до Оттепели...

Будем обсуждать новый перевод классической книги Салинза, приходите!

2 июля в четверг в 19:00 дискуссия «Мрачная» экономика общества изобилия» о новой книге Маршалла Салинза. Делаем совместно с Ad Marginem

→ зарегистрироваться

Что будет
Встреча антропологов по случаю нового издания важнейшей книги в истории антропологии — «Экономики каменного века» Маршалла Салинза. Разговор пойдёт о спекуляциях и спорах вокруг «Общества изобилия», влиянии Салинза на современных исследователей и при чем здесь Париж 1968-го. Вместе участники встречи ответят на вопрос, зачем именно сейчас понадобился новый перевод этой важной антропологической книги.

О чём книга
Работа рассматривает хозяйственную деятельность как культурный феномен и пересматривает привычные представления об охотниках и собирателях, натуральном хозяйстве и бедности. Главная тема — «первоначальное общество изобилия», идея о том, что первобытные люди могли жить иначе, чем предполагает современная экономическая логика.

Кто будет
• Николай Ссорин-Чайков — антрополог, НИУ ВШЭ СПб

• Григорий Винокуров — научный редактор книги, автор послесловия, магистрант факультета антропологии ЕУСПБ и департамента истории НИУ ВШЭ СПб, автор телеграм-канала «Иней на цветущей ежевике» 

• Дмитрий Верховцев — независимый исследователь, автор телеграм-канала AnthropoLOGs
 
→ Вход свободный, но нужно зарегистрироваться: filosofskiy-knizhny-dal.timepad.ru/event/4052811/