Что вы делаете, если недописанный текст бесит уже, а дописать необходимо? Хочу рецептов :)

(свой ответ позже в пост добавлю)

upd.: добавляю

1. Ну, во-первых, я стараюсь не доводить до черты, за которой уже «бесит». Беру перерывы, начинаю задолго до дедлайна.

2. B «через не могу» тоже могу, спасибо журналистским годам. Иногда это даже оптимально. Но никогда не должно быть серийно, в каждом очередном тексте — выгорите быстро.

3. Лучшие способы сбросить бесячество, которые работают для меня: длинная пауза, в которой я не думаю о тексте / короткий перерыв на что-то очень приятное (эндорфины же нужны) / напоминание, что это всего лишь текст (эмоции можно поберечь для лучших поводов).

Всё банально, всё работает.

[Подпишитесь на «Тимуроки»]

Идеальная ситуационка: производитель подъёмника, который только что использовали шустрые грабители Лувра, бахвалится в Инстаграме: «Когда всё надо сделать быстро».

И ниже ещё: «бесшумно поднимаем до 400 кило сокровищ»

#кпрйтр👍🏻

#проза_по_субботам — Марианна Гейде, «Бальзамины выжидают»

Вкус ванили

Вкус ванили: неуловим. О нём нельзя сказать толком, вкус он или запах: никто из нас никогда и не едал ванили. Мясо на вкус как мясо и сыр как сыр, но ваниль сообщает всякой пище свойство неуловимости, сколько бы мы её ни съели: мы ощущаем пресыщение и разочарование тем, что так и не раскусили ваниль.

Совсем иначе, но так же неуловима полынь. Растирать её меж пальцев, чтобы усилить запах, полонящий нас. Тщательно и тщетно, оттого что горечь улетучивается, остаётся простой запах травы.

Хороша пижма: в её названии слышатся жеманно поджатые губы и жёлтый цвет, её медальоны плотного ворса, которые можно долго толочь в ладони, пижма медлительна в расставании со своими свойствами, и, когда нам надоедает и мы раскрываем ладонь лицом к земле, жёлтое крошево всё ещё сохраняет запах.

Многоротое чудовище, похищающее запах. Оно подстережёт в полдень, вопьётся в кожу семижды семьюдесятью влажными губами, защекочет семижды семьюдесятью раздвоенными языками, пока человек не упадёт в изнеможении от хохота и похоти. Очнувшись, он навеки лишён запаха: теперь ни один пёс не возьмёт его след и ни один собеседник не вспомнит о том, как он выглядел, каково его имя и голос: люди без запаха не задерживаются в памяти других, стоит им исчезнуть из вида. Он чувствует, но не может понять. Часами стоит под душем, силясь смыть с себя что-то. Пустота кажется нам какой-то вещью наряду с прочими вещами, мы воображаем, что можем избавиться от пустоты, как от намозолившего глаз предмета меблировки. Но мы не можем.

Женщины, заполняющие всё помещение своим хищным парфюмом. Они, как кальмары, испускают клубящееся облако чернил, чтобы скрыться в них. Чтобы ни один пёс не взял их след. Женщины хорошо маскируются: ни один пёс не возьмёт их след.

Мальчик говорит: «от тебя духами пахнет». Духи живут в маленьких склянках и служат тому, кто их выпускает. Существуют целые индустрии, выпускающие духов.

Между тем от пустоты нельзя избавиться, но также ошибочно полагать, будто мы можем её заполнить. Пустота покрыта прочной белковой оболочкой, наподобие плавательного пузыря у рыб. Человека, внутри которого выросла пустота, легко вычислить, но нелегко выследить: ни одна рыба не возьмёт его след. Он, как пузырь, силится быть вытолкнутым толщей воды, но толща воды не имеет поверхности: вода выталкивает и не выпускает. У них, как у рыб, отрастает боковая линия, позволяющая избежать приближающегося преследователя, не взглянув на него, даже не подозревая о нём.

Пустоту нельзя ни извлечь, ни заполнить: только точный удар иглы прокалывает оболочку, поэтому движения их сбивчивы и они сами не понимают, отчего их ни с того, ни с сего кидает из стороны в сторону, шатает, вдруг сгибает в три погибели и отбрасывает далеко назад. Они лишены маршрута и их движения непредсказуемы.

