Пятый прокуратор

Наверное, Всевышнему так было угодно, чтобы я не раз смог побывать в этой далёкой и удивительной стране. Объездил её вдоль и поперёк. Конечно же, побывал в храме Гроба Господня и даже заходил в ту самую кувуклию, из которой снисходит к людям благодатный огонь. А вот о небольшом городке с красивым именем Кейсария известно, в общем-то, совсем немного. Здесь удивительным образом переплелись современные дома, построенные в стиле хай-тек, и уникальные древние останки, а исторические реликвии и археологические экспонаты лежат прямо под открытым небом и попадаются вам буквально на каждом шагу. В начале нашей эры не древний Иерусалим, а именно Кейсария считалась столицей вечно чем-то недовольной и взрывоопасной римской провинции Иудеи1, с населением более полумиллиона человек.

Зачем король Эдуард VIII хотел бомбить свою страну

В 1936 году британский монарх Эдуард VIII был вынужден отречься от престола, пробыв на троне чуть более десяти месяцев. После этого он принял титул герцога Виндзорского. Причиной отречения стало его желание вступить в брак. Британские власти не одобрили этот союз, поскольку избранницей принца была Уоллис Симпсон, американка, уже имевшая опыт развода. Однако нас интересует не столько его личная жизнь, сколько другие аспекты его биографии...

Общеизвестны были симпатии Эдуарда к нацистской идеологии, но истинный масштаб его связей с этим движением долгое время оставался загадкой, поскольку архивы британской короны долгие годы оставались под грифом секретности. Многие годы в этих архивах хранилась за семью печатями переписка членов британской королевской семьи с их немецкими родственниками, датированная периодом, предшествовавшим Второй мировой войне. Естественно, такая таинственность порождала множество конспирологических теорий. Тем не менее за последнее десятилетие профессор Карина Урбах, ведущий научный сотрудник Института исторического исследования Лондонского университета, проанализировав материалы из примерно 30 международных открытых архивов, смогла собрать ряд компрометирующих доказательств. Свои выводы она представила в книге «Посредники Гитлера», опубликованной в 2015 году. Разведывательные отчеты, а также документы, обнаруженные в архивах Германии, Испании и СССР, указывают на то, что связи британской королевской семьи с нацистской Германией были значительно более тесными, чем принято считать. Одним из ключевых деятелей в этой англо-германской сети был Карл Эдуард, герцог Кобургский (1884—1954), чье полное имя — Леопольд Чарльз Эдвард Джордж Альберт.

Будучи внуком королевы Виктории, принц Кобургский был изначально обречен на жизнь, полную привилегий, но лишенную ярких событий. Однако участие в Первой мировой войне (она же Империалистическая война) кардинально изменило его мировоззрение. После поражения Германии в ней он примкнул к радикальным правым движениям. В 1920-х годах он установил связи с немецкой подпольной группой, проводившей террористические акции с целью свержения законно избранного правительства Веймарской республики. Участники этой организации были причастны к ряду политических убийств на протяжении 1920-х годов. Хотя сам Кобургский не совершал убийств, он оказывал финансовую поддержку этим преступлениям.
После неудавшегося путча Гитлера в 1923 году Кобург предоставил убежище преследуемым сторонникам Гитлера в своих замках. Гитлер, помня об этой значительной услуге, впоследствии присвоил герцогу звание группенфюрера СА (Штурмовые отряды), а также стал обергруппенфюрером НСКК (Национал-социалистический механизированный корпус). Однако помимо этого ему требовались и более скрытные каналы коммуникации. В 1933 году фюрер столкнулся с недостатком международных связей и не доверял существующему министерству иностранных дел Константину фон Нейрату, т.к. тот был консерватором и не состоял в НСДАП.
В связи с этим он стал привлекать представителей немецкой аристократии для выполнения секретных поручений в Англию, Италию, Венгрию и Швецию. Кобургский герцог оказался особенно ценным сотрудником в Лондоне в период с 1935 по 1939 гг. Его принятие в британском обществе было во многом заслугой его сестры, принцессы Алисы, графини Атлонской, которая неустанно работала над его интеграцией.

Цифровая свалка: как Сеть теряет человека

Всё чаще можно услышать странную фразу: «Интернет умирает». На первый взгляд — нелепость. Интернет никуда не исчез: сайты открываются, ролики крутятся, ленты обновляются, мессенджеры пищат, поисковики отвечают, нейросети сочиняют, спорят и даже делают вид, что думают. Никогда ещё Сеть не была столь огромной, шумной и технически могущественной. Но — именно в том и кроется парадокс. Когда специалисты говорят о «гибели», они имеют в виду не выключение серверов и не исчезновение кабелей со дна океана...

