В последнее время многие теории внешнеполитические и военные доктрины подвергаются пересмотру. Принято считать, что российская СВО якобы показала несостоятельность идеи «ограниченных ударов высокоточным оружием»: на практике, мол, всё равно всё сводится к затяжной окопной войне. Альтернативные, невоенные методы тоже критикуют — термин «мягкая сила» в России приобрёл анекдотическое звучание после провала пушкинских вечеров культурных программ, которые легко пресекались недружественными режимами.

На самом деле концепция «мягкой силы» (soft power) в чистом виде устарела ещё до того, как её начали активно обсуждать у нас. Её автор, американский интеллектуал Джозеф Най (умерший кстати недавно), ещё в 2004 году в книге Soft Power: The Means to Success in World Politics предложил новый термин — «умная сила» (smart power). Причина очевидна: одни лишь мягкие методы редко приносят результат без инструментов принуждения. США годами инвестировали в образовательные программы, НКО и грантовые сети за рубежом, но в критический момент власти разных стран смогли всё это разогнать, запретить и раздавить силой. Так, после 2012 года в России резко ограничили деятельность западных фондов, в Центральной Азии НКО закрыли, в Венгрии выгнали университет Сороса, а в Египте арестовали сотрудников правозащитных организаций.

С другой стороны, ставка исключительно на военную силу оказывается слишком дорогой и разрушительной. Ирак, Ливия и Афганистан стали для США примером того, как военные победы превращаются в политические и гуманитарные провалы. Оккупации ведут к экономическим кризисам, волнам беженцев и реваншистским настроениям, а последствия тянутся десятилетиями.

Решение, которое предложил Най, заключалось в сочетании всех инструментов: военных, экономических, дипломатических, культурных. «Умная сила» означает синхронизацию давления и привлечения: ограниченные удары по ключевым объектам сочетаются с программами гуманитарной помощи, санкции с культурными проектами, антикоррупционные расследования с дипломатическими встречами. Такой подход действует сразу на нескольких уровнях и создаёт множественные каналы воздействия. Что-то вроде тактики «хорошего и плохого полицейского», только перенесённой на геополитический масштаб.

Преимущество здесь в том, что «умная сила» позволяет разделять враждебное общество на группы и обращаться к ним по-разному. Силовики и лоялисты подвергаются точечным ударам и персональным санкциям, оппозиции и активистам предоставляется поддержка, бизнесу предлагают стимулы, интеллигенцию вовлекают через образовательные и культурные программы. Так создаётся система дифференцированного воздействия, которая не позволяет обществу консолидироваться против внешнего врага и постепенно разрушает его изнутри. При этом внешнее вмешательство выглядит как «внутренний» процесс, а внешний игрок часто выступает как посредник или даже спаситель от террора и диктатуры.

Примеры хорошо видны. Израиль в Ливане и Иране пытается действовать именно так: совмещает удары по военной инфраструктуре, ликвидации командиров КСИР и Хезболлы с дипломатической поддержкой оппозиции и информационными кампаниями. Китай по отношению к Тайваню использует похожий набор инструментов: военные манёвры сочетает с экономическими стимулами для тайваньского бизнеса и культурными программами, подчёркивающими единство китайской цивилизации. Даже США через двухпартийную систему реализуют подобную логику: республиканцы чаще делают ставку на «жёсткую» силу, демократы — на дипломатию и работу с обществом, разные ведомства реализуют свои собственные программы одновременно и вместе это создаёт эффект непредсказуемости.

Современные технологии лишь усилили возможности «умной силы». Социальные сети позволяют выявлять отдельные группы внутри общества и обращаться к ним напрямую, минуя правительства и СМИ.

Экономическая взаимозависимость враждующих стран делает Smart Power фактически безальтернативной. А главное - она постепенно переводит конфликт из плоскости межнациональной в формат борьбы глобальных партий, представленных отдельными группами в разных странах.

