продолжение (1)

на экране может появиться любая запись от любого автора или сообщества из наших подписок.
допустим, это рассказ. откуда угодно: с авторской страницы писателя, из паблика или журнала, который в соцсетях ежедневно публикует рассказы.

заголовок — первое предложение — первый абзац. допустим, мы текст не пролистнули и решили всё же прочесть рассказ до конца.
а дальше — либо новый рассказ другого автора, либо какой-нибудь пост, который ни разу не рассказ.

зачем выкладывать в соцсети рассказы, если рассказ и посты для соцсетей — разные жанры?...

чтобы встретить своих читателей… вдруг повезёт, кому-то ведь и везёт (тут мне вспоминается цитата из песни Zivert «Турист»: «везёт тому, кто везёт»).

… в соцсетях есть читатели. готовы ли они погружаться в рассказы? — другой вопрос.

— • — почему рассказу превратиться в контент проще, чем какому-либо другому жанру художественной литературы?

как же стихотворения, которые тоже публикуют в соцсетях?
интересно то, что стихотворения не будут смешиваться с привычным контентом для соцсетей. как минимум потому, что стихотворение (даже написанное мнимой прозой) со сторителлингом точно не перепутать.

объём рассказа играет свою роль. ведь он близок к объёму лонгрида (опять же, смотря какой лонгрид, некоторые рассказы короче).

в рассказе находим отражение истории персонажей. не их биографии как в романе, а отдельно взятой истории, которая может уместиться в случай (или ряд случаев). в соцсетях нам тоже нравится читать истории, пусть они и чаще тяготеют не к художественной литературе.

рассказ и новелла — разные с литературоведческой точки зрения жанры. но некоторые из произведений, которые мы принимаем за рассказы (рассказ с точки зрения читателя), имеют новеллическую структуру.

один из её элементов — пуант — неожиданный поворот в финале. эффект обманутых ожиданий сюда же. пока читаем рассказ, привыкаем к тому, как движется сюжет, и вдруг в конце ситуация — с ног на голову.
такое запоминается.

в текстах для соцсетей есть похожий элемент — крючок. только находится он с противоположной стороны — в начале. потому что заинтересовать читателя нужно с первых строк.

получается, что для современного рассказа важно не только, кто его прочитает, но и где его прочитают. если художественный рассказ окажется в одной ленте с какими-либо постами, то ему нужно запоминающееся начало.

значит, лучше публиковать рассказы на специальных для них площадках?
в тех же литературных журналах, например.
там, где поблизости с ним будут на него похожие по жанру произведения.

но тут тоже есть один нюанс. рассказ — не только небольшое по объёму произведение. рассказ — концентрат мысли автора.

легко ли после знакомства с одним рассказом сразу переключаться на другой рассказ? ещё сложнее, когда перед нами произведения разных авторов.
после этой мысли вариант с рассказами в ленте соцсетей уже не кажется каким-то неудобным и неправильным.

с другой стороны, интернет как среда обитания рассказов — уже привычное дело.
одни рассказы ближе к текстам для соцсетей, другие — дальше от них.

а ещё интернет давно стал средой обитания для фотографий.
хотя когда-то они жили и в альбомах.

— • — рассказы и фотографии

иногда кажется (на самом деле, не кажется), что визуальная информация (в основном в виде фотографий) повсюду.

в начале 2019 года поймала себя на этой мысли. чуть позже услышала цитату, не помню откуда, о том, что фотографии, которые мы делаем каждый день и которые просматриваем в соцсетях в итоге будут никому не нужны, а фотографии как искусству место в основном на выставках. согласилась тогда с этим суждением (сейчас тоже с ним отчасти согласна).

#быть_читателем

продолжение (2)

сами фотографии, скорее, да — не нужны.
но, когда они имеют художественную ценность и создают ассоциации — уже другой вопрос.

где-то через год, летом в 2020-м, в вопросе о фотографии мне помогла разобраться книга Сьюзен Сонтаг, которая так и называется: «О фотографии».

приведу из неё цитату:

«Заманчивость фотографии, её власть над нами объясняется тем, что она предлагает встать в позицию знатока по отношению к миру и в то же время разрешает неразборчивое его принятие <…> размножение фотографий есть в конечном счёте утверждение китча».

где ещё мы можем встретить фотографии, кроме соцсетей, в которых их «размножение» и происходит?
опять же — выставки.

о выставках как об отсутствии полного погружения в творческий мир автора Сьюзен Сонтаг пишет следующее:

«Фотографический способ видения нельзя исчерпывающе проиллюстрировать множеством персональных фотовыставок и ретроспектив, устраеваемых музеями. Чтобы быть узаконенной как искусство, фотография должна культивировать представление о фотографе как об авторе и обо всех снимках, сделанных одним мастером, как о едином целом».

кроме того, с точки зрения зрителя, посещение выставки сравнимо с посещением какого-либо мероприятия. то есть, когда мы приходим туда, наше внимание обращено не только к предмету мероприятия, но и к тому, что вокруг происходит.

так бывает, что вернувшись домой после экскурсии мы обсуждаем что угодно (от общих впечатлений «понравилось / не понравилось» до каких-то деталей вроде тембра голоса экскурсовода), но не сами произведения, с которыми во время неё познакомились.
снова возвращаемся к мысли об альбомах?