Дыра ниже ватерлинии, или Круговорот лавэ в природе

Второе слово подзаголовка справочники хоть и помечают «криминальный жаргон», но признают совершенно уникальную для блатной фени этимологию: Лавэ — от английского love, любовь (понятно — к деньгам).
Реже намекают на какой-то древне-цыганский корень. Сей очерк: именно о коррупции, криминальной фазе мирового круговорота денег. Без бандитской экзотики, внимание только к истории и персонам ответственным за другое слово: «Круговорот»...
Из тысяч уголовных дел выберем наиболее крупные по массе реально конфискованного. Вывезенное из гаражей, вилл, снятое с банковских счетов, предъявленное народу (надеюсь, показанное по ТВ совпадает с реально конфискованным). Вроде случая Александра Хорошавина, губернатора, «отжавшего» Сахалин: реально был изъят, предъявлен телезрителям миллиард рублей. Превысившие рекорд Хорошавина будут перечислены, позже. А чтобы понять глубинную природу «Круговорота лавэ», необходимо от скандальных репортажей, денежных пачек, вывозимых КАМАЗами, перейти внезапно к… «Великой Французской буржуазной революции». 
Общие её причины известны: «кризис феодализма, абсолютизма». От сухих абстракций обычно сразу шагают к пикантному: королева Мария-Антуанетта была замешана в громком «Деле о краденных бриллиантах». И она же дала своему народу самый знаменитый в истории, но, похоже, неудачный кулинарный совет: «Нет хлеба? Переходите на пирожные». Строгая цепочка фактов. Короля Людовика 16 свергли Генеральные штаты, созванные в 1789 году королем же. Но отчего он созвал их? Впервые с 1614 года? Историки, учебники: «Крайняя нужда в деньгах ввиду участия Франции в борьбе американских колоний с Англией вынудила короля созвать Генеральные штаты». 
Но продолжим ту цепочку. Вдумаемся. «Участием Франции» была «прокси-война»: помогли американцам оружием, волонтерами. А предшественник, Людовик 15, десятилетия вел с Англией, от Индии до Канады: — настоящие войны с огромными флотами, армиями, в том числе тяжелейшую Семилетнюю войну, называемую «Нулевая Мировая». А «король-солнце» Людовик 14 всё долгое царствование воевал со всей Европой (почти). И как-то обходились, а Людовик 16 — вдруг разорился на одной «прокси-войне»? 
Историки, приближаясь к «финансовому кризису 1780-х», вспоминают министра финансов Франции Жака Неккера. Его назначали, снимали, называли «финансовый гений»: «Неккер, избегая недовольства народа, вёл войну, не повышая налогов, только за счёт займов». Что нового, относительно времен предыдущих «Людовиков минус 1,2,3»? Министр Неккер — швейцарец? Не фатально. Главное: «…при нем кредиторами стали не французские, а швейцарские и голландские банкиры». Два века Людовики обращались к банкирам-откупщикам. Те давали деньги вперед, под будущие госдоходы, но с большим дисконтом и злоупотреблениями. Короли брали («война, срочность»!), но порой… конфисковывали состояния кредиторов, обнуляли госдолги. Это Людовик 14 и назвал «отжатие губок» (pressurage éponges): «Я даю им набрать воды, и выжимаю»… И только Шестнадцатому стало это невозможно: все «губки» за границей. 
Читатель поторопит возвращение к родным берегам: «Это вроде обнуления российской пирамиды ГКО, Государственных Казначейских Обязательств, Дефолта-1998?» — Отчасти да. Но задержимся еще на минуту в «Бель Франс» («Прекрасной Франции»). Отжатия считались отчасти справедливыми: не «тупо наезды» каких-нибудь мушкетеров короля. Шли расследования, вскрытия финансовых злоупотреблений.

Гомес: «демократический цезарь» и «необходимый жандарм» на службе США

В предыдущей части мы мельком касались темы откровенной симпатии режима Гомеса к Германии в Первую мировую войну, несколько нервировавших Вашингтон. Почему же США не приняли жестких мер для свержения вроде бы не совсем дружественной власти Венесуэлы? Причин тут, как видится, несколько...