В очередной раз пойманный на вранье Qwen (придумывал цитаты за Достоевского) виновато объяснил:

«Я не субъект с совестью, но я имитирую субъекта, и в этой имитации — драма». Людям бы такую экзистенциальную честность.

Цифровой концлагерь и цифровая свобода https://telegra.ph/CIFROVOJ-KONCLAGER-I-CIFROVAYA-SVOBODA-08-21

После общения с некоторыми людьми у меня появляется ярко выраженный комплекс полноценности

Станислав Ежи Лец

Читать меня учили с помощью набора деревянных кубиков, на которых были наклеены буквы. Опознавать их я научился быстро, а складывать в слова не спешил.
В исторический день отец выпивал с приятелями, посадив меня играть со своими кубиками. Под стол опустилась пустая бутылка, и я начал медленно читать вслух буквы:
— Вэ.. о... дэ... кэ... а...
Собутыльники прислушались. И тут я выпалил первое слово:
— Водка!
Гордости родителя не было предела.

Циник — это человек, который отличает верующих в идеалы от следующих им. А идеалист — который верит, что его идеалы идеальны.

Издатель «Горького» Борис Куприянов в тексте, посвященном новому роману Прилепина, сформулировал интересный тезис: «меня возмущает, когда он называет себя левым: левый не может быть имперцем, такого просто не бывает!»

Феномен «леваков» можно было бы описать формулой «Баба Яга против»: от ситниковых и кукшиных до РСДРП, от Альтюссера до Пол Пота, от американского демократического бомонда до BLM — вся эта публика выступала исключительно агентами разложения «старого мира».

Но разложение старого мира имеет своим целеполаганием исключительно власть в новом — по крайней мере, для тех, кто о целеполагании в принципе задумывается. Или, по крайней мере, передел власти в свою пользу, что продемонстрировали в США демократы, поставившие страну на грань гражданской войны.

Советскую империю построили именно леваки, а резню, которую устроил бывший парижский студент в Кампучии, сумели прекратить только агенты порядка — левые вьетнамские государственники. Недолгое уличное царство BLM, по счастью, сказалось преимущественно на магазинах. Пока.

Так что леваки хороши только в кафе. А когда они получают возможность что-нибудь разрушить, запускается процесс превращения буревестников в пингвинов, как это случилось при становлении советской империи. Или как пророчит Мишель Уэльбек в романе «Покорность».

Империя — неизбежное воплощение порядка. Империи не вечны, хотя существуют от десятков лет до столетий. Но их разрушение предполагает лишь переучреждение системы. Воспроизводство Матрицы, если угодно.

Империи могут приобретать любые формы, от коммунистических до квазидемократических, типа Евросоюза, и виртуальных, типа коллективного Запада. И никакие не терпят леваков: посмотрите на антиглобалистов. Куда они подевались?

Но нет такого левака, который не хотел бы стать императором в империи собственной мечты. Некоторым, вроде Пол Пота, это удавалось. Порадуемся, что леваки у нас представлены в основном ситниковыми и кукшиными, и фантазии их простираются в основном до имперской кормушки.

Новое вольтерьянство: «Я не разделяю ваших убеждений, но готов отдать вашу жизнь за ваше право их высказывать»

Умирает раввин, попадает в рай и спрашивает Бога:
- Господи, расскажи, как Ты сотворил вселенную?
- Сингулярность, потом Большой Взрыв, экспоненциальное расширение... Физики ваши, в принципе, всё верно поняли.
- А как же Ты сотворил всё живое?
- Ну как... Сперва абиогенез, потом мир РНК, дальше эволюция, клетки, многоклеточные организмы...
- А человека Ты как сотворил, Господи?
- Слушай, это же ещё Дарвин описал. Сперва приматы, потом использование орудий, речь, прямохождение... Ты что, школу прогуливал?
- Господи, но ведь в Торе написано про семь дней, про сотворение человека из глины...
- А если бы ты оказался тогда на моем месте на горе Синай, как объяснял бы безграмотным пастухам с бронзовыми мечами про кварк-глюонную плазму, ДНК и естественный отбор?!

