Ветер истории, что несётся как
Ураган, он об стену разобьётся
Кремля, замуруя под орган.
Вождь наш сделает ухмылку,
Почешет, постучит трубой.
Мы в их холодных тёмных
Переулках, услышим будущего
Вой. Который, низкой нотой
Стучит, гремит, отправит нас
Туда, где нас свинцовой ватой
Пошлют куда-то без прикрас.

***

Ведь мы детали для проектов
Взыскательных рабочих рук.
Ради имён их на проспектах,
Мы будем стружкой на ветру.

Которому ничего не стоит
Куда-то вечно гнать труху.
Он делал это без причины?
Потакал ли божьему стиху?

Ты видишь, друг, как красной
Лентой, украшена вокруг зима?
Таких названий нет на свете,
Материалам не даются имена.

Всё останется фрагментом
Самых толстых в мире книг.
И только ради этих лихолетий
Безымянный инструмент возник.

____
Это моя первая проба пера, не судите строго.

Запомним, запомним до гроба
Жестокую юность свою,
Дымящийся гребень сугроба,
Победу и гибель в бою,

Тоску безысходного гона,
Тревоги в морозных ночах,
Да блеск тускловатый погона
На хрупких, на детских плечах.

Мы отдали все, что имели,
Тебе, восемнадцатый год,
Твоей азиатской метели
Степной — за Россию — поход.

Николай Туроверов
1931

Мне больше не страшно. Мне томно.
Я медленно в пропасть лечу
И вашей России не помню
И помнить ее не хочу.

И не отзываются дрожью
Банальной и сладкой тоски
Поля с колосящейся рожью,
Березки, дымки, огоньки...

Георгий Иванов
1956

Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей...

Живые спят. Мертвец встает из гроба,
И в банк идет, и в суд идет, в сенат...
Чем ночь белее, тем чернее злоба,
И перья торжествующе скрипят.

Мертвец весь день труди‌тся над докладом.
Присутствие кончается. И вот —
Нашептывает он, виляя задом,
Сенатору скабрезный анекдот...

Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
Прохожих, и дома, и прочий вздор...
А мертвеца — к другому безобразью
Скрежещущий несет таксомотор.

В зал многолюдный и многоколонный
Спешит мертвец. На нем — изящный фрак.
Его дарят улыбкой благосклонной
Хозяйка — дура и супруг — дурак.

Он изнемог от дня чиновной скуки,
Но лязг костей музы‌кой заглушон...
Он крепко жмет приятельские руки —
Живым, живым казаться должен он!

Лишь у колонны встретится очами
С подругою — она, как он, мертва.
За их условно-светскими речами
Ты слышишь настоящие слова:

«Усталый друг, мне странно в этом зале». —
«Усталый друг, могила холодна». —
«Уж полночь». — «Да, но вы не приглашали
На вальс NN. Она в вас влюблена…»

А там — NN уж ищет взором страстным
Его, его — с волнением в крови...
В её лице, девически прекрасном,
Бессмысленный восторг живой любви...

Он шепчет ей незначащие речи,
Пленительные для живых слова,
И смотрит он, как розовеют плечи,
Как на плечо склонилась голова...

И острый яд привычно-светской злости
С нездешней злостью расточает он...
«Как он умён! Как он в меня влюблён!»

В её ушах — нездешний, странный звон:
То кости лязгают о кости.

Александр Блок
1912

…И вот лежит на пышном пьедестале,
Меж красных звёзд, в сияющем гробу,
“Великий из великих” — Оська Сталин,
Всех цезарей превозойдя судьбу.

А перед ним в почётном карауле
Стоят народа меньшие “отцы”,
Те, что страну в бараний рог согнули, —
Ещё вожди, но тоже мертвецы.

Какие отвратительные рожи,
Кривые рты, нескладные тела:
Вот Молотов. Вот Берия, похожий
На вурдалака, ждущего кола…

В безмолвии у сталинского праха
Они дрожат. Они дрожат от страха,
Угрюмо пряча некрещёный лоб, —
И перед ними высится, как плаха,
Проклятого “вождя” — проклятый гроб.

Георгий Иванов
1953

За столько лет такого маянья
По городам чужой земли
Есть от чего прийти в отчаянье,
И мы в отчаянье пришли.

— В отчаянье, в приют последний,
Как будто мы пришли зимой
С вечерни в церковке соседней,
По снегу русскому, домой.

1948

Вздымает ветер пыль дорог,
Где гул копыт звучит, как грёза.
Барон, огня ночной пророк,
Ведёт свой сечный полк сквозь грозы.

Где храм забыт, где трон упал,
Где лики тьмы пируют молча,
Он меч к звезде высокой звал,
И конный вихрь будил средь ночи.

Встаёт Барон, и степь гудит,
Как древний хор забытых предков.
Его мечта огнём горит,
Рисуя грозный путь набегов.

Ведёт он к Солнцу строй коней,
К заре, что вспыхнет алой кровью,
Где каждый вольный сын степей
Развеет мрак былой оковы.

Но в шёпоте сухих песков
Звучит вещание безмолвий:
«Мечта твоя — лишь пыль веков,
Лишь сон, забытый небом тёмным...

Живёшь ты вечно в этом Лимбе,
И степной гром — лишь эхо грёз,
Где кони мчатся в чёрном дыме,
Теряясь в бездне мёртвых звёзд.

И ветер свищет, ворон кружит,
Всё стёрто пеплом, скрыто мглой.
Ты встаёшь, но мир всё тужит —
От кручины скорби мировой».

В Каркозе свет дрожит, как пепел,
В закатном золоте Луны.
Здесь вечный вечер в дымном небе,
Здесь тени шепчут с тишины.

Барон сидит, склонясь над чашей,
Вино в ней кровью отливал.
Он видит рать свою вчерашней,
Он слышит рёв, что не смолкал:

«Вперёд, конники! В вихре стали
Восток и Запад вновь сомкнём!
Пылают степи, ветры пали,
И мир сотрясся под конём!»

Но это — морок, сон без плоти,
Лишь в искрах памяти пожар.
В таверне призрачной, в болоте
Скрывает грязь его кинжал.

...Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.
Заплакала земля в тоске глухой,
О, сколько слез, горячих и горючих!
Земля моя, скажи мне, что с тобой?
Ты часто горе видела людское,
Ты миллионы лет цвела для нас,
Но испытала ль ты хотя бы раз
Такой позор и варварство такое?
Страна моя, враги тебе грозят,
Но выше подними великой правды знамя,
Омой его земли кровавыми слезами,
И пусть его лучи пронзят,
Пусть уничтожат беспощадно
Тех варваров, тех дикарей,
Что кровь детей глотают жадно,
Кровь наших матерей…

Муса Джалиль, «Варварство»
1943

x x x

Мне голоса мои оставь, хватая
меня, чтоб городской не смел черты
я пересечь, где злоба дня пустая,
но песнь моя - постель Твоя простая
везде, где только пожелаешь Ты.

x x x

Большие города, где все поддельно,
животное, ребенок, тень и свет,
молчанием и шумом лгут бесцельно,
с готовностью, как лжет любой предмет.

Все то, что истинней и тяжелее,
Ты, Становленье, вкруг твердынь Твоих,
не существует здесь, хоть веселее
Твой ветер в переулках, где смелее
он свищет, но простор ему милее;
на площадях он рыщет городских,

но любит он куртины и аллеи.

Райнер Мария Рильке, «О бедности и смерти»
(Перевод В. Микушевича)
1903