альбомы — сборники работ фотографов с тех же выставок, например. в них можно погружаться и при этом не отвлекаться на какие-либо другие факторы и детали, которые на нас влияют, когда мы ходим на выставки.

к тому же, как пишет Сьюзен Сонтаг в другой книге «Смотрим на чужие страдания» фотографии не всякой тематике удачно воспринимаются на выставках:

«Посещение музея или галереи — событие общественное, перемежающееся отвлечениями, в ходе него искусство рассматривают и комментируют. В какой-то мере весомость и серьезность таких фотографий сохраняется в книге, которую можно смотреть в одиночестве, задерживаясь на картинках, не разговаривая».

альбомы и каталоги воспринимаются более цельно, тем те же страницы с фотографиями авторов на страницах соцсетей.

другой вопрос: кто погружается в фотографию посредством альбома?

таких зрителей немного, по сравнению с теми, кто листает фотографии, причём фотографии известных мастеров, в тематических пабликах.

ситуация с бумажными сборниками рассказов отдельного автора (имеются в виду не коллективные сборники) чем-то похожа на то, что происходит альбомами фотографий в их печатном воплощении.

при этом интернет и соцсети дают много возможностей и для встречи текста со своим читателем, и для развития рассказа как жанра.

да и литература как вид искусства будто бы более популярна в массовой культуре, чем искусство фотографии. читающих встретить проще, чем тех, кто интересуется работами фотографов.

и всё же интересно, когда сборники рассказов в бумаге станут столь редкими гостями в домашних библиотеках, как каталоги выставок и сборники фотографий?..

с полки книжного шкафа на меня смотрит тоненький (в нём всего 60 страниц) — «Каталог юбилейной выставки» фотографа Людмилы Таболиной.
и читаю я уже несколько недель рассказы Рэя Брэдбери.
оба обстоятельства и навеяли вопрос из предыдущего абзаца.

а вопрос этот всё-таки частный.
потому что в общем и целом важно другое —

чтобы рассказы и тексты для соцсетей, несмотря на некоторые похожести, оставались самостоятельными жанрами и не сливались в представлениях читателей.

а ещё чтобы, встречая в информационном потоке и рассказы, и фотографии, мы воспринимали их (пусть и не во всех, конечно) как произведения искусства.

разговор о бумажных
сборниках и альбомах —
скорее, разговор о формате.
но и не только о нём.

#быть_читателем

дайджест — весна 2024,
а также один июньский пост

прошёл июнь,
а мы сегодня — о весенних материалах
как вовремя.

внеплановый перерыв в нашем телеграм-канале затянулся.
пора это исправить.


— • — разборы произведений


•  «Детские картинки» Варлама Шаламова: когда что-то чужое обретает личное значение
•  «Гэмблер» Романа Яковенко: внутри игры


— • — подборки


•  большая подборка материалов рубрики #знакомство_с_автором ко дню писателя
•  подборка постов о творчестве Иосифа Бродского
•  бумага, обложки и истории о новых полкожителях
•  контекст этого месяца: февраль, март и апрель


— • — подборки стихотворений — рубрика #читаем_лирику_вместе


•  3 стихотворения Валерия Земских
•  5 стихотворений Иосифа Бродского


— • — рассуждательные посты и материалы


•  о видении мира сквозь призму лирики и о мире концепций
•  рассказы и листание ленты в соцсетях — тот единственный июньский пост

•  читать книги, чтобы отдохнуть и восстановиться
•  впечатления после участия в конференции в литературном клубе Bedlam
•  лонгриды и время


всё весеннее сейчас кажется очень далёким, пусть и прошёл только один месяц лета.

материалов вышло немного, но сама весна в этом году у меня получилась удивительной и наполняющей.

яркие события. много общения. новые знакомства. но даже к приятным переменам необходимо притереться. войти в новый ритм. рассортировать впечатления. на это нужно время, а значит, на что-то другое в такие моменты времени не хватает. на тексты для телеграм-канала, например.


а дальше — июнь начался.
и июнь закончился.

несколько потрясений — одно за другим. мне сейчас меньше всего хочется рассуждать о событиях этого месяца, так что без подробностей.

июнь закрутил воронкой вынужденных перемен и непростых обстоятельств.
но это не повод меньше читать книги.

наоборот, это повод, чтобы
больше и читать, и работать.


я по-прежнему открыта сотрудничеству с писателями → @nastya_greenflower (можно написать мне лично).


что касается чтения, то знакомлюсь в аудиоформате со сборником эссе Оливии Лэнг «Непредсказуемая погода. Искусство в чрезвычайной ситуации». ещё дочитываю медленно и с карандашиком «В лаборатории редактора» Лидии Чуковской, а позавчера начала потихоньку перечитывать «Голоса травы» Трумена Капоте.


не знаю, как часто и насколько регулярно в ближайшее время будут выходить новые публикации на канале.

но и истории о полкожителях,
и другие материалы о литературе — всё это обязательно будет.

спасибо, что читаете.

