Недавно РИА Рейтинг опубликовал ежегодный рейтинг доступности покупки автомобилей, к которому есть два комментария: парадоксальный и инфляционно-стратификационный.

Для каждого региона на основе данных о распределении работающих по величине зарплаты, о расходах на приобретение автомобиля в кредит и обслуживание этого кредита (в течение 3 лет), о расходах на содержание автомобиля определяют долю семей, которые могут позволить себе покупку новых автомобилей из разных ценовых сегментов. Фактически, это оценка покупательной способности заработной платы «в автомобилях».

РИА Рейтинг ранжирует регионы по доступности покупки нового автомобиля несколько лет, но состав регионов-лидеров не меняется в последние годы: в топ-10, иногда меняясь местами межу собой, стабильно входят столичные города, северные и восточные регионы с высокой номинальной заработной платой.

Но есть еще «рейтинг» от МВД и Росстата по количеству автомобилей на 1000 человек населения. И если, например, Чукотский автономный округ в последние годы стабильно в топ-3 рейтинга доступности покупки автомобилей, то по реальной удельной численности автомобилей он находится на последнем месте из всех российских регионов; Ямало-Ненецкий АО, лидер по расчетной доступности автомобилей, по реальной обеспеченности ими – на 30 месте; Москва – в шестом десятке. Это отдельные яркие примеры, но в целом коэффициент корреляции мест в этих двух рейтингах регионов примерно 0,2, то есть доступность покупки нового автомобиля и обеспеченность автомобилями не связаны, и рейтинг доступности покупки не отражает реальную «автомобилизацию». Возможно, лишь потенциальную. Собственно, в этом и заключается парадокс рейтинга.

В каждом году ценовые границы для автомобилей разных классов в рейтинге доступности их покупки меняются. В этом плане рейтинг можно рассматривать как аккумулирующий информацию об инфляции на отдельном потребительском рынке. В 2024 «недорогой автомобиль» стоит 1,2 млн рублей, в 2023 – 1 млн, в 2022 – 0,99 млн; в 2021 он стоил 0,7 млн, а в 2019 – 0,5 млн. Цена-ориентир для автомобиля средней стоимости выросла с 1,2 млн в 2019 году до 2,9 млн в 2024-м. Что касается автомобилей премиум-класса, то в 2019-2021 граница этого ценового сегмента росла с ежегодным шагом в полмиллиона рублей с 5 до 6 млн., в 2022 выросла до 10 млн, а в 2023 и 2024 автомобилей этого класса нет в рейтинге: либо премиум-автомобили исчезли из предложения на рынке, либо из статистики исчезли семьи, которые могут их приобрести.

Подвижность границ ценовых групп автомобилей опередила рост реальных зарплат: в 2022-2024 доля семей, которые могут позволить автомобиль любого класса, почти в два раза меньше, чем в 2020: по расчетам РИА Рейтинг в 2020 каждая четвертая семьи могли купить в кредит недорогой автомобиль, каждая десятая – автомобиль средней стоимости, а ещё 2-м % был доступен автомобиль премиум-класса. В 2022-2024 доли семей с таким образом определяемой покупательной способностью сократились: недорогой новый автомобиль могли приобрести 16-19%, автомобиль средней стоимости – 5-6%.

А вдруг все действительно напишут?

Отвечая на открытый вопрос SuperJob «Есть ли у вас профессиональная цель на 2025 год? Если да, пожалуйста, напишите, какая именно», 1% респондентов ответили «Написать диссертацию».

SuperJob определяет в качестве исследуемой им совокупности «экономически активное население России старше 18 лет, имеющее постоянную работу». Занято в экономике примерно 73 млн, работают в организациях примерно 43 млн. Их и возьмем как оценку численности имеющих постоянную работу. 1% от них – 430 тыс. человек, то есть диссертаций. Хорошо, 1% получился в результате округления, и «на самом деле» намеренных написать диссертацию 0,5%, то есть 215 тыс. Дойдут до своей цели, конечно, не все, а, к примеру, половина (или какой коэффициент достижимости у предновогодних намерений?), то есть 105-110 тыс. Если что, это больше, чем исследователей со степенями, работающих во всех российских организациях, выполняющих исследования. Что еще отсечь от 1%, чтобы примирить его с реальностью? Ах да, написать не значит защитить… А вдруг?