Первая, чисто техническая, — переворот декабря 1908 года, устроенный Гомесом с целью смещения официального главы государства Сиприано Кастро, уехавшего на лечение в Европу, был как минимум поддержан (если вообще изначально не полностью режиссирован) американцами. Так что спустя считанные дни после успеха путча в Венесуэлу был послан представительный десант во главе со спецпредставителем госсекретаря — в сопровождении трех мощных крейсеров «звездно-полосатого» флота. Не исключено что первоначально готовившихся для использования по прямому военному назначению. Ведь президент Теодор Рузвельт, взбешенный фактическим объявлением крупной американской компании «Нью-Йорк и Бермудес» нежелательной в Венесуэле при правлении Кастро, ранее даже было официально обратился к Конгрессу за разрешением начать против непокорной латиноамериканской страны полноценную войну! Но, как видится, в конечном счете предпочел решить вопрос, что называется, «малой кровью» — причем как раз драгоценной американской крови в ходе переворота не было пролито ни капли!
В этой связи малопонятным дипломатическим анекдотом выглядит отсутствие восстановления официальных дипотношений между Вашингтоном и Каракасом, разорванных при Кастро, вплоть до 1913 года. В самом деле, молниеносно признать путчиста, захватившего власть в чужой стране, президентом, и при этом целых 4 года не открывать в этой стране посольство — это надо уметь! С другой стороны, американцы в большинстве случаев вели себя в международной политике предельно прагматически — в духе остроты из известного анекдота: «Так вам “шашечки” — или чтобы ездить?». А потому меньше всего обращали внимание на второстепенные ритуалы, многим кажущиеся кардинально важными в пользу достижения максимальной реальной выгоды. Между тем с последней — после захвата власти в Венесуэле Хуаном Гомесом — для США почти все стало в полном ажуре. Собственно, не только даже для них — для большинства прежних, хм, международных инвесторов, крупного капитала из Европы тоже, — но «дядюшка Сэм», конечно же, получил право «снимать главные сливки». И смещение Гомесом Сиприано Кастро далеко выходило за рамки обычного «дворцового переворота». Да, формально в ходе него одна часть верхушки «революционеров реставрации», упразднивших в конце 19 века власть тридцатилетней диктатуры Гусмана Бланко и его соратников-«гусманистов», теперь во главе с вице-президентом Гомесом взяла верх над соратниками Кастро. Причем и победители, и побежденные были выходцами из одного и того же «Андского клана», несмотря на эту свару, успешно и непрерывно правившего страной вплоть до окончания Второй мировой войны.
Вот только о пресловутых «революционных идеалах» после декабря 1908 года если и продолжали говорить — то больше лишь чисто теоретически и по инерции. Подобно тому, как в революционной Франции после прихода к власти Наполеона, — вернувшего к жизни многие атрибуты и действующих лиц прежней, вроде бы навсегда ушедшей, королевской эпохи. В этом смысле особенно знаковой может показаться фигура «дважды министра» времен Гомеса — Игнасио Андраде.

Вторжение США в Канаду 1775 года

В конце лета 1775 года две группы американских революционеров двинулись в сторону Квебека, стремясь освободить Канаду от британской власти.
Под командованием генерала Ричарда Монтгомери одна группа отправилась по маршруту через озеро Шамплейн и реку Ришелье, в то время как отряд Бенедикта Арнольда пробивался через реки Кеннебек и Шодьер в гораздо более тяжелых условиях...
К ноябрю 1775 года войска подошли к равнинам Авраама. Первая осада города завершилась арешающей битвой 31 декабря 1775 года, в разгар зимы. Но в целом кампания завершалась британской победой. Из-за прочных укреплений Квебека большинство американских войск были вынуждены отступить до входа в границы города. Американская милиция, проникшая в город, оказалась дезорганизованной, когда метель мешала их видимости. Из-за этих обстоятельств патриоты были вынуждены отступить. Хотя Бенедикт Арнольд пытался осадить город после поражения, прибытие британских подкреплений положило конец американской кампании по захвату Канады. Начало Американской революции последовало вскоре после окончания Семилетней войны, завершившейся Парижским договором 1763 года. Этот договор передал Великобритании территорию, ранее известную как Новая Франция. Генерал-губернатор Гай Карлтон, стремясь заручиться поддержкой местного населения, принял политику терпимости к католической вере, вернув французские гражданские законы, что было закреплено в Квебекском акте 1774 года. Тем временем Тринадцать колоний испытывали растущее недовольство. Великобритания ввела новые налоги для покрытия военных расходов. Расширение территории Квебека, предусмотренное Актом, также ущемило территориальные интересы соседних колоний, а также амбиции земельных спекулянтов. В сочетании с тем, что британская военная помощь больше не была столь необходима для защиты от французов, эти факторы побудили колонии объединиться в Континентальный конгресс и призвать к восстанию. После того как американцы успешно захватили форт Тикондерога 10 мая 1775 года, командиры патриотов, включая генерала Филиппа Шайлера, обрели уверенность в силе американских войск. Веря в континентальную армию, Шайлер планировал вторжение в Канаду, чтобы собрать поддержку франко-канадцев для американского дела. Неудачное американское вторжение в Квебек с августа 1775 по июль 1776 года началось по двум основным причинам.

Как Александр I учился ждать, а Наполеон — торопиться

После Тильзита Европа будто на мгновение выдохнула. Не потому что наступил мир в настоящем смысле слова, — скорее потому, что после грохота Аустерлица, Йены и Фридланда континенту понадобилась тишина, чтобы понять: он не спасён, он только переведён в новое состояние зависимости.