пять книг с сюрпризом,
или история о том, когда всё идёт
не по книжным планам

когда хочется прочесть произведение, шурша страницами, (особенно если речь идёт о классике) выбираем печатное издание себе по вкусу. ведь каждому читателю важно что-то своё: кому-то плотность бумаги, кому-то размер шрифта, а кто-то собирает книги той или иной серии.

иногда под одной обложкой вместе с тем произведением, что мы ищем, оказывается и какое-нибудь другое произведение того же автора — текст, название которого видим впервые.

причём не о сборниках рассказов идёт речь. а о том случае, когда произведений в книге не больше двух. порой название второго произведение даже не указано на обложке (в оглавлении оно, конечно, обозначено. но, увидев знакомое название на обложке, мы не всегда перед покупкой книги заглядываем в оглавление).

второе произведение в книге — произведение-сюрприз, а вместе с тем второй шанс познакомиться с творчеством автора, не покидая не закрывая книгу.

на днях дочитала «Жемчужину» Джона Стейнбека. первое погружение в мир писателя состоялось. пусть и изначально покупала эту книгу, чтобы прочесть другое произведение, что в оглавлении обозначено до «Жемчужины», да и в моих книжных планах на ближайшее время её не было.

вот что и вдохновило меня сделать подборку такую подборку. в ней место нашлось и для «Жемчужины».

но обо всём по порядку.


•  Вирджиния Вулф. Книга «На маяк. Миссис Дэллоуэй» в серии «Азбука-классика»

покупала эту книгу весной уже далёкого 2020 года, когда нужно было читать «Миссис Дэллоуэй» в рамках университетской программы по зарубежной литературе. на другой роман, живущий под той же обложкой, тогда не обратила внимания.

а история о Миссис Дэллоуэй понравилась и запомнилась. перечитывала её не раз. однажды делала разбор этого текста в нашем канале.

до романа «На маяк» добралась лишь в январе прошлого года, не думая, конечно, о том, он меня зацепит сильнее, чем «Миссис Дэллоуэй».

впечатлениями о романе «На маяк» делилась в этом посте, так что повторяться не буду.

единственное, что добавлю, так это то, что для меня «На маяк» — та редкая история, которая вызывает чувство несправедливости по отношению к персонажу.

«ну, почему так рано заканчивается история главной героини?» — ответ очевиден, если посмотреть на вопрос с точки зрения идеи романа. когда читаю художественные произведения, не задаюсь вопросом, прав ли автор. и придерживаюсь мнения, что в сюжете происходит всё, как нужно.

но иногда мне как читателю (не как филологу) не хочется понимать, почему автор выводит персонажа из сюжета.

в русской классике только одна книга вызывает такое чувство — «Отцы и дети» Тургенева. в зарубежной классике теперь такая книга есть тоже. и это «На маяк» Вирджинии Вулф.


• Райнер Мария Рильке. Книга «Письма молодому поэту» в серии «Эксклюзивная классика»

в это издание, помимо произведения, название которого обозначено на обложке, входят ещё и «Письма о Сезанне».

но удивляет не только это.
в книге указано, что перед нами — сборник.

слово «сборник» может вызывать самые разные ассоциации, но уж точно это не два коротких текста (+ приложение), напечатанные с большими отступами и крупным шрифтом. к слову, в 'сборнике' всего 160 страниц.

книга поселилась и обосновалась в шкафу в конце весны 2020 года. а ещё раньше она оказалась в списке книжных хотелок.

весной 2020 года — во времена всеобщего карантина — я часами залипала в соцсети с картинками. и вот в каком-то блоге проходил интерактив с цитатами из «Писем молодому поэту» Рильке. под каждой карточкой с определённым номером была спрятана цитата.

не помню, какая мне тогда досталась цитата (к слову, запомнила, что цитата была под номером 11 — забавный и бесполезный факт), но, прочитав её, поняла, что хочу познакомиться с этим произведением.

/может быть, сделать подборку книг, знакомство с которыми у меня началось именно с цитат? напишите в комментарии, если такая подборка интересна/

продолжение

«Письма к молодому поэту» впечатлили тогда настолько сильно, что где-то через полгода мне захотелось прочесть их снова.

перечитала. а вслед за ними прочла и «Письма о Сезанне». «Письма к молодому поэту» вряд ли буду ещё когда-нибудь перечитывать. а «Письма о Сезанне» — почему бы и да.


•  Трумен Капоте. Книга «Завтрак у Тиффани» в серии «Азбука-классика»

в ней же — и лирическая повесть «Голоса травы». единственный новый для меня текст в этой книге. потому что «Завтрак у Тиффани» прочитала ещё в электронном формате тоже весной 2020 года.

/только сейчас, рассказывая об этих книгах, поняла, что большая часть подборки — экскурс в мою весну 2020 года. как будто расчехляю убранные в закрома антресолей воспоминания полкожителей того периода/

на обложке — кадр из фильма «Завтрак у Тиффани», который сложно назвать экранизацией. фильм этот не люблю. а книга — одна из любимых книг.

за «Голоса травы» взялась сразу, после того, как перечитала «Завтрак у Тиффани». произведение тронуло. думала, что буду перечитывать.

но по-своему интересно то, что я несколько раз начинала перечитывать «Голоса травы» и всякий раз бросала книгу на полпути.

