Олег ГУБАРЬ (1953 — 2021). О том, как Одесса всем миром собирала деньги на памятник А. С. Пушкину /Перепечатка из журнала "Гостиная" https://gostinaya.net/?p=21703/

ПУШКИН ИЗ ОДЕССЫ
Письма к друзьям
1
Слыхал ли ты? В Одессе саранча.
Орёт и книги жрёт. Мои страницы
Изъедены. Урча и стрекоча,
Сюда слетелась. Я теперь в темнице.

2
Сегодня утром ухо приложил
И слушал молотков по крышке цокот,
И вспомнился с царицей князь Гвидон…
Как хорошо, что нет со мной царицы…

3
Так спустят или нет мой ящик по волнам?
Кто там у них ткачиха с поварихой,
Не знаешь, Вяземский?
Кто сватья Бабариха
Без лишних слов догадываюсь сам.

4
О, как же ненасытна саранча!
И впрямь одна из казней фараона.
Ему-то хоть бы хны. Из-за кордона
Он правит всем. Я ж тут. Пока ничья.

5
Когда бы я представить только мог,
Что здесь, где разве что холера
Бывает иногда, не так уж часто,
Чума вдруг разразится на весь мир
Печатный наш… Чернильница, перо,
Спасайтесь! Если вас чума коснётся,
То всё, конец – в Начале было Слово,
А без него лишь гиканье, набор
Дикарских звуков. Им не поддавайтесь,
Чуму не славьте, вместе или врозь,
Не присоединяйтесь к пиру,
Не изрекайте ничего в бреду.
Молчите лучше. Знайте: я приду.

6
Вот век живи, второй стой на Приморском
И наберёшься знаний обо всём.
Слыхал ли о синдроме ты стокгольмском?
Такой приспособленческий синдром,
Когда вместо того, чтоб бить наотмашь,
Как это б сделал всякий дворянин
(Ну а мужик наш и подавно!), квохчешь
Над бандюками и поёшь им гимн,
Чуме всей этой…
Лезут вон из кожи,
Несут такое, что не дай мне Бог
Сойти с ума и заорать о том же!
Не знаю, Вяземский, но их темней острог.
Страх для ума – тюрьма, для глаза – тьма.
Несётся вскачь стокгольмская чума.

7
Было время, процветала
В мире наша сторона;
В воскресение бывала
Церковь божия полна…

Вдруг вспомнилось. Здесь, в ящике моём,
Светлей, чем за его пределом днём…

8
Прошёл, пнул смирный ящик мой, жлобина.
Зря только вытолкнул его из грёз.
Их мир убогий нам чужбина,
Как мне сказать однажды довелось
В той юности размахом грандиозной.
И повторю всё то же здесь, под бронзой,
Куда бы этот мир ни понесло
Куда б ни вывели истории витки лихие:
Отечество нам Царское Село,
А море Чёрное – свободная стихия.

9
На том стою и – нет, не отрекусь
Ни за какие в мире побрякушки.
Добавить нечего. Лишь повторюсь –
Друзья мои, прекрасен наш союз!
А я как был, так остаюсь
Ваш Пушкин