За реалистичные и достижимые новогодние цели! 🥂🎄

Для планов на 📚 в следующем году

Мы знаем, вы этого ждали. Издательский каталог Ad Marginem теперь есть в электронном виде!

С его помощью можно познакомиться с книгами, которые выйдут в первой половине 2025 года. Вас ждут более 50 знакомых имен и новых открытий: от переводов Гребера и Беньямина до истории моды и американского хип-хопа.

Электронный каталог можно полистать онлайн, а можно скачать и сохранить для чтения в удобное время. На каждой его странице — категория книги и аннотация к ней, информация об авторе, блерб и миниатюра обложки.

Сила историй: цифры не всегда громче всех, и это полезно знать для бизнеса, СМИ и policy

Я уже писала о примечательной, но противоречивой силе числовых фактов, почти автоматически связанных с доверием и объективностью.

Недавнее экспериментальное исследование показывает, что статистика (количественные данные) и истории (качественный нарратив) по-разному влияют на формирование убеждений [1].

В результате ограничений памяти убеждения частично возвращаются со временем к исходному априорному значению для обоих типов информации. Но исследователи обнаружили различие между статистикой и историями в динамике изменения убеждений: влияние историй на убеждения ослабевает меньше, чем влияние статистики.

◽️ Статистика воспринимается как более информативная и в краткосрочной перспективе (Immediate) оказывает большее влияние на убеждения, чем истории.
◽️ Но со временем (Delay) ситуация меняется: влияние статистики уменьшается, и истории в итоге могут оказывать более сильное воздействие. Величина возврата убеждений к априорному значению более чем в два раза выше для статистики (73%), чем для историй (33%), что указывает на более устойчивое воздействие качественных нарративов на убеждения.

Преимущество историй еще и в том, что истории не только "очеловечивают" абстрактные числа, но и помещают данные в запоминаемый контекст. Истории, обогащенные качественными деталями и семантическими связями, легче вспоминаются: участники эксперимента в 62% случаев правильно вспоминали детали историй по сравнению с 27% для статистики.

[1] Graeber, T., Roth, C., & Zimmermann, F. (2024). Stories, statistics, and memory. The Quarterly Journal of Economics, qjae020.

Путеводитель по «Июльскому дождю» была той самой книгой, о покупке которой на non/fictioN26 не договаривалась [сама с собой]. Точнее, безуспешно пыталась когда-то купить первое издание, не знала, что случилось второе, переработанное и дополненное, так что, когда встретила книгу на ярмарке, решение о её покупке было принято года два-три назад.

Станислав Дединский, Наталья Рябчикова. Июльский дождь. Путеводитель. Коллекционное издание. М.: Киноведческая артель 1895. io, 2024.

Из микрорецензии на обложке: «эта книга ... дает возможность посмотреть в увеличительное стекло на сам механизм функционирования советской кинематографии с его бесконечными комиссиями, нелепыми ритуалами, жестоким порядком, оборачивающимся хаосом». Но парадокс в том, что функционирование этого механизма оставило наибольшие письменные следы, вошедшие в книгу; глава непосредственно о съёмках фильма – одна из самых коротких, включает фрагменты из воспоминаний участников, а протоколы и стенограммы сохранили многократные обсуждения вариантов сценария, отснятого материала, вышедшей на экраны картины.

Эти же пропорции «формы» сохраняются в «содержании» обсуждений, у которых есть пара особенностей.

Социальное вытесняет профессиональное. Записанные дискуссии – это разгадка или рекомендации, что сказали или должны сказать авторы в социальном плане: картина «развенчивает ту среду, которая кажется вполне респектабельной, положительной, интеллектуальной», к картине предъявляют претензии, что «вряд ли это дает какое-то конкретное социологическое исследование советского общества», что «я не чувствую за этими коллизиями [отношениями главных героев] советского строя, я не чувствую силы советской действительности», «Марлен показал не поколение, а один срез, мещанскую прослойку, но свое суждение он не сказал достаточно внятно, и в этом, мне кажется, главный недостаток картины», в то же время «… действительно фильм на гражданскую тему».