в конце июня в этом году снова захотела вернуться к «Голосам травы». и снова в какой-то момент отложила книгу в сторону. «Голоса травы» — история, тёплая, но и приумножающая грусть.


•  Бернард Шоу. Книга «Пигмалион. Дом, где разбиваются сердца» в серии «Азбука-классика»

давно хотела прочитать «Пигмалиона». прошлым летом купила эту книгу. но «Дом, где разбиваются сердца» заинтересовал сильнее из-за подробного предисловия. писала об этом в одном из постов. впечатлениями о «Пигмалионе» делилась тоже — этой зимой.

ни одно из этих произведений перечитывать не хочется. тот случай, когда персонажи неприятны, а мышление писателя восхищает. пьесы Бернарда Шоу удивительно злободневны современны.


•  Джон Стейнбек. Книга «О мышах и людях. Жемчужина» в серии «Эксклюзивная классика»

с творчеством автора была не знакома раньше. в марте этого года начала читать в электронном формате его повесть «О мышах и людях». прочитала примерно треть текста и поняла, что произведение лучше читать в бумаге.

спустя пару месяцев эта книга нашла своё место в шкафу на полке. а страницами зашуршала она в только в июле. начать знакомство с творчеством писателя решила с «Жемчужины», потому что, о чём повесть «О мышах и людях» уже немного знала и понимала, что погружаться в её сюжет сейчас не готова.

впечатлениями о «Жемчужине» делиться ещё рано. нужно собраться с мыслями, прежде чем писать о ней, да и вообще собраться с мыслями не помешало бы. но после «Жемчужины» я в очередной раз удивилась тому, что чтение книг с жутковатым сюжетом может быть расслабляющим.

ну а повесть «О мышах и людях» прочитаю как-нибудь в другой раз.
и продолжу знакомиться с творчеством Джона Стейнбека дальше.

такая получилась подборка.


если в книге не одно, а два произведения, читаете второе произведение, которого не было в книжных планах?

и читали ли вы что-нибудь
из этой подборки?

8 фактов о писателе, с творчеством которого я мало знакома


25 июля 2024 г. — 95 лет со дня рождения Василия Шукшина.

хороший повод,
чтобы поговорить о нём.

даже если я читала у него только пару рассказов. даже если в его творчество углубляться в ближайшее время не собираюсь.

повод есть.
материал есть.
почему бы и да.

к тому же, думаю, что некоторым читателям канала интересно соприкоснуться с миром Шукшина.

о том, что сподвигло меня собирать факты о писателе, книги которого не читаю, кратко (или, как обычно, не очень кратко) расскажу в комментариях к этому посту.

/к слову, я недавно дочитала книгу одного автора современной зарубежной литературы и потихоньку готовлю новый материал — разбор произведения/

а пока — подборка из 8 фактов о творчестве и жизни Василия Шукшина.

в нашем канале есть рубрика, где мы читаем лирику вместе. а сегодня так же почитаем факты.

•  что вы читали у Шукшина?
•  с каких книг стоит начать знакомиться с его творчеством?
•  какой факт из подборки удивил и заинтересовал?

«Контрапункт» Анны Энквист: а как же те, кто в историю главных героев
не вовлечён?

Пока читала эту книгу, мне хотелось задавать глупые вопросы вроде того, что в заголовке поста. Такие вопросы, которые уводят подальше от сути произведения. Но, если взглянуть на них с другой стороны, можно заметить, что они как раз к ней и приближают.

«Контрапункт» — история с печальным концом и невесёлым началом, но читатель как будто бы к нему готов. С первых строк ощущается, что в финале истории произойдёт страшное событие (или нам расскажут о том, что оно случилось когда-то давно).

«Будущее притянуло ее к себе так резко, что ей пришлось сделать шаг назад. Прошлое должно было оставаться рядом, у нее на виду»

— читаем на странице.

У главной героини непростые отношения со временем. Она не может отпустить прошлое. А будущее в её жизни настало раньше, чем она была готова к встрече с ним.

«Руки вцепились в нее мертвой хваткой, она задохнулась в объятиях будущего. Его зовут Время. Оно будет уводить ее от всего, что ей дорого, и вести туда, где ей совсем не хочется быть»

после таких слов читать книгу дальше всё тревожнее и тревожнее. И это только начало произведения.

Мать и дочь. Только они. Пусть в этой истории ещё об отце и сыне говорится, но они — не в главных ролях. Мать и дочь — у них нет имён. Зато у композитора, чья музыка в книге повсюду, есть имя. Известное имя. У его произведения — тоже.

«Гольдберг-вариации» Баха. Казалось бы, без них не было бы этой книги. Они — во главе сюжета и структуры произведения. Каждая глава «Контрапункта» соответствует одной из тридцати вариаций. «Гольдберг-вариации» и история переживания главной героини, а также факты из биографии Баха. Их одновременное звучание и есть «Контрапункт» Анны Энквист.

А как же те, у кого нет музыкального образования и кто ни разу не слушал «Гольдберг-вариации» Баха? Как я, например. Получается, что я не смогу услышать главную героиню. Ведь мы говорим с ней на разных языках. Значит, мне не стоит погружаться в эту книгу?