Ivan Liptuga:
По обращению НКО "Деколонизация". Украина»
Про якобы манипуляционный статус ЮНЕСКО и призывы к моему увольнению дайте комментарий для объективного понимания правовых оснований:
1. Прямо над эмоциями
Отдаем уважение семьям погибших героев, ветеранскому сообществу и всем, кто участвует в борьбе за Украину. Но любые обвинения представителей местного самоуправления должны основываться на законе, а не на политической маркировке или эмоциональном упрощении.
Вопрос сохранения памятников на территории объекта всемирного наследия ЮНЕСКО «Исторический центр Одессы» — это не политический каприз, а исполнение международно-правовых обязательств Украины, закрепленных в Конвенции ЮНЕСКО 1972 года, ратифицированной Верховной Радой Украины.
2. Приоритет международного права
Украина не может игнорировать международные договоры, частью которых она является. Это не моя "позиция", а прямая норма Конституции Украины:
Статья 9. Действующие международные соглашения Украины являются частью национального законодательства.
А также норма статьи 19 закона "О международных договорах Украины":
Если международным договором устанавливаются иные нормы, кроме акта законодательства Украины, то применяются нормы международного договора.
Кроме того, статья 26 Венской конвенции о праве международных договоров (1969 год) укрепляет принцип pacta sunt servanda - договоры должны исполняться честно, а статья 27 прямо запрещает государству ссылаться на свое внутреннее право в качестве основания для несоблюдения международного договора.
Поэтому заявление НКО «Деколонизация» о «приоритете внутреннего законодательства перед решениями ЮНЕСКО» юридически ложно и вводит в заблуждение общественность.
3. ЮНЕСКО - это не "подписка", а обязательный механизм
Украина, подписав Конвенцию 1972 года, взяла на себя обязательство соблюдать процедуры ЮНЕСКО по управлению объектами всемирного наследия.
Это не рекомендации, а обязательные требования, изложенные в Оперативном руководстве к Конвенции (2023 год), а именно:
• З79–86 — определите понятие аутентичности и целостности, запрещающее любые действия, изменяющие историческую среду.
• 172 - требует, чтобы государства-участники заранее уведомили Центр всемирного наследия о принятии любых решений, которые могут повлиять на выдающуюся универсальную ценность объекта (включая демонтаж или перемещение памятников).
•174 - обязывает Украину предоставлять ЮНЕСКО информацию о запланированных вмешательствах.
Игнорирование этих требований является нарушением статей 4, 5 и 6 Конвенции 1972 года.
4. Закон «Про деколонизацию» не отменяет обязательств перед ЮНЕСКО
В самой норме украинского закона, которой ГО "деколонизация", есть явное исключение, которое игнорируют активисты:
п. 5 ч.м. 2 ст. 5 Закона Украины "Об осуждении и запрете пропаганды российской имперской политики... » (2023):
Действие этого запрета не распространяется на объекты, включенные в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.
Это исключение было введено именно для того, чтобы предотвратить уничтожение атрибутов выдающейся универсальной ценности, принадлежащих не только Украине, но и всему человечеству.
Итак, позиция Одессы о необходимости согласования любых решений по памятникам с Центром всемирного наследия - это закон, а не нарушение.
5. Пам’ятники — не «маркери імперії», а атрибути культурного ландшафту
Представительства ЮНЕСКО/ИКОМОС, посетившие Одессу в 2025 году, напрямую определены
"Памятники, скульптуры и мемориальные доски являются атрибутами выдающейся универсальной ценности объекта всемирного наследия. Их удаление или замена меняет саму структуру выдающейся универсальной ценности» (Доклад Технической миссии ЮНЕСКО/ИКОМОС, 2025 год).
ЮНЕСКО призывает не к разрушению, а к толкованию - в духе Квебекской хартии ICOMOS (2008), статьи 2, 6 и 7:
• «Представление культурного наследия должно быть многозначным, отражать разные интерпретации прошлого и не скрывать спорные страницы истории. "

Вот почему Одесса продвигает концепцию Музея спорной памяти - как цивилизованную альтернативу сносу, соответствующую европейским практикам памяти (Рим, Париж, Берлин, Варшава, Прага, Будапешт).
6. Украинский закон также запрещает произвольные действия
Согласно веку. 17 и 22 Закона Украины "Об охране культурного наследия", любые действия, которые могут изменить или перенести меморандум, требуют согласования с центральным исполнительным органом в области охраны наследия, а об объектах мирового значения - также с международными структурами.
Поэтому это не "саботаж", а соблюдение законного режима, который ни один чиновник не может игнорировать, не нарушая закон.
Итог
Город Одесса действует исключительно в рамках закона и международных обязательств Украины, соблюдая принципы:
• защита - консервация - документация - интерпретация, а не уничтожение.
Любое решение о демонтаже или перемещении памятников без согласия ЮНЕСКО было бы нарушением статей 4, 5, 6 и 11 Конвенции 1972 года. 172 Оперативная инструкция, статьи 17 и 22 Закона «Об охране культурного наследия» и п. 5 ч.м. 2 ст. 5 законов деколонизации.
Итак, наша позиция не в «защите имперских символов», а в защите репутации Украины как государства, соблюдающего международное право и остается цивилизованным членом мирового сообщества ЮНЕСКО. Мы можем изменить повествование - но не можем сломать культурное наследие, потому что истинная деколонизация - это не вандализм, а культура, образование и ответственность перед историей.

Упрятали поэта в ящик.
И что? Давно к нему привык
Его мятежный и неспящий
В чернильных шрамах черновик.
Письмо и ящик неразлучны.
Почтовый ль, письменный – в любом
Посланье адресат получит,
Когда нуждаться будет в нём.
Да, так – не раньше и не позже.
Всему свой век, всему свой час.
Заслышишь звук сапог всё тот же,
И в дверь вот так же постучат,
И щёлкнет вмиг затвор сознанья,
И выстрелит в нём, что о чём:
В том ящике не бюст – Посланье.
И ты его, считай, прочёл.

