Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я — поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти,
— Нечитанным стихам!

Разбросанным в пыли по магазинам,
Где их никто не брал и не берет,
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.

Марина Цветаева
1913

Что во мне бьется так, наплывает в глазах туманом? Это – мое, я знаю. И стены, и башни, и соборы… и дымные облачка за ними, и эта моя река, и черные полыньи, в воронах, и лошадки, и заречная даль посадов… – были во мне всегда. И всё я знаю. Там, за стенами, церковка под бугром – я знаю. И щели в стенах – знаю. Я глядел из-за стен… когда?.. И дым пожаров, и крики, и набат… всё помню! Бунты, и топоры, и плахи, и молебны… – все мнится былью… – будто во сне забытом.

Иван Шмелёв
«Лето господне»

Над миром я смеюсь: так много в нем смешного!
Лью слезы горькие: всё — суета сует.
Надеюсь, хоть давно погас надежды свет,
Всех вижу я насквозь, от всех я жду дурного.

Все осуждаю я в эпохе бестолковой,
Браню людей, они бранят меня в ответ.
Жду бедственной войны — а на нее запрет.
Когда же мира жду — война пылает снова...

Грущу, когда смеюсь, а скорбь моя смешна.
Я, плача, хохочу с утра и дотемна,
Печалюсь обо всем, все высмею открыто.

Противоречий мне никак не избежать,
Мой друг Муре! Ведь я стараюсь подражать
Как Демокриту, так и Гераклиту.

Жак Гревен
(пер. Вал. Дмитриева)
XVI

В тринадцатом году ещё не понимая,
Что будет с нами, что нас ждёт, —
Шампанского бокалы подымая,
Мы весело встречали — Новый Год.

Как мы состарились! Проходят годы,
Проходят годы — их не замечаем мы…
Но этот воздух смерти и свободы,
И розы, и вино, и холод той зимы

Никто не позабыл, о я уверен.
Должно быть, сквозь свинцовый мрак
На мир, что навсегда потерян,
Глаза умерших смотрят так.

Георгий Иванов
1948

Уж было так: забывши честь,
Земля взбунтуется зловеще,
Людское море грозно плещет
И уж богам обид не счесть.

Но для всего пределы есть.
Они проснулись - небо блещет,
Ударил гром, земля трепещет
И утоляют боги месть.

Так Рим, гордыней упоенный,
Перчатку бросил всей Вселенной
И сеял слезы, муки, смерть.

Но отольются кошке слезы -
На Форуме пасутся козы
И сыплется былая твердь.

Жоашен Дю Белле
(пер. Бронин С.Я.)
XVI AD

Россия счастие. Россия свет.
А, может быть, России вовсе нет.

И над Невой закат не догорал,
И Пушкин на снегу не умирал,

И нет ни Петербурга, ни Кремля —
Одни снега, снега, поля, поля…

Снега, снега, снега… А ночь долга,
И не растают никогда снега.

Снега, Снега, снега… А ночь темна,
И никогда не кончится она.

Россия тишина. Россия прах.
А, может быть, Россия — только страх.

Веревка, пуля, ледяная тьма
И музыка, сводящая с ума.

Веревка, пуля, каторжный рассвет
Над тем, чему названья в мире нет.

Георгий Иванов
1931

На слезы Франции смотрите,
Мечей неправых не вострите:
Не исцелит от бед война.
Страна, сполна взята разором,
О перемирье молит скором:
Бог покарал ее сполна.

Жан Антуан де Баиф
(пер. А. Парина)
XVI AD

Белая лошадь бредёт без упряжки.
Белая лошадь, куда ты бредёшь?
Солнце сияет. Платки и рубашки
Треплет в саду предвесенняя дрожь…

Я, что когда-то с Россией простился
(Ночью навстречу полярной заре),
Не оглянулся, не перекрестился
И не заметил, как вдруг очутился
В этой глухой европейской дыре.

Хоть поскучать бы… Но я не скучаю.
Жизнь потерял, а покой берегу.
Письма от мёртвых друзей получаю
И, прочитав, с облегчением жгу
На голубом предвесеннем снегу.