Но не всё то музыка, что записано нотами. Да простят меня за это выражение читающие этот пост профессиональные музыканты. Я не о музыке в целом, а, скорее, о ритме. Ритм… Он повсюду. Не только в музыке, но и в фотографии, и в искусстве графики. А также в литературе — ритм повествования.

Учитывая, что перед нами книга, в основе которой музыкальное произведение, мы можем предположить, что самое интересное при её анализе — это композиция.

Ещё бы… В «Контрапункте» ведь нет крепкого сюжета. Логика сбита. Да и повторы встречаются то и дело. Можно было бы рассказать о композиции произведения и ни о чём больше не говорить.

«В сознании женщины проблемы с памятью лежали на поверхности»

— читаем на странице.

Действительно, там, где музыка, там и время. Там, где время, там и мысль о памяти.

Предсказуемая триада — музыка, время, память. Удивительным образом можно сделать ряд выводов, даже не погружаясь в то, что скрывается за словами.

Но в приведённой цитате обращает на себя внимание кое-что другое.

«лежали на поверхности» — после этих слов возникает вопрос: а что же тогда на глубине?

Поэтому оставим мысль о композиции. Текст зовёт куда-то глубже и дальше.

Почему музыка? Почему именно «Гольдберг-вариации» Баха? Что они для главной героини значат?

«Дело не в нотах, а в личной причастности к ним»

— читаем на странице и понимаем, что выбрали верное направление на пути к пониманию произведения и чувств главной героини.

«Однако не уважительнее ли по отношению к композитору связать аутентичность с его замыслом, а не с кусками дерева или жилами струн, на которые обрекло его время. Разгадать его стремления гораздо важнее, чем терзать возвращенные в прежнее состояние скрипки»

— получается, что музыка в «Контрапункте» помогает «разгадать стремления» его автора.

Но сначала — стремления главной героини. Она — женщина и мать.

Так её называет автор.

#внутри_текста

продолжение (1)

Автор ли? Или всё же рассказчик? Если рассказчик, то какой: всезнающий или участвующий в событиях… Вот тут уже интереснее.

«Женщину звали просто «женщина», может быть — «мать». С именами были проблемы»

— читаем на первой странице книги.

Вроде бы повествование идёт от третьего лица, и как будто бы всё о режиме повествования ясно.

Другой вопрос: у кого «были проблемы с именами»?
Вряд ли у рассказчика, каким бы он ни был. Скорее, у главной героини.

А что если это она в своих записях сама себя называет «женщиной» и «матерью»?
А что если это даёт главной героине увидеть ситуацию издалека и взглянуть на неё со стороны?

Пока читаем текст, не покидает ощущение, что вся эта история — исповедь (а вместе с ней и плач) главной героини.

Разбирая «Гольдберг-вариации» Баха, она вспоминает и проживает заново события прошлого.

«Контрапункт» — это книга-процесс. В ней воспоминания не находят свои места. Они кружат в хаосе и нелинейности. А музыка — единственное, что их собирает и структурирует. А ещё музыка для главной героини становится чем-то вроде катализатора.

«Тринадцатая вариация, первая вещь в медленном темпе, печальная сарабанда, окаймленная бесчисленными гирляндами изящных нот, написанная хоть и в мажоре, но невыразимо безутешная, толкала ее к столу. Она взяла карандаш. Странная причуда — излагать на бумаге эпизоды из жизни своего ребенка. Основанные на воспоминаниях матери или ее фантазиях <…> навеянные чем-то еще, тем, что выталкивает мысли на поверхность. Музыкой»

Мать и дочь. В этой истории больше никого нет. Даже всезнающего рассказчика. Мать рассказывает историю о своей дочери, отойдя на несколько шагов в сторону:

«Со смешанными чувствами гордости и растерянности мать наблюдает, как всего за несколько недель ребенок полностью осваивается в незнакомой школе, как формирует собственное мнение о преподавателях и внутреннем распорядке, как управляет отношениями со своими новыми подругами»

А как же те, у кого нет детей? Как у меня, например. Получается, что мир этой книги так и останется для меня частично недоступным?

Эти вопросы отсылают к теме опыта читателя, который у него есть на момент встречи с книгой. Всегда, как минимум, есть два варианта в этой ситуации. Можно расстроиться и сказать: «эта книга не для меня, я её всё равно не пойму». А ещё можно задуматься о том, чему мнимо-далёкая история способна научить и с чем познакомить.

Читая «Контрапункт», мы узнаем, точнее, вспоминаем о возможности отойти от какой-либо ситуации на шаг в сторону и взглянуть на неё иначе, глазами наблюдателя, например.

Вспоминается глава «Отдыхающие» из детской книги Натальи Евдокимовой «Лето пахнет солью», где девочка рассказывает о том, что такое смотреть со стороны:

«Я люблю смотреть со стороны. Это просто. Мысленно отходишь на шаг назад и смотришь на себя и на других <…> Если сделать так, то многое меняется. И я тоже меняюсь <…> Сколько таких же — похожих и непохожих друг на друга — приезжает, отдыхает и, собрав сумки, разъезжается по своим городам. Слово «отдыхающие» было общим, как будто мы просто люди, одни из миллиардов»

Казалось бы, цитата из книги, у которой нет ничего сюжетно-общего с «Контрапунктом». Но в нём — мать и дочь, у которых нет имён.