В соответствии с настроем... Из публикации в "Новом мире".
КНИГА ПЕЧАЛЕЙ
Книга печалей
1.
Книга печалей, книга печалей…
Мне говорят, что тебя нет,
Что ты это я. Но это неправда.
Ты – это ты и никто другой.
Вот провела по моей комнате
Лёгким трезвучием дверей и шторы,
И старой половицы, и сжался в комок
Лист, навеки вырванный из тетради.
Теперь летит себе по орбите
Моего стола, став его спутником.
Иногда и ты его навещаешь,
Листает сквозняк твои страницы,
Пока не дойдёт до какой-то закладки,
И вспоминаются печальные истории.
2.
Вот, например, жила-была кошка,
А потом ещё жил да был воробей,
А под половицей тоже что-то было,
Но только если её не поднимать,
Не разглядывать, что там,
В особенности с фонариком,
А просто тихо лежать и слушать,
Как пела печь, когда её топили,
А дух тепла брюзжал по ночам,
Будто бабушка во сне ворчала.
Так много хочется тебе рассказать!
Только ты меня и поймёшь
И не станешь спрашивать, что ж тут грустного.
3.
И так всю ночь проводим вместе,
А с утра пешеходы проливаются на тротуар,
Смывая с асфальта день вчерашний,
Тучей движутся на сегодняшний день.
Ему бы помочь, высунуться из окна,
Предупредить, чтобы он бежал
На все четыре стороны. Только я
Оплакиваю вместо этого книгу,
Мне её жальче, потому что день
Всё равно пройдёт, а она останется
С этой тяжкой ношей страниц,
Будет держать их, словно Кариатида,
Век, и другой, и, может быть, вечность.
С книгой у меня всегда спор,
Бессонные ночи, лютые терзания,
Война и мир. И сколько раз
Я поднималась на горний пик!
И столько же раз оставалась в тумане,
Читала, перечитывала, собирала черепки,
А время шло строевым шагом
Мимо окна, барабанило, трубило
И потом исчезало, стиралось в пыль
Под башмаками идущих строем.
И оставалась она одна.
Над ней и плачу день и ночь.
4.
Что за манера убивать героев
На последней странице их собственной жизни,
Доставшейся им с таким трудом,
С таким неимоверным усилием! Попробовал бы
Автор сам так выкарабкаться из-под пера,
Которым он норовит их проколоть,
Тогда б и вспомнил все десять заповедей.
А так – выходит сухим из чернил,
В чернилах по локоть, без зазрения совести.
Тебе зачтётся этот холокост!
Всех вас выстроят в ряд на полке,
Страницами к стенке, и, целясь в спину,
Будут критики расстреливать поодиночке
И складывать скопом в братскую могилу,
Откуда никому не удастся выбраться
С добрым или хоть с каким-нибудь именем.
Так и уйдёшь в топку мнений живьём,
В печь своего писательского ада.
А я ни за что так не поступлю
С книгой моей! Даже в лютое время,
Такое, как сейчас, например, когда
Никто не верит ни в какие книги,
И было бы проще простого взять
И бросить её в чернильный колодец
И может быть, за это получить медаль.
Но все медали приносят печали.
5.
Ночь уже который день.
Сидим, подперев рукой подборок,
И смотрим друг в друга, будто в колодец.
Ты в глубине, а снаружи – я.
Поэтому взгляд твой мерцает влагой
Тёмно-фиолетовой, а мой – сухой,
Воспалённый бессонницей и настольной лампой.
И на улицу я давно не выхожу.
У меня у самой тут проходной двор.
То то пробежит по тетради, то это…
Меня пугают небоскрёбы стихов,
Закрывающих небо там, снаружи.
Задёрну штору, не стану смотреть.
6.
Что я хотела тебе сказать?
Мысли спутываются. Думалось о важном,
А получилось всё о каких-то пустяках.
Но ты не гонишь меня, а значит,
Значит, что-то я всё же говорю
Дельное, нам с тобой понятное.
Слово – всё, а мы – ничто.
Роза пахнет розой только потому,
Что розой названа. В имени – жизнь,
Если оно сказано на великом и могучем.
7.
Дождь уже которые сутки.
Тук-тук-тук. Двери закрыты.
А он всё хлюпает своими мокроступами,
Смывает следы. Скоро не поймёшь,
Где было дно морское, а где двор
Из ракушечника старого треснутого дома.
Там теперь живут одни лишь мокрицы,
Выползают из тёмной раковины парадного,
Где никогда уже не вкрутят свет.
Ищут море, а оно уползло
И потом кучерявилось на горизонте,
Пока не исчезло. Интересно, куда.
И всё это ты навела мерехлюндию
На организмы, и они извиваются
Каждый на свой лад. Но ты предлагаешь
Посмотреть на это шире, и я смотрю,
И от этого становится ещё печальней и мокрее.
8.