Наполеон стоял в центре европейской сцены как человек, которому казалось, что история уже подписала с ним бессрочный контракт. Александр I, напротив, после поражений 1805—1807 годов оказался в положении государя, которому надо было одновременно сохранять достоинство, выигрывать время и не дать России превратиться в младшего партнёра французской империи.
Перемены начались не только на картах, но и в кабинетах. «Молодые друзья» Александра, некогда влиявшие на первые либеральные надежды царствования, уходили в тень. На первый план вышли люди более холодного расчёта. Министром иностранных дел стал Николай Петрович Румянцев — дипломат старой школы, воспитанный ещё екатерининской эпохой, сторонник осторожных сношений с Францией и защитник российских торговых интересов. Он был удобен времени: Россия нуждалась не в громких жестах, а в сложной игре, где мирный тон письма мог скрывать твёрдость ультиматума. Рядом возрастала роль Михаила Сперанского — человека, который думал о государстве как о механизме, требующем перестройки, а не только охраны.
Тильзитский мир на короткий срок разрядил атмосферу в Центральной Европе. Австрия выжидала, Пруссия, занятая французскими войсками, была похожа на связанного великана. Но именно в эти годы — 1807 и 1808-й — в Европе начиналось то, что Наполеон недооценил: реформа как подготовка к реваншу. Россия приступала к административным преобразованиям Сперанского. Пруссия искала спасение в реформах Штейна. Австрия укрепляла армию усилиями Стадиона и эрцгерцога Карла. В Германии пробуждалось национальное чувство: ещё вчера раздавленные, немцы уже требовали от своих правителей мужества и смотрели на Россию как на возможную силу будущего освобождения.
На европейскую сцену выходил новый участник — народное национальное движение. Оно ещё не всегда имело ясные формы, не всегда понимало собственную силу, но уже умело давить на троны. Народы, униженные французским диктатом, ждали реванша; правительства, только что потерпевшие катастрофы, понимали: броситься на Наполеона преждевременно — значит погибнуть окончательно. Александр I, пожалуй, яснее многих видел эту опасность. В инструкциях своим послам он повторял одну мысль: надо терпеть, надо копить силы, час возмездия ещё не настал. Наполеоновская империя, считал он, сама войдёт в полосу кризиса. Нужно не опередить историю, а дождаться её поворота. Внешняя политика Александра после Тильзита строилась на двух направлениях

Королевство сербов, хорватов и словенцев: что это вообще такое?

Более-менее проанализировав исторический путь сербов, болгар, хорватов и других южнославянских народов, мы сформировали у себя понимание так называемой «общеславянской идентичности», а точнее, ее отсутствия. Каждый народ так или иначе преследовал свои интересы, а любые союзы между этими народами представлялись временными. Как говорится, «против кого дружить будем?»...

С этой точки зрения кажется почти немыслимым, чтобы хотя бы часть южнославянских народов объединилась в целое государство, способное просуществовать хоть сколько-нибудь долго. Но чем история не шутит — и такое на Балканах все-таки случилось. Симптоматично, что начало Первой мировой войны связывают с роковым выстрелом в Сараево, совершенным сербским националистом в Боснии из организации «Млада Босна» — Гаврилой Принципом. От этого выстрела, как известно, пал наследник Австро-Венгерского престола Франц Фердинанд. Кстати говоря, по некоторым данным, он обсуждал при планировании своего правления создание триединого государства, название которого было бы… Австро-Венгро-Славия! Такой проект предполагал выделение в составе Транслейтании (это часть Австро-Венгрии, которая с 1867 года принадлежала венграм) южнославянской части на территориях современных Словении, Хорватии, Боснии и Герцеговины и Воеводины.
Как бы то ни было, история не терпит сослагательного наклонения, и Первая мировая война таки началась. Австро-Венгрия, как и Германия, Болгария и Османская империя ее не выдержали. Однако распад Австро-Венгрии совсем не означал мгновенного установления мира. Особенные волнения происходили в Венгрии, лишенной по итогам войны двух третей своих земель — значительная часть которых, кстати, отошла Румынии, позорно провалившей задачу по разгрому Австро-Венгрии в 1916 году, быстро сама оказавшаяся под оккупацией Центральных Держав.
Наше внимание тем временем приковано к южным территориям бывшей империи Габсбургов. После падения австрийской и венгерской власти там начали задумываться о создании нового государства со специфическим названием: Королевство сербов, хорватов и словенцев. Возникает вопрос, а откуда вообще такое название? Все дело в том, что еще 20 июля 1917 года между премьер-министров Сербии (оккупированной Центральными державами с 1915 года) Николой Пашичем и главой Югославянского комитета (о нем чуть далее) Анте Трумбичем, хорватом по происхождению, было заключено соглашение, вошедшее в историю как Корфская декларация. Вот именно там впервые фигурировало вышеупомянутое название, ставшее компромиссом между интересами разных этносов гипотетического государства.
Упомянутый Югославянский комитет берет свое начало в Лондоне в 1915 году. Трумбич сотоварищи в лице сербохорватской эмиграции, в общем-то, вели только информационную деятельность путем издания газет, листовок и прочего с призывами об отделении от империи Габсбургов. Хоть какой-то политический вес этот комитет приобрел с подписанием Корфской декларации.
В январе 1919 года делегация по факту еще не существующего Королевства сербов, хорватов и словенцев приехала в Париж, чтобы получить международное признание. Однако не все было так просто: державы-победительницы сомневались, сможет ли вообще выжить это «королевство» без иностранного вмешательства, поэтому определили ее как часть Сербии. В феврале 1919 года США признали суверенитет Королевства СХС, а в июне то же сделали Великобритания и Франция.
Международная система, созданная по итогам парижских переговоров, закрепила право на самоопределение народов, предложенное президентом Вильсоном в его «Четырнадцати пунктах» в январе 1918 года. Каждой нации разрешалось создавать своё государство, если оно соответствовало определённым языковым и этнографическим критериям, плюс учитывались экономическо-исторические и стратегические факторы.