А Хуциев ждёт, ищет профессионального обсуждения: «Я знаю, что есть люди, которым картина резко не нравится. Почему они молчат? Неужели они думают, что их профессиональное выступление может нас обидеть? … когда делаешь картину и не имеешь разговора с коллегами, возникает ощущение тревоги, в котором я пребывал достаточное количество времени, пока мы не встретились и не поговорили здесь»; в долгом заключительном слове на обсуждении готовой картины в Союзе кинематографистов сам обозначает приёмы своего киноязыка: показать происходящее «через глаза героини» (не «глазами», а именно «через глаза»), «система отвлечений для эмоционального соединения», сквозные визуальные образы…

Нет, конечно, профессиональные детали отмечены не только в авторском монологе, но и в словах коллеги: «Нужно сказать еще два слова о современном киноязыке, как он прочитывается в этой картине. Он представлен очень богато и разнообразно. И диалог средствами киноязыка, и пейзажи, и лица, и фактура кадра, и природа, и закадровые голоса, и очень много другое. … работа оператора в этой картине представляет собой выдающееся явление по языку», но по пропорциям профессиональное явно проигрывает социальному вплоть до низведения до «мелочи» и отрицания: «должен сказать, что в ней [картине] несколько раз испытывал высочайшее эстетическое наслаждение, глубочайшее волнение от целого ряда великолепных эпизодов и сцен. Но они у меня не складываются в единое и цельное произведение, несущее четкую мысль, и мне кажется, что это есть главный недостаток, если говорить об этой картине не по мелочам, что там затянуты кадры, что слишком вялый монтаж и т.д. Дело не в этом», «Ваши приемы или перепевают Вас же, или грешат ложной многозанчительностью, манерностью».

Личное мнение как аргумент.

«…Однако никак не могу согласиться с Х., нашим гостем, что картина сейчас приняла окончательный вид и что в ней абсолютно расположились все акценты и ходы мысли так, как мне хотелось бы видеть».

«Я, например, каждый год по полгода, по пять месяцев живу в деревне. И не может не накладываться на мое восприятие фильма вся огромная сельская Россия, которую я все время как-то чувствую, воспринимаю и т.д. Не может не накладываться все то, что мы все переживаем, то, что делается в Китае, где какой-то сумасшедший дом на грани с фашизмом – не можем не воспринимать и эту сторону».

Тут не выдержал даже один из участников обсуждения: «Я взял слово только для того, чтобы высказать свое удивление. Правда, в чужой монастырь со своим уставом не лезут, но мне совершенно непонятны выступления М. и Б. … мне нравится или не нравится, подходит под мои эстетические воззрения или нет. Естественно, рецензии получились дилетантские, спорные, противоречивые внутри себя. … А теперь, по готовому произведению говорите: для меня это чуждое произведение, не по моим канонам сделанное».

А что же авторы?

М. Хуциев: «Это чепуха, когда говорят, что я ничего не знаю заранее, когда выхожу на площадку. Я уже знаю, как все будет смонтировано. Однако я не хочу упустить последний шанс, если вдруг что-то придет спонтанно».

А. Гребнев: «Борьба со сценарием – это процесс естественный и необходимый для режиссера. … Сценарий испытывает на прочность. А вот, смотрите-ка, здесь у нас, оказывается, липа, натяжка. А тут слова, которые не нужны, поскольку ясно и без слов. То есть, может быть, нужны на бумаге; может быть, даже на экране с другим актером, но не с этим, не здесь. …
… все вразброс, пунктиром. Не «прояснять сюжет», как обычно призывают нас дотошные редакторы, а наоборот – разорвать его, смешать карты, упрятаться в подтекст. Герои наши расстаются, мирятся, расстаются вновь безотносительно к его, так сказать, общественному поведению, по причинам, так и не проясненным, скорее, ощущаемым, и это дает другой объем всей истории. На вопрос «почему» нет прямого ответа. Всё вместе…»

М. Хуциев: «Вы спрашивали, помог ли фильм разрешить мне какие-то сомнения. Нет, я ещё яснее увидел, насколько всё безвыходно», «… что касается картины, я до сегодняшнего дня не могу понять, что же такое она – иногда я ее очень люблю, иногда теряюсь».