Всё, о чём мы здесь с тобой говорим,
Сугубо между нами и совершенно секретно.
Поезд наш пошёл под откос
Не потому, что все, кому не лень,
Жали на единый рычаг управления,
А потому что какой-то безграмотный анархист
Перевёл стрелки, и рельсы родословной
Слов, на которых держится мир,
Повели не туда… Если б ты видела,
Как раскидало их по частям,
Как стонали они, изувеченные
Этим адским актом! А потом
Их собирали по частям, склеивали,
Накладывали гипс, но ничего не срасталось,
И тогда их распихивали по разным приютам,
И каждый мог их потом усыновить,
Но только при условии, что он никогда –
Никогда! – не шепнёт им: «абракадабра!».
9.
Вот моя самая большая печаль.
И пусть говорят, что я оторвана от жизни,
Но что есть жизнь? Жизнь – это Слово.
А если так, то оторвана не я,
А те миллионы частичек-слов,
Которые так и не срослись… О чём я?
О том, что иначе – молчание, молчание.
10.
Сегодня было особое свечение
От луны, застрявшей в подушке облаков,
Будто кто-то вздумал придушить
Эту царицу неба и небес.
Чего уже только с ней ни вытворяли!
И топтали ногами, и расстреливали в упор,
И портили репутацию, объявив на весь мир,
Что луна – это мёртвый осколок земли.
Всё проходит, пройдёт и это,
А она останется и будет сиять
Пустынникам беглым и караванам,
И тёмным морям, чтоб они приливали
И отливали в положенный срок.
И будут волны раскатываться и скатываться,
Как древний свиток в свечениях букв,
И будет пескам до рассвета сниться
Город в белой тунике с крыльями
И бликами лунности на их острие.

Одесса не только стоит за свои памятники, но и за память о своих согражданах - необязательно официально признанных выдающимися, но таких, которые оставили след в душе одесситов и о которых в другом городе, скорее всего, и не вспомнили бы.
Ян Борисович Прокупец. Яник. Под этим именем его знали в Городе. Его невозможно было не запомнить - этого небольшого роста странноватого парня, который появлялся на разных мероприятиях, торжествах, незваным, как мог позволить себе только близкий. Наверное, им и руководило чувство близости ко всем и вся. И относились к нему соответственно. Он был неотъемлемой частью Города, сама атмосфера которого была атмосферой родства. И она не испарилась, а Яник стал лакмусом этой родственности.
На днях я наткнулась на пост о нём на одесском сайте здесь в ФБ, и как же была удивлена не столько фактом поста, сколько реакцией одесситов, помнивших Яника и наперебой делившихся воспоминаниями о нём. По словам его сестры Марины Борисовны он родился нормальным мальчиком, но "в 3,5 года заболел полиомиелитом, тогда в Одессе была эпидемия, а в 4,5 года еще и гидроцефалией. Но из-за того, что он был очень развитым", его состояния здоровья поначалу не заметили.
Что отличало его ярче, чем особенности болезни, - это свет. Яник был светлой личностью, направленной на добро. Его единственным устремлением было помогать другим. Как мог, как умел. Это шло изнутри. В 1985 году произошла трагедия, повлекшая за собой смерть Яника. Его сестра вспоминает: "Яник в тот день был с музыкантами из "Киева"- но это мы узнали потом. Он помог ребятам собрать инструменты, а они, в свою очередь, дали ему 5 -10 рублей. Когда он вышел из ресторана, какие-то залетные его избили , он потерял сознание. Они подумали , что убили и удрали. Мы его с мамой и мужем всю ночь искали, а на утро позвонил знакомый врач из Еврейской больницы и сказал, что Яник там. Когда мы туда приехали он уже помогал нянечкам кефир таскать ведрами с этажа на этаж."
Дальше события развивались трагично, и о них можно прочесть на сайте. Здесь же я хочу воздать память безудержному, какому-то врождённому стремлению этого парня быть полезным, помогать, превозмогая собственный недуг. Кто знаком со значением слова "цадик", согласится, что в лице Яника Город однажды обрёл цадика. Надеюсь, что со временем отыщется возможность вписать Яника в историю Города, который был ему семьёй...
https://www.facebook.com/photo/?fbid=122139999614932442&set=gm.1735528130732591&idorvanity=846328329652580

Мы все на прицеле
У конечной цели.
Но и стрелку не избежать конца.
И выход один лишь на самом деле –
Остаться, чего бы от тебя ни хотели,
Если колоколом, то на пределе,
Если глиной – то в руках Творца.
Из "Трамвайчика-3"