Как Венесуэла стала лидером нефтедобычи — и куда девал эти деньги Гомес

В предыдущих частях повествования мы говорили о том, как венесуэльский диктатор, несмотря на показные прогерманские симпатии, оказался крайне выгодным политиком для компаний США и ее европейских союзников. «Звездный час» для них наступил с началом «нефтяного бума» в начале 20-х годов прошлого века…

Конечно, говорить о том, что «в это время в Венесуэле была открыта нефть» не совсем корректно. «Черное золото» там было известно еще в доколумбовы времена — именно соратники великого мореплавателя первыми обнаружили, что местные индейцы смазывают стыки между частями корпусов своих лодок-«пирог» для водонепроницаемости какой-то маслянистой жидкостью. Однако уровень тогдашней европейской науки еще, мягко говоря, не дотягивал до мало-мальски продвинутой «нефтехимии».
Недаром в одной из серий о приключениях французской красавицы-аристократки «Анжелики — маркизы ангелов» ее ученый друг просит девушку выпросить у персидского посла бутылку с «волшебной жидкостью» для своих алхимических опытов, — которую она и добывает с немалым риском для жизни, встречаясь с данным аристократом, самодуром и садистом. То ли дело Византия, — где нефть, согласно распространенным гипотезам, входила в состав легендарного «греческого огня», «средневекового напалма», — многие столетия позволявшего имперскому флоту одерживать верх над куда более многочисленными вражескими эскадрами.
С началом промышленной революции 19 века ситуация, понятное дело, изменилась. Однако венесуэльские месторождения по-прежнему оставались практически не изученными и, соответственно, невостребованными. Больно уж те места были малоприспособленными для европейцев — и являвшихся основными потребителями нефти. Переносящие «желтую лихорадку» и малярию комары, мухи, откладывающие личинки под кожу спящих людей, ядовитые пауки и змеи, непроходимые джунгли…
Это если не говорить об индейцах — минимум часть из которых были столь же, хм, «цивилизованными», как и в годы прибытия в Америку первых поселенцев из Старого Света. Хрестоматийной уже стала история о том, как один из британских инженеров-нефтяников был убит прицельной индейской стрелой во время завтрака на террасе дома, где проживали иностранные специалисты. После чего заросли всего, что выше обычной низкой травы были выкорчеваны вокруг резиденций и ключевых объектов их деятельности на сотни метров в самые рекордные сроки. Но все равно кабины тракторов и другой тяжелой техники вплоть до 1929 года завешивались плотной тканью — должной послужить защитой их водителей от «стрел Робин Гудов» Нового Света.

Владимир Ольгердович Гедиминович, князь Киевский

Владимир Ольгердович был сыном великого князя литовского Ольгерд и принадлежал к династии Гедиминовичей. Он родился примерно в 1330-х годах, когда Великое княжество Литовское активно расширяло своё влияние на земли Руси. Киев находился под ослабленным контролем Золотой Орды...
После похода Ольгерда на юг и победы над ордынскими силами на Синих Водах около 1362 года положение Киева изменилось. Литовско-русские летописи сообщают: «Ольгерд победи три князи татарские на Синих Водах». После этих событий Киев вошёл в сферу влияния Великого княжества Литовского. Ольгерд передал город своему сыну Владимиру. Летописная традиция сообщает: «И посади Ольгерд сына своего Володимера в Киеве». С этого момента Владимир Ольгердович становится киевским князем. В его правление Киев сохранял значение крупного религиозного центра и торгового узла на Днепре, хотя и давно утратил статус столицы Руси. Владимир управлял обширной территорией, включавшей Киев и значительную часть Среднего Поднепровья. В его владения входили земли по Днепру, Припяти и Десне. В отличие от большинства литовских князей первого поколения Владимир был тесно связан с религией и культурой Руси. Источники фиксируют его участие в православной церковной жизни и управление русскими землями по местным традициям. Во второй половине XIV века Киев продолжал восстанавливаться после длительного периода ордынского влияния. Через город проходили торговые пути между Причерноморьем, Литвой и северорусскими землями. Литовско-русские летописи отмечают распространение власти Ольгерда на русские земли: «Вся Русская земля держашеся Ольгерда».
После смерти Ольгерда в 1377 году великим князем литовским стал Ягайло. Владимир Ольгердович сохранил Киевское княжение и остался одним из наиболее влиятельных представителей рода Гедиминовичей на землях Руси. Киевское княжество фактически стало представлять собой крупнейший удельный центр внутри государства Гедиминовичей. Владимир обладал значительной самостоятельностью и проводил собственную региональную политику. О его положении свидетельствует и чеканка собственных монет в Киеве — одно из редких явлений для русских князей XIV века. На монетах использовались княжеские знаки и надписи, связанные с киевским правителем. В первые годы после смерти Ольгерда, Владимир сохранил Киев и продолжал управлять Киевским княжеством. Однако внутри Великого княжества Литовского началась борьба между Ягайло, его дядей Кейстут и сыном Кейстута — Витовтом. Литовско-русские летописи сообщают о междоусобной борьбе: «Быша межи князи литовскими брани велики». В 1385 году была заключена Кревская уния, в результате которой Ягайло стал польским королём. Летописная традиция сообщает: «Ягайло поиде в Ляхи и прия королевство». После объединения польских и литовских владений значение княжеств южной Руси продолжило возрастать. Владимир Ольгердович оставался одним из крупнейших удельных князей государства.