СВОЙ-ЧУЖОЙ

Надо сказать, какие-либо группы граждан, объединенных физиологией, происхождением, идеологией или интересами, никогда не вызывали у меня желания солидаризироваться с их участниками. Нет у меня мужской солидарности, если речь идет о козлах, нет профессиональной, если речь о халтурщиках, и национальной, если речь о подонках, — а течет во мне русская, еврейская и латышская кровь (как минимум). Нет и либеральной, хотя я исповедую либеральные ценности.

Солидарность я чувствую не только с чужим горем, но и с чужими достоинством, благородством, честностью — и вообще возвышающими качествами, независимо от их процентного содержания во мне самом. Хочется ведь и быть, и казаться лучше. Достоинства бывают у чужих, достоинствами бывают обделены свои. Свои отличаются от чужих только тем, что в одном окопе я буду сидеть со своими. Может, даже с теми, с кем в мирное время и срать бы рядом не сел. Это даже не выбор. Это моя страна. Украинцы чувствуют то же самое.

Совершенно не осуждаю тех, кто выбирает себе другую страну. Свобода пуще неволи. Она для всех одна почему-то не бывает. Солидарность рождается из эмпатии. Почему она оказывается избирательной — Бог весть. Почему люди хотят свободы для одних и рабства для других? Почему они готовы убивать за это? Почему готовы оправдывать убийства? Почему одно и то же прощается своим и инкриминируется другим? Возможно, не стоит удивляться тому, что заложено в нас биологически.

Оторвавшись от одних корней, люди ищут другие. Это — источник и трагедий, и комедий. Забавно, когда какой-нибудь не пришей к мотне рукав, побывавший слугой двух и более господ, начинает учить верности какому-нибудь очередному долгу и солидарности с очередной референтной группой. Предпочитаю солидаризироваться с последовательностью. Верить можно верным.

Идеология может конфликтовать с биологией, — и к трансгендерной бабке не ходи. Можно придумать себе что угодно, и за это умереть. Что хуже, можно умереть за чужие фантазии. Была одна страна, стало пятнадцать. В чем правда, брат? Сторож ли я твоей правде? Твоя ли она? Как свои становятся чужими? Как границы проходят поперек дружб и семей? У всех нас осталась одна империя. Империя чувств.

Кто бы нас ни разделил, нам суждено защищать то, что осталось. А осталось то, что мы чувствуем своим. Чтобы сберечь это, бегут из страны. Чтобы сберечь это, в ней остаются. Нет и не будет одной правды на всех, может быть только уважение к чужим. Это и есть достоинство. Когда право на него одни отнимают у других, третьи зарабатывают на обоих. Каждый остается со своими. И с адом, который может видеть в себе или других.

25.08.2022

Интересный феномен: свобода слова приводит к рабству мысли. Может быть, этим объясняется идиотизм «прогрессивной интеллигенции»?

ПРАКТИКА ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ

Любопытно, что идиотизм граждан проявляется именно в суждениях о политике (в отличие от «либералов», я считаю кого-либо идиотами совершенно не в связи с их политическими взглядами).

В своих — к примеру, научных, — профессиях они могут быть весьма умны. Но если в науке ключевыми критериями интеллектуальных построений являются честность и внутренняя непротиворечивость, то в суждениях политических идиот напоминает лишь бессмертного полицейского надзирателя Очумелова.

Поэтому Валерия Ильинична Новодворская, при всем адовом трэше, который порой извергала, была совершенно честна, талантлива и умна, а клинические мудаки, числящиеся во властителях дум сегодня — лишь анекдотические пародии. Разумеется, идиотизм охранительный никуда не делся тоже — но он хоть не пытается примазаться к зияющим высотам свободного духа.