РЕКВИЕМ ПО СНЕГУ
Есть город, который я вижу во сне…
Песня «У Чёрного моря».
Стихи Семёна Кирсанова
1
Луна маячит на последнем этаже,
Словно готовится к прыжку с вышки.
Машины шуршат по мостовым, как мыши,
И юркают в норки гаражей.
И снится снег, и плывёшь, и плывёшь
Вдоль берега ночи по его млеку,
И Город сам на себя не похож,
И память о нём из снежных молекул.
2
Время заканчивается там, где вода.
Мы спим и движемся вереницей туда,
Где сверху сияющее, а внизу беспросветное,
И будущее пятится в никуда,
И на дудочке древа играет ветром.
3
Когда просыпаешься, всегда ночь.
Толщу её не пробьёт и слово.
Засыпаешь — день. И всё точь-в-точь
Повторяется от одного пробужденья до другого.
4
Дно кровати — травы и мох,
Пружины корней уходят в подземелья
Снов, застающих всегда врасплох
Сознанье, потерявшее бдительность в теле.
Город тикает. Полночь. Свет.
Мина ходиков поджидает бессонницы.
Там, где ты есть, — тебя уже нет,
Хоть одно с другим никак не сходится.
5
…И снится будущее. И все идут
С закрытыми глазами, и море в блёстках,
И плавно вздымается его батут
Под ангелами парусников и детьми в матросках.
И ты летишь, и весь мир — вода,
И ничто не шелохнётся над сияющей гладью,
И горны ангелов отлиты изо льда,
И музыка сфер неподвластна восприятию,
И матери в белом… А потом, а потом
В казарме Вселенной трубят подъём.
6
И ты подскакиваешь. А жизнь твоя
Продолжает парить над ареной моря,
И дрессированная семья
Чаек разлетается в каком-то узоре,
И степь заплетает косу, и склон
Смотрит, как солнце зреет в зените,
И колокол облака хранит в себе звон,
И шмель раскачивается на солнечной нити.
А ты выполняешь «бегом арш!»
По жизни своей, в воронку отброшенной
Взрывом будильника. И в почтовом ящике —
Похоронка будущего, ставшего прошлым.
7
И всё раскалывается — память, жизнь,
И думы о прошлом, словно бомжи,
Блуждают в обломках эпохи.
И прежние радости нехороши,
И новые радости не для души,
И Город застыл на вдохе
Гигантского оползня. Ночью слышней,
Как движутся мысли песков, камышей
Под театром бульваров и скверов,
И кто не уснул, тот не сможет уже,
А тот, кто уснул, содрогнётся в душе
От вида подземных карьеров.
8
Над морем раскинулся Город-гулаг.
Беззвёздная ночь — его траурный флаг.
Его стережёт часовой без лица,
Без рода, без Матери, Сына, Отца.
И надзиратель с оползнем глаз
Шарит по улицам в сумрачный час.
Город отрезан, город в беде.
Спит бескозырка на чёрной воде.
Что там под ней? Чернота? Пустота?
Город молчит. Неспроста, неспроста.
Ветра набат. Осыпается дом.
Город залёг на дно катакомб.
9
И ёжится море посреди снегов,
И метель из шуб, самоваров и писем
Его укутывает, но не спится
Морю под тяжестью метельных снов.
А ночь надвигается со всех сторон,
И ветры захлёбываются в агонии,
И море вьюжится множеством волн,
И Город мерещится с колокольнями,
И слух улавливает перезвон пурги,
А купола застилает снегом,
И на расстоянии вытянутой руки —
Пристань, чайки, обрыв над берегом,
Ты на краю… И смотрят ввысь
В ожидании будущего дети в матросках.
Но будущего нет. И мелькает мысль:
«Нет — и не надо». А потом — воздух.
---
Опубликовано в журнале Дружба Народов, номер 3, 2018

Ночь приставила дуло к окну.
Я виском к нему тоже прильну,
разделю с ним кромешную участь.
Будет ветер выть на луну.
Кто её отпустил одну
в этот шторм на съедение тучи?

Меж пространств зависает окно —
дом в ночи растворился давно,
и остался лишь контур бездомья,
и у берега так темно,
словно море ушло на дно
и о нём никогда не вспомнят…

За оврагом колышется тьма.
Над безвидностью — звёзд закрома.
Только к ним ни за что не пробраться.
Всё, что выше, — игра ума,
грёзы смертного, я сама
как источник всех аберраций.

Так стоим — только я и окно,
потерявшее кров давно.
В беспросветности кажется, будто
всё едино и все заодно.
И о Городе — лишь кино
остаётся. И то на минуту…