У девочки в коробке из-под обуви жили два рыбьих пузыря, Шантеклер и Теодорих. Они были сухие и ничем не пахли. Мальчик в один прекрасный день почистил всю обувь в квартире коричневым кремом, потому что не мог остановиться, потом обувь закончилась и он почистил её ещё раз.

Игла бьёт наугад, она слепа и вся одно острие. Это случается, когда в голове без всякого повода вдруг возникает какое-то слово, о котором мы не имеем обыкновения думать в повседневной жизни, «олень», например, или «вереск». И вдруг в следующую секунду я переворачиваю страницу и вижу там «вереск», или на экране появляется олень, хотя ни об оленях, ни о вереске в этой книге или в этом фильме прежде и речи не было. Бессмысленность этого совпадения служит залогом того, что игла ударила в цель.

Загадка: какой литературный приём (троп) освоил и гордо тут демонстрирует Тюбанк?

#эпохакороткихпостов
#кпрйтр👍🏻

[🏗Подпишитесь на «Тимуроки»]

Ещё более галлюцинаторная #проза_по_субботам: Андрей Лёвкин

Наконец, о буквах

Раскрывающиеся створки ночной жемчужины с трудом раздвигают тину, водоросли. Всхлипывают от натуги, словно хотят стать розовыми, не илистыми: вздрагивают, словно в них слишком много репейника, чертополоха, волчцов, крапивного ожога, укола, укуса.

Когда раскрывает воротца вода, внутри обнажаются рдяные золотые рыбки, тонущие прочь все ниже, ко дну, в придонные леса по известным им ходам: парят вниз, как пепел — нехотя, не хотя отклеиться от глядящего на них взгляда.

Вымокшая одежда сохранит после положения тела, бывшего влажным: застрявшего в них, словно косточка в изюме. Репейник, недоптицы с жалами, шуршащие сквозь воздух треплются, оставляя вдоль дороги клочки крыльев, шерстинки.

Цепочка, нитка бусин. Скользнувшая в гортань, веселит плоть: внутри они дрожат. Постукивают. Дружно подергиваются вдоль потягиваний и дыханий, бодаются лбами, бормочут с соседом, их штук тридцать девять — сорок восемь: мутные, перламутровые, волоокие; когда ниточка рвется, они сбегают на язык и их выплевываешь. Летят метра на два.

Вывернувшись, веко лишает глаза темноты, выворачивается розовой мантией, ресницы утыкаются в кожу, протыкают ее, царапают скользом глазное яблоко и тому, от тонкой, заточенной боли кажется, что света уже невыносимо много.

Считая шаги, всегда собьешься между сто двадцатым и сто шестидесятым, в минутах это будет примерно минуты три, когда идти не торопясь. Но если идешь не торопясь, то, значит — что-то решил, хотя бы — ходить не торопясь. Любой шаг отнимает у зрения первородство, отдавая мысли о желаниях мышцам.

Пространство раскрывается колодой карт или распахивается под тремя-четырьмя падениями тесака амбала с любого одесского рынка: никаких промахов, кровотечения, группы мышц лежат на похожем на мраморный, прилавке, будто всю жизнь отдельны, свиваясь на своих окончаниях в сизые пленки.

Жемчужное ожерельице звуков катается внутри речи, шарики трутся друг о друга, свистят кому-то своим поскрипыванием, делают темноту речи сомнительной, держатся вместе, разговаривают с поскуливанием кого-то, подозванного свистом.

Длина кажется прямой лишь тому, кто по ней еще не ходил и не выяснил разницы между шагами левой и правой; расстояние скручивается в колечки, намотается на шпульку: кратные шагу витки трутся друг о друга, в сумме выйдет поздняя дорога.

Витки шпульки-катушки — медные, волнистые, шелковистые — соскальзывают на пол, на стол, поблескивают, ждут, чтобы пустили электричество — в густых конвульсиях отключающее мозг, двумя проводками припаянное к вискам пластырем.

Буква, выдавленная из тишины, всегда удивит тем, что попадает в одно из тридцати трех отверстий: никто не заорет, не застонет иначе, как готовой буквой. Видимо, это будет гласная.

Когда человек выдыхает гласную, его тело подчиняется дыханию, не наоборот: он замер, не шаркает согласными; его простое сообщение течет по проводу, растягивая, раздувая его края, пробивается наружу, отрывается и окажется полосатым шариком или пузырьком воздуха, какие выходят изо рта поджидающих кого-то в водорослях длинных прищуренных рыб.