Георгий Иванов
1954

Ветер истории, что несётся как
Ураган, он об стену разобьётся
Кремля, замуруя под орган.
Вождь наш сделает ухмылку,
Почешет, постучит трубой.
Мы в их холодных тёмных
Переулках, услышим будущего
Вой. Который, низкой нотой
Стучит, гремит, отправит нас
Туда, где нас свинцовой ватой
Пошлют куда-то без прикрас.

***

Ведь мы детали для проектов
Взыскательных рабочих рук.
Ради имён их на проспектах,
Мы будем стружкой на ветру.

Которому ничего не стоит
Куда-то вечно гнать труху.
Он делал это без причины?
Потакал ли божьему стиху?

Ты видишь, друг, как красной
Лентой, украшена вокруг зима?
Таких названий нет на свете,
Материалам не даются имена.

Всё останется фрагментом
Самых толстых в мире книг.
И только ради этих лихолетий
Безымянный инструмент возник.

____
Это моя первая проба пера, не судите строго.

Запомним, запомним до гроба
Жестокую юность свою,
Дымящийся гребень сугроба,
Победу и гибель в бою,

Тоску безысходного гона,
Тревоги в морозных ночах,
Да блеск тускловатый погона
На хрупких, на детских плечах.

Мы отдали все, что имели,
Тебе, восемнадцатый год,
Твоей азиатской метели
Степной — за Россию — поход.

Николай Туроверов
1931

Мне больше не страшно. Мне томно.
Я медленно в пропасть лечу
И вашей России не помню
И помнить ее не хочу.

И не отзываются дрожью
Банальной и сладкой тоски
Поля с колосящейся рожью,
Березки, дымки, огоньки...

Георгий Иванов
1956

Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей...

Живые спят. Мертвец встает из гроба,
И в банк идет, и в суд идет, в сенат...
Чем ночь белее, тем чернее злоба,
И перья торжествующе скрипят.

Мертвец весь день труди‌тся над докладом.
Присутствие кончается. И вот —
Нашептывает он, виляя задом,
Сенатору скабрезный анекдот...

Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
Прохожих, и дома, и прочий вздор...
А мертвеца — к другому безобразью
Скрежещущий несет таксомотор.

В зал многолюдный и многоколонный
Спешит мертвец. На нем — изящный фрак.
Его дарят улыбкой благосклонной
Хозяйка — дура и супруг — дурак.

Он изнемог от дня чиновной скуки,
Но лязг костей музы‌кой заглушон...
Он крепко жмет приятельские руки —
Живым, живым казаться должен он!

Лишь у колонны встретится очами
С подругою — она, как он, мертва.
За их условно-светскими речами
Ты слышишь настоящие слова:

«Усталый друг, мне странно в этом зале». —
«Усталый друг, могила холодна». —
«Уж полночь». — «Да, но вы не приглашали
На вальс NN. Она в вас влюблена…»

А там — NN уж ищет взором страстным
Его, его — с волнением в крови...
В её лице, девически прекрасном,
Бессмысленный восторг живой любви...

Он шепчет ей незначащие речи,
Пленительные для живых слова,
И смотрит он, как розовеют плечи,
Как на плечо склонилась голова...

И острый яд привычно-светской злости
С нездешней злостью расточает он...
«Как он умён! Как он в меня влюблён!»

В её ушах — нездешний, странный звон:
То кости лязгают о кости.

Александр Блок
1912

…И вот лежит на пышном пьедестале,
Меж красных звёзд, в сияющем гробу,
“Великий из великих” — Оська Сталин,
Всех цезарей превозойдя судьбу.

А перед ним в почётном карауле
Стоят народа меньшие “отцы”,
Те, что страну в бараний рог согнули, —
Ещё вожди, но тоже мертвецы.

Какие отвратительные рожи,
Кривые рты, нескладные тела:
Вот Молотов. Вот Берия, похожий
На вурдалака, ждущего кола…

В безмолвии у сталинского праха
Они дрожат. Они дрожат от страха,
Угрюмо пряча некрещёный лоб, —
И перед ними высится, как плаха,
Проклятого “вождя” — проклятый гроб.

Георгий Иванов
1953

За столько лет такого маянья
По городам чужой земли
Есть от чего прийти в отчаянье,
И мы в отчаянье пришли.

— В отчаянье, в приют последний,
Как будто мы пришли зимой
С вечерни в церковке соседней,
По снегу русскому, домой.

1948