"МЕЖДУ СЕТЬЮ И ЖУРНАЛОМ
Древняя проблема в современном литературном поле
«Жизнь заглушала нас, как сорная трава», — жалуется одна из трех сестер, и в это время в комнату входит Наташа, которая вскоре пустит корни в их имении, велит срубить еловую аллею и «понасажать цветочков». А затем придет Лопахин и вишневый сад будет срублен под корень и станет доступен дачникам. Ситуация аналогична той, что происходит в литературе. Во всяком случае, писатель может без труда перенести сюжет на свое поле, и натяжки не будет, тем более что герои первой из четырех основных чеховских пьес — «Чайка» — писатели, на фоне озера решающие проблемы литературного характера.
Толстые журналы — те же усадьбы — закрываются, расшатывается литературная империя… Что за Лопахин нынче стал хозяином, и, пользуясь прагматическими доводами, решил срубить под корень часть культуры, истории, традиции?"
ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ:
https://clover-magazin.ru/portfolio/project-2/%e2%84%96-13-2025/zubareva/?fbclid=IwY2xjawOZOtJleHRuA2FlbQIxMABicmlkETFDWTRVZ3hMMUJVRmtwYXd1c3J0YwZhcHBfaWQQMjIyMDM5MTc4ODIwMDg5MgABHsXMg4vM1X79UAZG1oykvQgiAne-dEygimt4Zq59flFmygDTk7tK3T7LNp8o_aem_jgfJrvdduRNcL4xZMxQkmQ

Из приятных воспоминаний уходящего года.
"Я с огромным удовольствием прочитала “Школьный двор”. Это чтение было для меня утешением, в котором я нынче так нуждаюсь. Это вещь всецело обаятельная и магнитно-притягательная, и она будет иметь большой успех, если книготорговля позаботится о рекламе и доступности книги. Это действительно повесть в новеллах, потому что в каждой главе есть своя сюжетная фишка с завязкой и развязкой. Даже не знаю, что мне особенно понравилось. Понравилось всё: и действующие лица, и одесский быт, и проделки, и любовь. Радость от чтения “Школьного двора” усугубилась тем, что позитивное чтение – само по себе нынче не просто редкость, а целебный раритет.
Ирина Роднянская"
Книгу в пдф можно читать здесь: https://gostinaya.net/?p=24315

"Ушёл из жизни"… А куда? Куда?
Посмотришь в небо – небо, как вода.
В нём – боже мой! – движенье и броженье,
Всё мимолётно, всё не навсегда,
И нет конца, а только продолженье.
Как с этим быть? Как с этим плыть, болеть,
К выздоровленью двигаясь, как в клеть,
Откуда все выпархивают в это,
Которое не сметь не сметь не сметь
Назвать по имени, чтоб не лишиться света.
"Ушёл из жизни"… Будто жизнь – как дом,
А там, за ним, небесный окоём,
Сияние, похожее на солнце
Замедленного действия. А в нём –
То, что тобою больше не зовётся...

Ну что ж! Когда иссякла осень,
Уже не деться никуда.
Звучней ветров многоголосье,
Бездомных листьев чехарда.

И рвётся, рвётся всё на части,
Концов, начал круговорот.
Усиливается ненастье,
И всё звучней его аккорд.

Как будто Слушатель вселенной
Обозревает круговерть
И видит всё одновременно –
Рассвет, закат, рожденье, смерть.

Не то, что мы – по передрягам,
Наощупь, впереди ни зги,
Картину затянуло мраком –
Одни метельные мазки.

И верится – в конце лишений
Неясно, как, неясно, где
Постигнешь путь свой в совершенной
И недоступной полноте.

Насколько всё бы стало проще!
Но Тот, с Кем мало общих тем,
И общих дел, и общих точек,
Поставит вместо тела – прочерк,
Как будто не было совсем…

Вдох-выдох… Этого не будет.
Обнять… И это отпадёт.
Ни лени места, ни простуде,
Ни чтенью ночи напролёт…

Представишь, и в сомненьях тут же:
Удастся ль до конца принять
Тот безвоздушный мир как лучший
И не стремиться в свой опять?