[😳Подпишитесь на «Тимуроки»]

#проза_по_субботам: Татьяна Толстая, «Школа»
//
Про мальчиков я думала так: ну, ладно. Пусть живут, но в специально отведенных местах. И хорошо бы на островах, окруженных океаном.

Что такое мальчики, я знала на горьком опыте. Когда мы с мамой зашли в мужскую школу за братом, мне показалось, что я попала в стадо беснующихся бабуинов. Потные, ошалелые мальчишки лупили друг друга мешками со сменной обувью.

— Бей Серого!

— Кузя, отпусти, больно. Отпусти, гад!

— Толстый, дай горбушку. Ну оставь чуть-чуть…

— Хрен тебе. Самому мало.

В углу два больших мальчика держали за руки маленького, а третий водил несчастному пончиком по губам, не давая откусить. Потом он засунул пончик себе в рот, а жирную руку вытер о волосы жертвы. Когда же мальчика отпустили, он с гиканьем вскочил на спину одного из мучителей, и тот умчал его вверх по школьной лестнице как ни в чем не бывало. Увиденное не укладывалось в голове.

В нашей школе по малейшему поводу раздавалось ликующее «Все будет сказано!» — и дружный топот ног по коридору: кто быстрее наябедничает учительнице. Девочки были понятны: кривляки, ябеды, воображалы, жадины. Всем хотелось, чтобы учительница похвалила. У всех, даже двоечниц, было поведение — 5, прилежание — 5. Все собирали фотографии артистов и переводные картинки. У каждой дома была коробка с драгоценностями: рассыпавшиеся бусы, открытки с котятами, атласные тряпочки, гребешок — расчесывать игрушечных зверей. Медвежонок, с проплешинами от постоянного ласкания, уложен спать, ждет, когда хозяйка вернется из школы. Как я люблю этот девчоночий мир, как понимаю его. И каждая девочка мечтала вырасти и оказаться красавицей, чтобы жизнь навечно остановилась на последней строчке из сказки: «А во дворце уже свадьбу играют…» Тем временем дракон издыхает, а все звери, способствовавшие счастью красавицы, тоже получили по труду. Жизнь после свадебного пира не планировалась.

Что, например, делать с дворцовым хозяйством? И надо ли его вообще заводить, если есть ковер-самолет и скатерть-самобранка? Хлопнешь в ладоши и добрые феи наткут полотна и пропылесосят.

Те девочки, которые слишком долго играли в куклы и читали сказки, никак не могли понять алгебру или физику. Помню, как в пятом классе я перестала понимать, что написано в учебнике. Даже по ботанике были одни двойки.

— Живая клетка состоит из белка и желтка.

— Капуста относится к семейству белокочанных.

— В пустыне растет сексуал.

От уроков ботаники запомнилось, что у учительницы совсем не было груди. Из мира науки в памяти остался только Ньютон — у него в учебнике были пририсованы синие очечки и шрам от уха до уха. Перед контрольной по физике хотелось заснуть летаргическим сном, а проснешься — школа окончена, все предметы сданы, и постаревший директор вручает аттестат с пятерками.

В середине пятидесятых произошло небывалое: мужскую и женскую школу объединили. Никогда не забуду то утро, когда в класс вошли двадцать шестиклассников, ухмыляясь от стыда, с багровыми ушами. Стены монастыря рухнули — мальчиков посадили за парты с девочками. Закрываю глаза и вижу ту, пореформенную школу.

Вот девочки переодеваются в холодной раздевалке, следующий урок ненавистная физкультура. Вышибив ногами дверь, в раздевалку влетает на канате Бугорков. Маятник, сделав духу, исчезает, но Бугорков успел облить полуодетых девчонок из детской клизмы. Инвентарь для пакостей всегда находится у него под рукой. Визги облитых водой и улюлюканье друзей героя за дверью возвестили начало нового летоисчисления — совместного обучения.

Дня не проходило, чтобы кого-то из мальчишек, чаще всего одного и того же, убогого, не заталкивали в женскую уборную. Припирали дверь и не давали выйти. Девочки успевали отдубасить его шваброй. Побывавший в женском туалете считался опозоренным.