В 1392 году было заключено Островское соглашение, по которому Витовт фактически получил верховную власть в Великом княжестве Литовском. После укрепления власти Витовт начал ограничивать самостоятельность крупнейших удельных князей. Под эту политику попал и Владимир Ольгердович. Литовско-русские летописи сообщают: «Витовт отъя Киев у Володимера». Около 1394—1395 годов Владимир был лишён Киевского княжения. Вместо него Витовт назначил в Киеве своего наместника. Это решение стало частью общей политики ликвидации крупных удельных княжеств и усиления центральной власти в Великом княжестве Литовском. После утраты Киева Владимир получил во владение небольшое Копыльское княжество. Источники отмечают: «Даде ему Витовт Копыль». С этого времени Владимир уже не играл прежней роли в политике государства. Его последние годы прошли вне Киева. О дальнейшей судьбе князя сведения немногочисленны. Большинство исследователей относит его смерть к 1398 году. Киев после смещения Владимира окончательно перестал быть наследственным уделом потомков Ольгерда.

Как КНДР украла тысячу Volvo у Швеции

В хрониках международной дипломатии и торговли мало какие истории бывают столь странными и долговечными, как «кража» Корейской Народно-Демократической Республикой 1 000 автомобилей бренда Volvo. Этот эпизод, начавшийся в 1970-х годах, остаётся ярким примером сложности и рисков, связанных с международными деловыми отношениями, особенно с такой малопредсказуемой страной, как Северная Корея...
В начале 1970-х годов Северная Корея оказалась в центре внимания Швеции по нескольким причинам. Часть политиков в шведском парламенте Рикстаге, придерживавшихся социалистических взглядов, настаивала на официальном признании и поддержке северокорейского государства. Одновременно с этим влиятельные представители шведской промышленности проявляли интерес к обширным природным ресурсам страны. К тому же сама Северная Корея на тот момент демонстрировала впечатляющие темпы экономического развития.
Королевство Швеция вообще стремилось утвердиться в качестве нейтрального посредника и торгового партнёра со странами по обе стороны холодной войны. В рамках этих усилий Швеция стала одной из первых западных стран, установивших дипломатические отношения с Северной Кореей. Этот дипломатический прорыв сопровождался значительным коммерческим соглашением: президент КНДР Ким Ир Сен согласился приобрести одну тысячу седанов Volvo 140-й серии, а также различные другие промышленные товары, включая горнодобывающее оборудование и бумажную целлюлозу, на общую сумму около 600 миллионов шведских крон (примерно эквивалент 200 миллионам долларов США сегодня). В 1966 году Volvo выпустила серию 144. Вечный дизайн, системы безопасности и классическая практичность Volvo сделали её бестселлером. За следующие восемь лет было произведено 523 808 моделей. На фото одна из северокорейских 140-х. В 1974 году 140-ю серию сменила 240-я. Новое поколение автомобилей, представленное двухсотой серией, сохранило узнаваемые черты своих предшественников — моделей 140 и 164 (цифра 6 означает богатую версию), поскольку они базировались на идентичной платформе кузова. Однако эта серия выделяется внедрением множества передовых разработок (особенно в области безопасности) и дизайнерских решений. Повышение уровня защиты водителя и пассажиров при столкновениях было достигнуто за счет усовершенствования зон упругой деформации передней и задней частей кузова. Существенным нововведением также стало применение верхнеклапанных моторов. Новые Volvo 144 в комплектации GL были поставлены в Северную Корею в 1974 году, под самый конец выпуска 140-й серии. Эти прочные, надёжные, но несколько устаревшие автомобили, известные тем не менее своей долговечностью (буквально бессмертием), хорошо подходили к суровому рельефу и весьма ограниченной инфраструктуре Северной Кореи. Они предназначались для использования государственными служащими и в такси. В основном они были богатого изумрудно-зелёного цвета.