Кто работает с микроданными обследований населения, которые проводит Росстат, в курсе, что с их публичной организацией не всё одинаково. Например, если сравнивать анкеты и содержание открытых файлов микроданных, некоторые обследования практически полностью представлены на сайте, а для некоторых в открытых микроданных отсутствует часть переменных; не все обследования хранятся в одном месте «Федеральные статистические наблюдения по социально-демографическим проблемам», а распределены по тематическим разделам. К примеру, микроданные обследования рабочей силы, если не пользоваться закладками, могу найти только по записанному пути, так как спрятаны они в лабиринтах раздела «Рынок труда, занятость и заработная плата». Распаковка большинства массивов микроданных требует Nesstar Explorer, но есть исключения. И микроданные каких-то обследований до последнего времени не публиковались в принципе, как было с Выборочным наблюдением состояния здоровья населения (ВНСЗН). А в 2023 микроданные этого обследования неожиданно появились на сайте, сразу .sav-файлом, но без переменной весовых коэффициентов (что несколько обессмысливает данные). Причем появились оперативно, через месяца три после проведения обследования, при том, что другие открывают через год. Кстати, за 2024 ВНСЗН уже тоже доступно. И тоже без весовых коэффициентов.

Публикация микроданных ВНСЗН не только названные шаблоны / ожидания нарушило. Как бы ни публиковались микроданные других обследований, в открытых файлах никогда не было переменной, по которой можно было идентифицировать населённые пункты. Конечно, по региону, численности населения в населённом пункте, другим переменным можно было определить респондентов из конкретных крупных городов, но ВНСЗН – единственное известное мне обследование, в открытых данных которого есть переменная ОКАТО с 11-значными кодами. Вот, к примеру, якутское село с населением чуть больше 2 тыс. человек, в котором опросили членов 27 домохозяйств. И указан состав этих семей, возраст, пол, вес, рост всех членов. А также множество ответов об их здоровье и вокруг него.

Что-то мне подсказывает, что анонимность и конфиденциальность в открытых данных обследований населения обеспечивается иначе. Можно успокаивать, что никому в голову не придет кого-то вычислять по этим данным, что SPSS есть не у каждого, чтобы данные прочитать (хотя одна платформа с открытыми данными конвертировала ВНСЗН в экселевские файлы вместе с ОКАТО). Но всё же: стоит ли создавать такой риск? Как оценивать такую ситуацию с точки зрения этики данных? И что насчёт единой политики данных в одной организации?

Эпизод из дружбы журналистов и социологов

С 1967 «Советская печать», ежемесячное издание Союза журналистов СССР, выходит под новым именем – «Журналист». Точнее, под возрождённым именем, потому что называлось так при основании в 1914 и в 1922-1933. Полагаю, что у переименования были среди прочего и причины, связанные с распространением тогда новой технологий – телевидения: в «Советской печати» была рубрика «Радио и телевидение», так что такое содержание издания требовало и более универсального наименования. Возрождение прежнего названия связывают с новым редактором – Егором Яковлевым, но с новым редактором и обновлённым названием в 1967 журнал получил и новую рубрику – «Социологическая лаборатория».