Летом в школе объявили практику: собирать разбитое стекло и относить к забору или сгребать листья в кучи, — через час листья снова разлетались по школьному двору.

Вот недомерок Макаров собирает червяков, они лезут у него из кулака. Я знаю, этих червяков он сунет сейчас кому-нибудь за шиворот. Если мне, то я умру.

↓окончание

Про уязвимость
//
Когда человек пишет, он уязвим, частично или полностью.

1. «Частично» — случай текстов «практических», имеющих цель.

Журналистка пишет и переживает, что редактору не понравится или читатели будут негодовать и отписываться.
Студент пишет курсовую и сомневается, что делает всё как надо.
Предприниматель пишет тексты для лендинга и боится не собрать клиентов этим лендингом.
(+ещё сто вариантов подобного)

Иногда это и впрямь «беспокойство только про цель». Однако за целью могут прятаться и переживания про себя: «я недостаточно хорош(а), не хватает ума и таланта даже текст написать…». Ведь, как известно, советское образование — лучшее в мире, когда требуется снабдить человека комплексом неполноценности впрок, на всю жизнь. А первые тексты, что мы писали — школьные сочинения с ОЦЕНКАМИ.

Не знаю, как было у вас, но в поселковой школе посёлка Затон при городе Барнауле Алтайского края не очень отделяли оценку сочинения от оценки его автора. По крайней мере в 90-е годы, когда я там учился.

И это наша первая задача — не быть как затонская поселковая школа, отделять тексты от автора. Иногда хорошие и талантливые люди пишут средние или плохие тексты, это нормально. Это единственный путь к текстам хорошим — практика. Она же утолщает кожу, потому что со временем понимаешь: чужие мнения о вас и ваших текстах, это, ну, мнения. Не обязательно принимать их на свой счёт, часто они просто глупые.

Мне тоже приятнее, когда под постом не 9 лайков, а хотя бы 29. Но — привык не расстраиваться, когда вам текст явно «не заходит». Можно нравиться части людей, но даже эти люди не будут радоваться твоим текстам каждый раз. У всех много своих дел и чтений, не XVIII век на дворе.

С частичной уязвимостью, в общем, легче жить, когда часто пишешь. Привыкаешь: мир не рушится, если текст оказался не фонтан.

2. Полная уязвимость — это когда автор не преследует практическую цель, а выражает в тексте себя, открывается. Сюда попадают рассказы о собственной жизни и внутренних проблемах, а также художественная литература, потому что страсти всех выдуманных персонажей автор может наполнить только собой, больше-то некем.

Тут то же самое «а вдруг я недостаточно хорош», но учетверённое. Или удесятерённое. Люди всегда ищут признания окружающих и огорчаются не-признанию, это наша биология. И это ранит глубже проблем с курсовой.

Ты открываешься публично, распахиваешься, а какой-то анонимный тролль из-под моста плюёт тебе в душу гаденьким комментарием — кому это понравится?

3. Ошибка: пытаться «закрыть уязвимость».

Читатели, как мотыльки, летят на этот свет уязвимости, она создаёт межчеловеческую близость, или, если выразиться формальнее, «эмоциональный контакт». Можно «закрыться», увеличить дистанцию, но тогда и свет погаснет, и мотыльки не прилетят.

Если пишешь ради внимания людей, изображать неуязвимость — это выстрел себе в ногу. Тут же суть писательского ремесла: открываться, чтобы эмпатически «попасть» в читателя, триггернуть внутренний отклик. Когда получается, это особое удовольствие.

4. Решение: принять ситуацию, изменить к ней отношение.

Среди людей всегда были мудаки и всегда будут. Нам это не изменить. Чем популярнее будут ваши тексты, тем чаще будут прибредать тролли из-под моста.
Это — неизбежная ситуация. Смиритесь с ней.

Если вы хотите огорчить тролля, надо его всего лишь не кормить (вниманием). Игнорировать. Вы пишете не для него, а для людей, которые лучше него. Они ценят вашу открытость и будут ценить вашу уязвимость, а не глумиться над ней.

Для ранимых: можно писать о себе для узкого круга в закрытых каналах. Но запирать там «художественное»… рано или поздно ведь захочется выйти к более широкой аудитории. Так что все равно стоит менять отношение к ситуации, работать с психологом или учиться невозмутимости у буддистов.

Окончание в комментариях↓