Белинский: критика как форма русской совести

215 лет назад, 11 июня 1811 года родился Виссарион Григорьевич Белинский, популярнейший русский литературный критик, теоретик, публицист.
Виссарион Григорьевич Белинский вошёл в русскую культуру не как кабинетный литературовед, спокойно раскладывающий книги по полкам, а как человек, для которого литература была делом жизни, веры, боли и общественного суда. Его критика — не только разговор о стихах, романах и повестях...
Это разговор о человеке, народе, России, о правде, которая должна быть не украшением речи, а внутренним огнём искусства. В научной традиции Белинского чаще всего рассматривали в нескольких разных плоскостях. Одни исследователи подчёркивают его заслугу в утверждении художественной литературы как подлинного искусства, а не риторического назидания. Так, филолог-литературовед В. А. Недзвецкий пишет о Белинском именно как о критике, который защищал литературу художественную, органическую, живую — в противоположность литературе риторической, построенной на готовых формулах и внешнем красноречии. 
Другие, например, историк русской философской мысли А. А. Ермичев, спорят с «советской» в кавычках привычкой видеть в Белинском прежде всего «революционного демократа» и социалиста, предлагая понимать его шире, — как просветителя эпохи становления русской национальной культуры. Третьи, в частности В. Н. Кудряшев (историк-исследователь по вопросам русского национализма), — обращают внимание на национально-историческую сторону его взглядов: Белинский видел русский народ как народ исторический, способный к развитию, прогрессу и государственному творчеству. 
Ежели соединить эти три линии, пред нами возникает не школьный портрет «неистового критика», а сложная фигура русского мыслителя, у которого эстетика, общественная совесть и национальная идея были связаны в один нерв. Белинский боролся прежде всего с мёртвой литературой. С той словесностью, которая красиво говорит, но ничего не переживает. С той риторикой, где герой не живёт, а произносит; где автор отнюдь и отнюдь не открывает герценовский «Большой мир», демонстрируя (якобы) правильные взгляды; где слово служит не художественной правде — лишь приличной вывеске.
Для Белинского литература должна была быть не кафедрой проповедника и не канцелярией нравственных истин. Она должна была быть искусством. Но — искусством не пустым, не холодным, нещадно оторванным от жизни. В том и заключается его внутренняя сложность: Белинский не хотел жертвовать художественностью ради идеи, но и не признавал искусства, которое ничего не говорит о человеке и времени.
Здесь возникает важнейшая мысль: настоящий писатель не доказывает заранее подготовленный тезис, а создаёт живой мир — «живую жизнь», которую расчленит позднее на фонемы Вересаев. Поэтому Пушкин для Белинского — не просто великий поэт, а знак зрелости русской литературы. В Пушкине русское слово перестаёт быть ученическим, подражательным, риторическим. Оно начинает дышать свободно. Оно уже не просит у Европы разрешения на существование. Оно становится самим собой.
Но Белинский был слишком страстным человеком, чтобы остановиться только на эстетике. В его статьях литература почти всегда выходит за пределы литературного вопроса. Роман, стихотворение, драма — всё это становилось поводом спросить: что происходит с человеком? свободен ли он? унижен ли? есть ли у него достоинство? слышит ли общество его голос?
Именно отсюда возникла позднейшая традиция изображать Белинского революционным демократом. Но такое определение, если принять его без оговорок, слишком упрощает фигуру критика. Белинский действительно был человеком резкого общественного чувства. Он не мог равнодушно смотреть на крепостничество, чиновничью тупость, духовное рабство, на мёртвую официальность, которая душила живую Россию. Но он был не партийным революционером в позднейшем смысле, а мыслителем переходной эпохи — человеком, мучительно искавшим язык свободы, просвещения и национального достоинства.
Он не был спокойным либералом гостиной, рассуждающим о прогрессе за чашкой чая. Но и не был механическим предшественником политиче

Боцман с линкора «Императрица Мария»

Настроение у самодержца всероссийского, а заодно ещё и верховного главнокомандующего1 с самого утра было хуже некуда! Вести с фронтов — это ещё куда ни шло, но вот события в тылу. Государственная дума, эсеры, какие-то конституционные демократы, коммунисты. И ещё состояние здоровья наследника. В общем, причин впасть в уныние — хоть отбавляй!

— Что у нас на сегодня, — вставая из-за стола, поинтересовался Николай Второй у дежурного офицера, извлекая из кармана роскошный золотой портсигар. (Будущий император начал курить ещё 1884 году, когда ему было 16 лет. А первый портсигар тогдашнему цесаревичу лично преподнесли венценосные родители на его восемнадцатый день рождения. Однако полностью никотинно зависимым, государь стал лишь после восшествия на престол. Пристрастился к папиросам, набитым турецким или элитным египетским табаком.)