Моя поэмка "Писательская жизнь" открыта для чтения в "Новом мире" - Alma mater моих самых, самых, самых не скажу каких поэмок. Читателю тоже будет интересно увидеть эту кухню глазами писателя. Благодарю сердечно Павла Крючкова и главного редактора Андрея Василевского, которые являются полной противоположностью редакторам в поэмке. Ну а если серьёзно, то ирония направлена и на писателя.
Из обозрения для "Нового мира" Катерины Реминой:
Вера Зубарева. «Писательская жизнь»
Настоящая миниатюрная поэма о великом сражении писателя-мученика с непоколебимым и изворотливым критиком, в которой поэт иронически обыгрывает современный литературный процесс, где, как оказывается, мало что изменилось со времен Чехова и даже Пушкина: все та же непонятливая публика. Только критики научились новым манипуляциям – конечно, чтобы не дать дороги автору, a la guerre comme a la guerre.
Читать можно по ссылке (см. ниже) или прямо здесь.
ПИСАТЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ
1.
Будни писателя – ежедневный погром.
То критик гонится за ним с топором,
То читатель улюлюкает вслед его опусу,
То рукопись попадает к издателю-оболтусу,
И всё в его жизни идёт кувырком.
2.
Это ещё что! А подсмотрел бы кто ночью,
Как борется писатель со всей этой сволочью,
Со всей этой сворой бешенных писак!
Тут уж разворачивается настоящий Бальзак
С картиной нравов, почти энциклопедией,
И невообразимой нечеловеческой комедией
В стиле основных чеховских пьес,
Которые не понял современник-балбес,
Освиставший «Чайку» на её премьере,
Негодуя, что вместо дичи в перьях
Ему подсунули изысканный рокфор,
Как выразился критик публике в укор.
Да, Чехов изрядно подпортил всем ужин.
Но их – тьмы и тьмы, а он – безоружен.
Почти. Не считая знаменитого пенсне.
Вот он и выстрелил по обывательской братии
И по всему, к чему не испытывал
Ни малейшей симпатии,
С чем сражался наяву и во сне.
В результате комедию сочли бредовою,
Свалив всё с больной головы на здоровую.
3.
Все счастливые критики
Похожи друг на друга.
Все несчастливые писатели –
На персонажей из «Чайки».
Брату-писателю приходится туго.
Его то облают, то недоставят лайки.
Он пишет страстно, он смотрит хмуро.
О нём не упоминают – не та фигура.
Он глядится в зеркальце по ночам,
Пытая его: покажи, мол, чья
Фигура на свете всех милее,
На которую критики не жалеют елея,
А преподобные журналы – своих страниц.
Может быть, это маленький принц,
Которого Экзюпери рисовал на скатерти?
Покажи, чтобы я не стоял на паперти
У храма издательств, журналов и газет
С протянутой рукописью, ожидая ответ.
Покажи мне, зеркальце, фигуру, на которую
Должно равняться!..
И попадает в скорую.
4.
А Воланд глумится, а зеркальце плачет,
Осколков крупицы летают по даче
Того, загадочного, что фигурой
Вышел и дружит за то с синекурой.
А нашему чайка горланит с утра
Всё ту же дурную голодную новость.
Какой у неё отвратительный голос!
Как скрип из-под критика злого пера.
Тут ещё Пушкин с рассказами об «Онегине»,
Что был непонят
Критикой его времени,
Которая сочла роман неудачей,
«Игрушкой» (А «Домик в Коломне» - тем паче).
И ополчилась на Пушкина рать.
Щадя самолюбие старого друга,
У которого такая литературная непруха,
Друзья сговорились о шуме не упоминать.
И чтобы отвлечь беднягу от пера,
Садились за стол,
И начиналась игра.
И в этом была большая отдушина
Для друзей, обыгрывавших невезучего Пушкина.
Таков уж писательский злой удел…
Но Пушкин терпел и нам велел.
5.
С критика всё как с гуся вода,
Хоть его и не жалует писательская среда.
А чем виноват, этот критик злосчастный?
Уж тем, что писанья его безучастны
К писательской муке, к писательским чаяньям,
Что кто-то отметит его хоть нечаянно,
В каком-нибудь второстепенном обзоре,
В журнале, в газете, да хоть на заборе!
6.
Нынче критики пошли – как нарочно!
Бранного слова от них не добьёшься.
За бранное слово два небранных дают –
На бранное слово сильнее клюют.
Поэтому бранное дороже небранного.
Лучше писателю и не сыскать приданного.
Ругань (проверено с давних времён!) –
Путёвка в жизнь и билет за кордон.
А кроме того, всевозможные блага –