Мать и дочь. Вот тут есть, где развернуться, в смысле ассоциаций. От образов матери и дочери в искусстве и мировой литературе до разговора о социальных ролях.

Почему-то, прежде всего, вспоминается древнегреческая мифология. А именно сюжет о Деметре и Персефоне. Затем и история об Орфее.

Персефону похитил Аид. А дочь в «Контрапункте» никто не похищал. Но чувства главной героини близки чувствам Деметры. «Похитили» — «отняли» — «забрали» — такими глаголами их можно описать. Просто роль Аида в «Контрапункте» отведена не конкретному персонажу, а определённым обстоятельствам.

#внутри_текста

продолжение (2)

Можно не знать о «Гольдберг-вариациях» Баха, но помнить историю Орфея, который играл на кифаре. Вспоминается статья, опубликованная в середине июля на «Горьком» (gorky.media), Арена Ваняна о романе-эссе Ольги Мартыновой «Разговор о трауре».

«В конце концов ты понимаешь, что ключевую роль для Мартыновой играет не конечный ответ, что означает взгляд Орфея, брошенный на Эвридику, — а то, что поиск этого ответа повторяется, словно литургия или циклическое песнопение»

— читаем в статье.

В «Контрапункте» нет прямых отсылок к мифу об Орфее. Но мысль о том, сколько раз главная героиня бросает взгляд на дорогое для неё прошлое и о том, что некоторые фрагменты её воспоминаний повторяются в повествовании несколько раз, тоже напоминает историю Орфея.

Миф об Орфее и Эвридике как о любви, так и о силе искусства. Оно как раз и обретает свою силу, когда наполнено чувствами и переживаниями, — такой вывод следует из сюжета мифа. В нём звучит идея одухотворённого искусства.

«Кукла стала членом семьи, после того как своею любовью дочка вдохнула в нее жизнь. То же самое проделывал со своими канонами Бах»

— читаем на страницах «Контрапункта».

Главная героиня же «вдохнула жизнь» в миф о Бахе и его «Гольдберг-вариациях».
«Музыка наполняет тебя до краев, так что стрелки часов останавливаются <…> Музыка обращается к собственному молчанию, ведь в каждом начале предвещается конец» — получается, что то настроение, которое ощущается с первых строк и остаётся с нами, пока мы читаем эту книгу, вполне закономерно.

В первой главе «Контрапункта» встречаем рассуждение о времени. Снова о времени идёт речь и в финале. Кольцевая композиция — так и есть.

Заключительным же строкам предшествует не обозначенный формально эпилог. В нём ускоряется ритм повествования. Из эпилога мы узнаём о том, что всё-таки случилось с ними — с матерью и дочерью.

А ещё находим ответ на вопрос: почему музыка, если в книге всё осмысляется посредством слова?

Казалось бы, глупее вопроса не придумать. Поскольку перед нами книга, а в книгах живут слова. Предметом же словосплетений может быть что угодно. Хоть та же музыка.

Но писатель даёт свой ответ, и он звучит так:

«Музыка для женщины, как для маленького ребенка слово, была идеальным средством упорядочивания внутреннего мира <…> Малыш в конце концов вынужден овладеть словами и заговорить; точно так же и женщине пришлось-таки смириться с реальностью и признать, что недостаток в музыке денотативной силы и повествовательной структуры мешал ей осуществить всепоглощающее желание описать свою дочь. Она была вынуждена прибегнуть к языку»

«Контрапункт» — на стыке двух видов искусств.

«Контрапункт» вдохновляет задавать вопросы и приглашает находить верные или не очень ассоциации.

При этом, погружаясь в книгу, мы оказываемся в мире, где читателю как будто бы нет места. Потому что мир, в котором оживает в эта история, существует для двоих: для матери и её дочери.

«Будущее затаилось в дальнем углу комнаты. На улице жизнь продолжает свой безостановочный ход. В крошечном мире, вне пространства и времени, мать играет для своего ребёнка»

«Контрапункт» — история, где встречаются абстрактное и конкретное.

У матери и дочери нет имён. Фрагменты же воспоминаний описаны детально.

Музыка абстрактна. История жизни Баха, к которой то и дело обращается главная героиня, содержит фактические подробности.

«Контрапункт» Анны Энквист можно воспринимать на самых разных уровнях и читать, находясь в любом настроении. И когда те же «Гольдберг-вариации» Баха вызывают интерес (когда хочется их включить и послушать, чтобы лучше погрузиться в книгу). И когда не хочется включать никакую музыку.

Читая эту книгу, можно как искать параллели с сюжетами в искусстве, так и погрузиться в свои мысли и воспоминания, связанные с тяжёлой, но общечеловеческой темой. С темой этого произведения.

Пусть «Контрапункт» и посвящён истории двух героинь, но в нём всё же найдётся место для читателей с любой «личной причастностью» к нему (приведём выражение из цитаты, что уже однажды звучала в сегодняшнем материале) и разным опытом.

#внутри_текста

5 стихотворений Арсения Тарковского

давно не выходили новые публикации в нашем телеграм-канале, и тому были свои причины.