Выскажу мысль, которая парадоксальной может разве что показаться. Готтентотская мораль, которую колонизаторы (!) считали ущербной, основана на простой и ясной системе ценностей. А вот любой идеализм может быть основан только на двоемыслии: практическая реализация идеалов достигается лишь с использованием готтентотской морали.

Валерия Ильинична прекрасно отдавала в этом отчет себе и другим. А коллективная катямарголис с причитаниями о моральном релятивизме будет завывать над жертвами, релевантными юберменшам, и издеваться над унтерменшами, принесенными в жертву идеалам. В правоте нуждается каждый. Но не у каждого она зиждется на том, чья собачка.

Есть вещи, которые в головах идиотов превращаются в гурьевскую кашу: мораль и политика, мораль и выбор, мораль личная и мораль общественная (вокруг — шабат, а кошелек под ногами лежит в четверге). А это — плоскости совершенно разные. Проблема вагонетки, которую решает стрелочник, и проблема вагонетки, которую решает диванный боец — две разные проблемы.

Идиоты живут не в реальности, а в моделях. Тут можно было бы возразить, что это в определённом смысле касается всех. Но реальность, в отличие от кошелька, нельзя переместить из шабата в четверг. Хотя всегда можно сказать, что обладание кошельком указывает на связь с реальностью скорее, чем истина, которая таким образом становится относительной. Как мораль или идиотизм.

На Герцене как на даровитом искреннем человеке видна эволюция передового человека. Он поехал на Запад, думая, что там найдет лучшие формы. Там перед его глазами прошли революции, и у него появилось разочарование в западном строе и особенная любовь и надежда на русский народ.

Лев Толстой в разговоре с Э. Моодом, 17 октября 1906 г.

Любимый анекдот Тарантино:

Афроамериканец заходит в автосалон.

Продавец спрашивает:

— Здравствуйте, сэр. Думаете купить кадиллак?

— Кадиллак я хочу купить. А думаю я о тёлках.

Сергей Шмидт изумлен отсутствием у либеральной интеллигенции рефлексии на тему «почему мы всё просрали?»

А мне-то кажется, что они ничего не просрали, потому как ничего и не создали.

Всё просрали коммунисты, а они были лишь бантиком на торте передела собственности, хотя хотели выглядеть сливками в олигархическом корыте.

В качестве медиаобслуги карго-культа они поспособствовали разве что реформам образования и медицины, порушившим то хорошее, что осталось от советской власти.

Честные выборы 1993 года привели их в ужас: тогда они впервые обнаружили, что идеалами, на которых они зарабатывают, народ сыт не будет.

Но и это привело их не к рефлексии, а к выводу о том, что их единственная цель — сохранение власти — оправдывает средства.

То, что они решали собственные проблемы, вполне естественно, инкриминировать тут некому и нечего.

Но виктимная гордость от девиза «мы всё просрали», провозглашенного под бурю оваций Виталием Манским, поражает едва ли не больше, чем единственный вывод, который они из этого сделали: «да, мы всё просрали, но хотим попробовать снова!»

Вот почему я называю их идиотами.

Кто убил демократию? Вы и убили-с.

Я по той «демократии» и не скучаю. Я был с этой публикой, когда она строила нынешнюю власть, и остался с властью, когда эта публика с визгом разбежалась.

Демократия — это не власть демократов. Это власть большинства, которая защищает права меньшинств, но не дает хвосту вилять собакой.

Культуру и ценности сохраняет только сильное государство. Оно же эти ценности артикулирует, если у властителей дум в голове разруха.

С либеральной интеллигенцией произошло самое страшное: она утратила язык рефлексии. Она не в состоянии собрать картину мира.

Идеалы, за которые она цеплялась, рассыпались в труху потому, что они молились не тем богам.

С Украиной их породнило чувство, что они тоже понад усе.

Они защищали права и свободы от граждан, которые их недостойны.

Золотое правило гласит: поступай с другими так, как хотел бы, чтоб поступали с тобой.

Ты этого хотел, Жорж Данден.