Бесплатные связи, перья, бумага…
Ну в общем сплошной грандиозный успех.
Но критик, но критик… Ах, чтоб их там всех!..
7.
Нет правды ни в сферах писательских, ни выше,
Откуда спускают всё то, о чём пишут,
Раздавая, вопреки идеальным ценностям,
Писателю – по способностям,
Критику – по потребностям.
Потребности критиков печально известны.
Им лишь бы наступить на горло песне.
Закроют писателя лет на сто,
И он восклицает: «А судьи кто?»,
В запале равняя критика с чёртом.
Но это ничего не меняет ровным счётом.
В этом мире всё идёт как идёт,
И самый умный на свете – идиот.
А писатель всегда попадает в немилость.
Долой социальную несправедливость!
8.
Коварны все критики. Молчанье – их тактика.
Уловки – известная их акробатика.
Подсунешь им книгу – юлят, как волчок.
Ни шпаг не скрестить, ни дать залпа картечью
Какой-нибудь малоцензурною речью
В ответ хоть на что-то! Но критик – молчок.
9.
И движется полночью мести обоз.
«Пусть первою жертвой падёт Берлиоз», -
Решает зачем-то писатель, из ада
Таща Берлиоза. Кому это надо?
В аду Берлиоз
Заработал невроз.
Бормочет всё:
«В венчике белом из роз…»
И явно ничем
Быть не может
Полезен.
Он мало что помнит.
На нём уже плесень.
К чему эта рухлядь здесь?
Вот в чём вопрос.
10.
Писательский ум – как театр абсурда.
Особенно в полночь,
Где черти повсюду.
Не стоит того, чтоб искать в этом смысл,
Тем более, что
Налицо расчленёнка –
Грустит голова
(Там и рвётся, где тонко),
И кот подозрительно мявкает. Брысь!
А тело тоскует,
Порой негодует.
Писатель составил их вместе и дует,
И что-то бормочет. Они и срослись.
11.
Икнул Берлиоз
и уполз по-пластунски.
Жертвой второй
Стал критик Латунский.
Писатель все папки в надежде принёс.
Критик наморщил презрительно нос.
– Ну да… Посмотрю, посмотрю обязательно…
Вот только разделаюсь с другими писателями.
Их у меня!.. И всё крупный калибр! –
И взамен предлагает писателю мир.
12.
Пуще прежнего бранится пиит,
Над ним насмехается критик-иезуит:
– Белыми нитками шиты твои прихоти.
Хочешь скандала? Накоси-выкуси!
Я не архангел и не Айболит.
У меня свой заслуженный исторический статус.
Имя моё не за зря мне досталось.
Имя твоё – так, случайность, пустяк.
Имя моё – настоящий трейдмарк.
Его постоянно треплют в учебниках.
Толпы на очереди из твоих соплеменников.
От многих из них не останется и тени,
А критик навечно пребудет в теме.
Критик от рая держит ключи.
И он всё решает – кричи-не-кричи.
Критик и есть держатель небес,
На которых совершается литпроцесс.

– Ну, погоди! – грозится писатель, –
Я покажу тебе кузькину матерь.
13.
Критик – существо на редкость упёртое.
Но тут наступает
Действие четвёртое.
.......................................................................


https://nm1925.ru/articles/2025/11-2025/pisatelskaya-zhizn/

Из публикаций уходящего года. Полностью подборку можно читать по ссылке.
* * *
Она одинока.
Окна дома её выходят на закат,
И когда вечереет, отливают пурпурным стёкла.
А ещё есть у неё сад,
И однажды бабочка там от дождя промокла.
Поздней осенью в доме оживает камин
И рассказывает разные дивные истории.
Но никто – ни часы, ни стол и ни один
Стул не верит в них, и их забывают вскоре.
Только зеркало смотрится всегда лишь в самоё себя,
Никого не слушает, ни о чём не печалится.
В нём больше, чем в комнате, – то блики, то тень воробья.
И никто не понимает, как это у него получается.
А потом, а потом
Наступает зима, как сейчас,
И за окнами сказочно, и в это хочется верить,
Потому что по-настоящему, без прикрас,
Даже если ветка в снегу изогнулась, как лебедь,
Или храм просвечивает в сосульке, нанизанной на свет.
...И молчание дома длится на ноте всевышней,
И хозяйка думает ему в ответ:
Это лучшее время года.
Или даже – жизни...
https://newreviewinc.com/vera-zubareva/

Что-то к прошлому мы давно
Не наведывались в дворик ветхий.
Мяч луны угодил в окно.
Там сквозит на лестничной клетке.
Там, как чёрный, парадный ход –
Кто-то пил и семечки лузгал.
И облезлый шкодливый кот
Втихаря выуживал мусор.
Как кощеев ларец на цепях,
Лифт скрипел и качался очень.
А взамен золотого яйца
Он соседа вываливал к ночи.
Ворковало за стенкой кино.
И рассветов ещё было вдоволь.
Что-то прошлое мы давно
Не наведывали. Здорово ль?

МАСШТАБИРОВАНИЕ

Творческий акт ценен, когда удается превзойти первоначальную задачу, изменить разрешение - далеко не всегда за счет укрупнения масштаба. Толстой задумал продолжить "Войну и мир" "Декабристами", но чувство меры сказало "стоп". "Машина времени" Уэллса или "Пиковая дама" по формату не больше новеллы, а по значению в жанре не имеют равных. И т. п.
У "авторов" истории - политиков, военных, художников и обывателей - цели, в сущности, одни. Можно эскалировать конфликт, масштабировать ситуацию, растянуть пружину идеи до предела. Можно остановиться на краю пропасти. Два региональных конфликта переросли в мировые, но муж и жена после скандала помирились.
У тех же декабристов замах был на рубль - удар вышел на копейку.
Гоголь сжигает 2-й том - история кидает в топку цивилизации. Масштабы меняются - сюжет развивается. "Империалистическая" война трансформируется в гражданскую. Мировая революция съеживается до "отдельно взятой страны". В семье рождается дитя. Литература отвечает "Тихим Доном".