сейчас уже потихоньку вползаю возвращаюсь в привычный ритм чтения и готовлю материал об одном романе современного писателя.

в первые недели августа не читала ничего, кроме стихотворений. стихотворений Арсения Тарковского.

в подборке — как раз те из них, что тогда сильно отозвались.

пришло время вспомнить о рубрике #читаем_лирику_вместе.


как относитесь к творчеству Арсения Тарковского?
какое стихотворение из подборки больше заинтересовало?

→ предыдущий выпуск рубрики

Дилогия «Соната с речитативом» и «Время жестоких чудес» Ольги Небелицкой: соприкосновение пространств, времён и людей в них

В этом романе много ощутимых образов. Можно потрогать даже голос одного из героев, он «сухой как пергамент, которым выстилаешь форму, чтобы запечь рыбу».

А ещё потрогать жизнь, а вместе с ней и рыжего кота. Кот Парсек, рассказывая в эпилоге о судьбе персонажей, приходит к такому выводу: «Если правильно трогаешь кота, правильно живешь жизнь».

/здесь и далее роман цитируется по источникам: «Соната с речитативом», «Время жестоких чудес»/

Но до эпилога далеко. Как и до глагола «потрогать» — тоже. Сперва не потрогать, а прикоснуться. Прикоснуться к историям героев и увидеть, как они узнают друг друга, сближаются и отдаляются.

С Ксеней, главной героиней романа, случилась жизнь.
А с Сашкой случилась Ксеня:

«Рядом с Ксеней Сашка впервые в жизни испытал то, чего был лишен в собственной семье: кому-то понадобилась его помощь. Дома его опекали <…> Сашке отводилась почетная роль наблюдателя».

Ксеня и Сашка — студенты. Она поступила медицинский, он учится в театральном. Им предстоит через многое пройти: раскрыть тайну семьи Ксени, а вместе с тем и тайну того, что творится вокруг них. Им — девушке, которая периодически «чувствовала себя пустой оболочкой без мыслей и души», и парню, который раньше «ни разу в жизни не видел чужой смерти».

Ксеня, разругавшись с матерью, рванула в Петербург, он для неё «южный город» (в сравнении с Мурманском). Она остановилась у деда, которого никогда раньше не видела. В Петербурге для неё всё чужое, но она не спешит ни с кем сближаться.

«Она прожила с дедом полгода под одной крышей, делила с ним еду, обсуждала бытовые вопросы, но так и не узнала, что из себя представлял он сам»,

— читаем на странице и чуть позже видим эту же ситуацию с другого ракурса:

«Она прожила полгода с дедом, не обращая на него внимания. А он все ждал, пока она оттает».

Пережив потрясение ещё до переезда Ксеня пришла к тому, что «точно знала <…> что она больше никогда не ощутит тепло чужих рук и что температура ее тела не поднимется выше тридцати пяти градусов». А в один из зимних вечеров в Петербурге она поняла, что у неё «нет никого роднее кота».

«Соната с речитативом» и «Время жестоких чудес» — двухтомник о взрослении, которое происходит после потери близких людей, о семейной тайне (и о том, что случается, когда тайное превращается в явное), об устройстве современного мира и ценности человека в нём. Несмотря на круг непростых тем, в сюжете романа есть место и блинным вечеринкам, и тёплому свету лампы, которую главная героиня оставляла включённой, даже когда уходила из дома.

Действие романа разворачивается в альтернативной реальности 2004-2005 годов. Комендантский час, неоднозначное сотрудничество с инопланетянами и тотальный контроль — её составляющие.

Казалось бы, перед нами роман, где события разворачиваются на трёх уровнях: трагедия отдельного человека, проблемы в многопоколенной семье и вопросы мирового масштаба. Но в «Сонате с речитативом» и во «Времени жестоких чудес» интересен не только событийный план.

Например, Петербург в романе — не фон и пейзаж, а самостоятельный персонаж. Из «Сонаты с речитативом» узнаём, что из жизни ушёл человек, который был для Ксени проводником по этому городу. А чуть позже понимаем, что сам город является проводником в мире произведения.

«"Время жестоких чудес" написана под Петербург — и исключительно под Петербург. Книга родилась из идеи "что можно найти в комнате после смерти дедушки?" и немножко из сериала Lost room, а перфокарты проникли в список странных предметов на этапе выполнения творческого задания на очередных писательских курсах»,
— пишет Ольга Небелицкая, автор дилогии, в одном из постов своего телеграм-канала.


#знакомство_с_автором
#внутри_текста

продолжение (1)

Бывают ли жестокими чудеса и почему время, описанное в романе, так характеризуется? — вопрос следует из названия, где всё же речь идёт не о пространстве, а о времени. В самом названии чувствуем тревожно-несовместимое. На страницах всё отчётливее звучит мысль о странных временах: «Наступают времена, когда будет трудно верить не только другим, но и себе», а учёт животных и комендантский час становятся первыми ласточками.

Как бы сильно мы не растворялись в сюжете, нас то и дело вслед за Ксеней останавливает неприятное предчувствие, будто скоро произойдёт что-то страшное.

Вспоминается другой роман Ольги Небелицкой «Обителей много» (рецензия на него выходила в нашем телеграм-канале прошлой осенью). В нём держит в напряжении мысль о том, что пропала одна из героинь. Как только мы об этом забываем, в тексте встречается новое о том напоминание.

