На всех солнце светит, на меня уж нет.
Я лежу во гробе и не вижу свет.
И не давит крышка, не теснит доска.
Скорби все умолкли, отошла тоска.

И глаза закрылись: прощай Божий свет,
Мне одна дорога - идти на тот свет.
Глубока могила, всем она страшна.
Неизбежно будет всем идти туда,

Куда наши предки все ушли от нас.
Помните, родные, это ждёт и вас.
Смерти откупиться нам никак нельзя.
Под землёй гноится барин и бедняк.

Люди забывают смерти стук глухой,
Злато наживают, этот прах земной.
Смерть придёт, подкосит - путь земной пропал,
Каждый всё тут бросит,что так загребал.

Нам трудиться надо, православно жить,
Господу молиться, ближнего любить.
Все мои родные, братья и друзья,
Господа молите, чтоб простил меня.

Приходи, прохожий, посети мой прах.
Я теперь уж дома, а вы всё в гостях.

Андрей Байкалец

Амур, в молчанье лук бери;
Там лань моя, моя дикарка
При свете утренней зари
Выходит за ограду парка.

Вот на лужайке лёгкий след!
Не промахнись, готовься смело,
Нацель ей в сердце арбалет,
Чтоб посмеяться не посмела.

Ты слеп, стрелок! Твоя вина:
Ты метко целился, и что же?
Она свободна, спасена,
А я лежу на смертном ложе.

Жан Воклен де Ла Френэ
пер. В. Аленикова
xvi ad

«Альбатрос»

Когда в морском пути тоска грызёт матросов,
Они, досужий час желая скоротать,
Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,
Которые суда так любят провожать.

И вот, когда царя любимого лазури
На палубе кладут, он снежных два крыла,
Умевших так легко парить навстречу бури,
Застенчиво влачит, как два больших весла.

Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает!
Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон!
Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает,
Тот веселит толпу, хромая, как и он.

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья
Летаешь в облаках, средь молний и громов,
Но исполинские тебе мешают крылья
Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.

Шарль Бодлер
пер. П. Якубовича
1861

Русская зима своей богата грустью:
В безмолвии лежит кристально-чистый снег,
Морозный хлад вдыхать охота полной грудью
И на Родине прожить ещё хоть сотню лет.

Вечерние прогулки по пустым бульварам
Привносят мне на сердце тихую тоску,
Которую всецело посвящу кифарам,
Затем на них твою прославлю красоту.

Под сумерки мой путь лежит назад, в обитель,
Где ждут меня перо, чернила и вино,
В катренах ты, твой образ словно искуситель,
Поэтому все строфы только для него.

Дождь. Над холмами мгла.
Гаснут в домах огни.
Ересь. Костры. Зола.
Сон. Инквизитор. Дни.

Ждать, но кого, зачем?
Время как черный дым.
Голос в ночи совсем
Стал неразличим.

Листья летят в огонь.
Страх в заоконной мгле.
Жизнь — это чей-то трон.
Смерть — это чей-то плен.

«It's over»

Oswald Spengler, 1917-1918

Пойдем, возлюбленная, взглянем
На эту розу, утром ранним
Расцветшую в саду моем.
Она, в пурпурный шелк одета,
Как ты, сияла в час рассвета
И вот — уже увяла днем.

В лохмотьях пышного наряда —
О, как ей мало места надо! —
Она мертва, твоя сестра.
Пощады нет, мольба напрасна,
Когда и то, что так прекрасно,
Не доживает до утра.

Отдай же молодость веселью!
Пока зима не гонит в келью,
Пока ты вся еще в цвету,
Лови летящее мгновенье —
Холодной вьюги дуновенье,
Как розу, губит красоту.

Пьер де Ронсар
пер. В. Левика
xvi ad

Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проёме
Незадёрнутых гардин.

Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк маховой.
Только крыши, снег и, кроме
Крыш и снега, — никого.

И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной,

И опять кольнут доныне
Неотпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере
Пробежит вторженья дрожь.
Тишину шагами меря,
Ты, как будущность, войдёшь.

Ты появишься из двери
В чём-то белом, без причуд,
В чём-то впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.

Б. Пастернак
1931

В тринадцатом году ещё не понимая,
Что будет с нами, что нас ждёт, —
Шампанского бокалы подымая,
Мы весело встречали — Новый Год.

Как мы состарились! Проходят годы,
Проходят годы — их не замечаем мы…
Но этот воздух смерти и свободы,
И розы, и вино, и холод той зимы

Никто не позабыл, о я уверен.
Должно быть, сквозь свинцовый мрак
На мир, что навсегда потерян,
Глаза умерших смотрят так.

Г. Иванов
1948

Что делает еврея Мандельштама русским поэтом? Отвечает он сам:

Люблю под сводами седыя тишины
Молебнов, панихид блужданье
И трогательный чин — ему же все должны, —
У Исаака отпеванье*.

Люблю священника неторопливый шаг,
Широкий вынос плащаницы
И в ветхом неводе Генисаретский мрак
Великопостныя седмицы.

Ветхозаветный дым на теплых алтарях
И иерея возглас сирый,
Смиренник царственный — снег чистый на плечах
И одичалые порфиры.

Соборы вечные Софии и Петра,
Амбары воздуха и света,
Зернохранилища вселенского добра
И риги Нового Завета.

Не к вам влечется дух в годины тяжких бед,
Сюда влачится по ступеням
Широкопасмурным несчастья волчий след,
Ему ж вовеки не изменим:

Зане свободен раб, преодолевший страх,
И сохранилось свыше меры
В прохладных житницах в глубоких закромах
Зерно глубокой, полной веры.

* В феврале 1921 года, то есть в условиях жесточайшего положения петроградцев во время первой блокады города на Неве**, Мандельштам организовал панихиду по Пушкину. Одна из участниц так о ней потом вспоминала:

Чудную сцену я помню: как раз февральская годовщина смерти Пушкина. Исаакиевский собор тогда функционировал, там церковь была. И Мандельштам придумал, что мы пойдем сейчас служить панихиду по Пушкину. И мы пошли в этот собор заказать панихиду, целая группа из Дома Искусств. И он раздавал нам свечи. Я никогда не забуду, как он держался - в соответствии с обстоятельством, когда свечки эти раздавал. Это было величественно и трогательно.

** Да, именно блокады, то есть искусственного пресечения (при помощи взявших красный Петроград в кольцо белофиннов Маннергейма специально для этого созданных Зиновьевым заградительных отрядов) всякого нелегального снабжения горожан - и так выживавших в тотальном социальном коллапсе и порождёнными им голоде, холоде и почти непрерывных эпидемиях - продовольствием и топливом. В результате чего из почти двух с половиной миллионов его жителей накануне революции к 1921 году осталось едва более 700 тысяч человек. Т.е. демографические потери за трёхлетний период правления овсей-гершенов ароновичей радомысльских вполне сопоставимы с потерями трёхлетней блокады другими ублюдками, уже в годы Великой Отечественной.

Но об этом вспоминать почему-то не принято.