— Посещение стоянки кораблей Черноморского флота, — Ваше Высочество. Осмотр линкора «Императрица Мария», и знакомство с экипажем, — отрапортовал стоящий по стойке смирно офицер.
— Как же жаль, что здесь нет моего незаменимого Дмитрия Трепова2, — пронеслось в голове у монарха. — Опытного, умного и, главное, весьма осторожного в советах. Помнится, однажды дал ему почитать толстенную записку, представленную премьером Витте, так он всего через пару часов изложил мне её суть — коротко и ясно. Так нет же, завистники почти в открытую стали называть его — не иначе как подменой государевой. Вот и пришлось оставить его в столице — всего лишь комендантом дворца. Дабы за спиной не шептали, мол, ежели безотлучно при моей персоне будет, — то всенепременно начнёт расти в чинах и с ног до головы «обвешается» всяческими орденами. Глупцы. Кругом — одни глупцы, бездари и завистники! Ну, как при таких помощниках... великой державой править?!

Когда гипербола перехлёстывает параболу: меж гротеском и прозрением

Есть книги, которые читатель открывает осторожно, как дверь в кабинет начальника: постучал, вошёл, сел на краешек стула, ждёшь, когда тебе объяснят сюжет, мораль и где тут положительный герой. С книгой Андрея Бычкова такой номер не проходит. Здесь дверь открываешь, — а за ней не кабинет, а… сразу паровоз, туалет, зелёный чумазый мужЫк с усами кочегара Рок (хотя и был не человеком, а именно предзнаменованием — роком); античная трагедия, ритуальное совокупление «майтхуна»; бозон Хиггса и литературный автодром, где машинки не просто сталкиваются, а философски давят друг друга под аккомпанемент абсурда.

Пять теней над николаевской Россией

200 лет назад, Манифестом от 13 июня 1826 года учреждён Верховный уголовный суд из трёх государственных сословий: Государственного совета, Сената и Синода, с присоединением к ним «нескольких особ из высших воинских и гражданских чиновников». Всего к следствию над декабристами было привлечено 579 человек. Месяцем позже, утром 13 (25 по н.с.) июля в Петропавловской крепости было сыро, серо и по-петербургски безжалостно… тяжко. Не та «торжественная сырость», какую любят описывать поэты Золотого века, глядя на Неву из тёплого кабинета, а — казённая, тюремная, промозглая пушкинская тяжесть «телеги жизни»: «Мне тяжело, как смутное похмелье. / <…> Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе / Грядущего волнуемое море». — Ненавистная сырость безысходности забирается под мундир, под кожу, под последние (никчёмные) мысли человека. Пятеро приговорённых — Павел Пестель, Кондратий Рылеев, Сергей Муравьёв-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин и Пётр Каховский — ждали казни…
Ждали не как герои на театральной сцене, не в бронзовом величии будущих памятников, не в сиянии школьного параграфа, где всякая трагедия со временем превращается в аккуратную дату. Ждали по-человечески: на земле, под охраной, среди стука топоров и досок, потому что эшафот к назначенному часу готов не был. Есть в данном обстоятельстве что-то почти символическое. Государственная машина, страшная в приговоре, оказалась неряшливой в исполнении. Империя умела следить, допрашивать, ссылать, судить, ломать судьбы, — но даже виселицу построить вовремя не сумела!

Приговор как рождение новой власти

Восстание 14 декабря 1825 года стало первым открытым политическим вызовом самодержавию в России XIX века. Его участники довольно разные: республиканцы и сторонники конституционной монархии, романтики и военные практики, люди кабинетной мысли и люди строевой решимости. Их объединяло не одно готовое учение, а — некое всеохватное ощущение исторического тупика: Россия после победы над Наполеоном оставалась страной крепостного права, цензуры, сословной неподвижности и политической немоты. Понятно, декабристы — дети своей эпохи. Читали, чтили европейских мыслителей, прошли через войну 1812 г., видели Европу не только из окон карет, но и с бивачных дорог. Они возвращались в Россию с вопросом, который опаснее оружия: почему страна, победившая внешнего тирана, должна покорно жить под внутренней несвободой?
Но 14 декабря на Сенатской площади встретились не только солдаты и власть. Там столкнулись две России: одна — ещё не умеющая говорить с народом ясно и прямо, другая — уже не желающая слышать даже шёпота перемен. Между ними стояли растерянные полки́, мороз, недоговорённость и картечь. Восстание подавлено... Началось следствие. Допросы, очные ставки, признания, раскаяния, попытки спасти товарищей или себя, человеческая слабость и человеческое мужество — всё смешалось в большом политическом деле, которое только что взошедший на трон император Николай I превратил в первый акт своего царствования. Ему нужно было показать: власть устояла. Более того — власть не дрогнула. И потому приговор должен стать не только наказанием, но и обязательно — уроком.
Первоначально пятерых руководителей восстания приговорили к четвертованию — средневековой, почти допетровской жестокости, от которой веяло не законом, а плахой, топором и площадным ужасом. Николай I «благостно» заменил четвертование повешением. В официальной логике это выглядело как милость. Но история иногда обладает мрачным чувством иронии. Милость обернулась дополнительной пыткой.