В № 1’1967 после статьи «Исследование разрушает стереотип» – анонс в несколько строк: «СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ. Открываем в следующем номере. В ее программе – исследования прессы, радио, телевидения, проблемы эффективности пропаганды, вопросы социологии личности и т.д. …». Первая статья новой рубрики в №2’1967 предваряется редакцией более подробно:

«… Открывая на страницах журнала социологическую лабораторию, редакция рассчитывает собрать и представить читателю опыт конкретных исследований периодической печати, радио и телевидения, которые проводят сейчас социологи. Такой работой занят ряд исследователей в Институте философии АН СССР, Академии общественных наук при ЦК КПСС, Сибирском отделении АН СССР, в Московском, Ленинградском, Тартуском университетах. В ней принимают участие редакции газет «Известия», «Труд», «Комсомольская правда» и ряда местных изданий, а также Всесоюзный и республиканские комитеты по радиовещанию и телевидению.
Большое внимание уделит лаборатория проблемам непосредственно нашего цеха: конкретным исследованиям в области социологии журналистики, исследованиям газет, радио, телевидения, эффективности и организации нашей работы, особенностям труда и образа жизни журналиста.
Редакция предполагает провести конкретные социологические эксперименты, с помощью которых мы надеемся проанализировать практику всех родов и звеньев журналистики в самом широком диапазоне. …»

Продолжение следует.

#ретро

Продолжение. Начало

«Социологической лабораторией» сотрудничество редакции «Журналиста» с социологами не ограничилось. В первом номере в 1968 появляется еще одна социологическая рубрика – «Проблема и завтра»:

«Социолог предлагает журналисту по-новому взглянуть на известную проблему, осмыслить то, что в наших оценках на газетной полосе представляется само собой разумеющимся. Социолог предостерегает журналиста от поспешных выводов, скороспелых рекомендаций, помогает установить взаимосвязь фактов, увидеть явление в развитии. В новом разделе мы постараемся рассмотреть глазами ученых явления нашей современной жизни.
Некоторые положения публикуемой ниже статьи полемичны, тем не менее мы надеемся, что для наших читателей, и прежде всего журналистов, пишущих на темы городского строительства, представит интерес социологический анализ очень сложно и многогранной проблемы».

После этой преамбулы – статья Владимира Долгого и Олега Яницкого «Человек в большом городе». Продолжением стала статья Виктора Переведенцева в № 4’1968 «Что человек ищет?». Естественно, о миграции.

Но уже шестой номер «Журналиста» в 1968-м выходит без главного редактора, снятого, по версии современного журнала, за публикацию документов Союза журналистов Чехословакии. В 8-м номере новый редактор предпринимает попытку продолжить социологическую рубрику с новым названием – «Конкретная социология» (всё же сколько смысловых нюансов в этой «конкретной»…) и статьёй Павла Гуревича «Жажда информации». Об исследовании – мечте любого социолога:

«… В нашей стране наблюдается чрезвычайно высокий и стабильный интерес к внешнеполитической тематике. Это подтверждается не только данными, полученными путем математического анализа, но и активным отношением людей к самому опросу (отказов отвечать на вопросы вообще не было)».

Но больше «Конкретная социология» до конца 1968 не появлялась. А в «Социологической лаборатории» было опубликовано за полтора года семь текстов: два – Бориса Фирсова (о массовой коммуникации и об опросе ленинградцев о телевидении), два – об исследованиях читательских аудиторий «Известий» и «Труда», выполненных под руководством В. Шляпентоха, с результатами опроса читателей горьковской «Молодой смены», интервью об опыте исследования радиоаудитории в Эстонии и – что придавало «лабораторности» рубрике – небольшой текст с примером анкеты для опроса читателей «Советской Эстонии».

Что было в 1969, не смотрела. Даже если социология осталась в «Журналисте», это уже другой эпизод.

#ретро

Новосибирск – столица Сибири.

Всё. В этом не затухавшем споре, в разжигании которого участвовали разные блогеры, поставлена точка: столица Сибири – Новосибирск. Наука нашла однозначный ответ на этот вопрос.

«У всех центров, кроме Новосибирска и его пригородов, основу миграционного прироста обеспечивают населенные пункты своего региона. В свою очередь, большую часть миграционного прироста Новосибирска обеспечивают другие регионы Сибири. … Первое место означает, что данный центр имеет положительный миграционный прирост со всеми другими центрами в своем федеральном округе. … Наиболее однозначный рейтинг центров – в … и Сибирском округах».

Возражения не принимаются.