Строительство детского сада на улице Калараша нужно ускорить, увеличив число рабочих на площадке. До конца года уже необходимо установить окна и накрыть плёнкой кровлю.

— Ты писал буквально: «СВО вышла из моды». Пожертвований стало меньше?
— Спецоперация вышла из моды достаточно давно. Говорить про СВО сейчас уже даже немножко неприлично, что ли. Я приехал в Екатеринбург, в отпуск — ну, здесь нет никакой СВО. В России нет СВО — это достаточно нишевая субкультурная история, она нахрен вышла из моды. И падение сборов есть, и существенное. Связанное еще и с обеднением населения — спецоперация-то у нас не бесплатная: инфляция, с зарплатами сложности, у людей всё меньше денег, которые они могли бы пожертвовать.
Сборы падают, но и число волонтеров, которые собирают деньги и которым люди доверяют, тоже сократилось. Очень многие на этом пути упали в грязь лицом. Пожертвований стало меньше, но они идут теперь не в десять потоков, а в три-четыре. Я как собирал пять-шесть миллионов, так и собираю — за счет этой встречной динамики. При этом мне по-прежнему удивительно, что кто-то мне вообще отправляет деньги. Не говорю уже про довольно внушительные суммы.
— Внушительные суммы — их скорее жертвуют бизнесмены?
— Да. Из тех пяти-шести миллионов в месяц примерно половина присылается людьми, которых можно пересчитать по пальцам одной руки. То есть половина — это переводы от людей по 500 рублей, по тысяче. А вторая половина — это вот такие крупные ребята, которые присылают сразу котлету: по 250 тысяч, по полмиллиона.
И в эту сумму не входят полтора-два миллиона рублей, которые я каждый месяц получаю от московского предпринимателя Кирилла Левадного. Он долго просил меня не упоминать его, но позже я получил разрешение.
— Почему крупных жертвователей-бизнесменов довольно мало?
— Когда бизнес дает деньги на благотворительность, он хочет получить отдачу в виде репутационного капитала. Я помогаю детскому дому — и люди меня за это больше любят. Я на свои деньги покупаю себе народную любовь. Когда ты отправляешь деньги на СВО, ты заслужишь любовь аудитории, поддерживающей СВО. А есть люди с иным мнением.
Репутационно это очень неоднозначная и сложная история. Бизнес ужасно не любит такие истории. Бизнес любит однозначные, простые и понятные: вот мальчик Алешенька с онкологией, вот одноногая беременная кошечка без уха — их всем жалко. А когда ты даешь деньги на свинорез — тут уже посложнее.

— С другой стороны, мы видим действующих чиновников, которые стремятся засветиться на СВО. Это некоторые отряды БАРС, в которые прямо паломничество происходит. Какое к ним отношение?
— Резко отрицательное. На фронте очень хорошо знают, какие подразделения как действуют и в какой период, реально ли они участвуют в боевых действиях. Поэтому отношение к «придворным» частям презрительно негативное. Как и отношение к чиновничеству в целом. Я к чиновничеству отношусь очень хорошо, но я не типичный военный. А типичные военные к чиновникам относятся очень плохо.
— Зачем вообще нужны эти придворные части?
— Человеку свойственно стремиться достигать максимума результата при минимуме трудозатрат. Если Верховный Главнокомандующий требует, чтобы в госуправлении были патриоты и ветераны, значит, все, кто видит себя в госуправлении (уже там или планирует туда запрыгнуть), думают так: «Я патриот? Патриот. Могу я стать ветераном? Конечно, могу. Подписывать бессрочный контракт с Минобороны, рисковать жизнью, наживать себе язву желудка и простатит в окопах, пока не кончится СВО, или подписаться в паркетное подразделение, походить в красивой форме за зарплату, пострелять в тире и через полгода получить ветеранку? Что же мне выбрать — все такое вкусное…» Понимаешь, да?
— В перспективе это тоже может закончиться конфликтами с реально воевавшими фронтовиками.
— Да мне кажется, что не стоит насчет этого заморачиваться. Ну, в свое время потребовались барсики — ну, насоздавали барсиков. Часть отрядов в окопах, часть — придворный паркетный цирк. Плохо это? Да, плохо. Будут конфликты? Ну, конечно, будут.

Нужно просто правильно формировать свой бюджетный кошелёк.