К слову, читая дилогию, вспомним «Обителей много» ещё один раз. В обоих произведениях нас ждёт встреча с второстепенным персонажем, который поначалу кажется неприятным и не сильно привлекает к себе внимание. Но ближе к развязке он превращается в героя-помощника, благодаря которому другие персонажи отправляются по верному следу.

В «Сонате с речитативом» и во «Времени жестоких чудес» героям подсвечивает верный путь и музыка.
Прошлое и настоящее соприкасаются в ней:

«Ксенин дед переписал Чайковского, что-то сделал с музыкой, упростил или, может, даже изменил в ней что-то? Ксенин дед не стал бы без необходимости издеваться над Чайковским. Нет, тут что-то другое».

«В день, когда погиб мир, шел дождь. Сашкины пальцы гладили клавиши, Сашкина огромная стопа в мокром носке вдавливала педаль в пол, музыка звучала в такт тихому дождю, музыка заполняла пространство».

Время событий обозначено во всех главах дилогии. В основном это 2004-2005 гг. — настоящее для героев время, и иногда 80-е — время, когда погибший отец Ксени, её дед и несколько других членов группы трудились над особым проектом:

«… воздействию смодулированного облучения подверглись все материальные предметы, которые в тот момент находились в помещении. Случайным образом. Далее следовал список вещей-дефенсоров».

Ксеня оказывается на перекрёстке времён, при этом она чувствует себя всегда и везде чужой: «Ксеню ничего не роднило: она чувствовала себя одинаково чужой для любого времени».
Подобно лирической героини Марины Цветаевой. К слову, в дилогии встречаются прямые отсылки к лирике Цветаевой.

Время в романе ощущается по-разному: «Просто им постоянно не хватало времени. Теперь их время кончилось».

Их время — время в жизни героев. А как время в романе соприкасается со временем в жизни читателя?

Ограничения, турникеты, возможность пройти куда-либо только имея специальный пропуск — всё это отсылает нас не только к чему-то антиутопическому и фантастическому. Прямых отсылок к событиям нашей современности в романе нет. Но на мысль о том, что альтернативная реальность романа к читателю чуть ближе, чем кажется на первый взгляд, навевает один тонкий момент:

«Каждый апрель нес в себе особенный запах <…> В этом году апрель не пах ничем».


#знакомство_с_автором
#внутри_текста

продолжение (2)

Что же тогда с пространством?

Сбежав в Петербург, Ксеня долго не может найти себя в этом городе. Но к именам улиц она относится так же, как и к своему имени:

«Если погода позволяла, то Ксеня шла от дома направо. Ксене нравилось название улицы — Лизы Чайкиной. Что-то домашнее, простое было в имени «Лиза» вместо пафосного "Елизавета"».

«— Только не Ксюша и ни в коем случае не Ксю, — отрезала Ксеня в день их знакомства <…> Сашка понял, что Ксюшей ее называли мать и сестра».

К слову, имя главной героини отсылает к истории Ксении Петербургской — и это одна из отдельных линий романа.

Сбегая в Петербург, Ксеня надеется самое страшное оставить в прошлом, но на деле всё выходит иначе:

«Она увезла смерть с собой в город, который оказался не таким светлым и простым, как ей виделось издалека <…> Ксеня продолжала нести в себе смерть, но глядя в глаза случайным прохожим, она почему-то успокаивалась. Она поняла, что в этом городе смерть притаилась внутри каждого. В Мурманске смерть была как бы снаружи, она воспринималась как неизбежное зло и враг <…> В Петербурге Ксеня вдруг почувствовала <…> Что она такая не одна. Да, она живет с зародышем смерти внутри, но каждый человек несет в себе такой зародыш».


«Теперь она сидела с учебником в кресле мертвого деда и смотрела в чужое окно на чужой город», — читаем на странице.

Дед, когда она только приехала в Петербург, впустил её в свою квартиру: «Кульчицкий почувствовал себя так, будто стоит в фарватере шхуны. Ему оставалось лишь посторониться и впустить Ксеню в квартиру и в свою жизнь».

Подобно тому, Ксеня впустила в свою жизнь и Сашку, когда он оказался на пороге квартиры. А затем они вместе отправились в тайную комнату — она впустила его в прошлое своё и своей семьи.

Сколько места в пространстве занимает человек? Неожиданный вопрос. Но портреты главных и второстепенных героев так или иначе соотносимы с пространством:

«Ксене показалось, что кроссовки, покинув Сашкины ноги, увеличились в объеме и заняли половину прихожей. Как две подводные лодки. Подводные лодки сорок шестого размера. Почему-то стало спокойнее».

«Огромная и красивая Алиса стала Сашкиной девушкой на первом курсе. Она была выше его на голову, не входила — вплывала в помещение, не двигалась — двигала пространство вокруг себя».

Какое пространство создаётся, когда герои соприкасаются друг с другом? Какое место у себя внутри отводит человек другому человеку? Как и когда человек находит своё место в жизни? Что такое настоящий дом? — герои романа ищут и находят ответы на эти вопросы.

После знакомства с дилогией хочется сказать, что она не о времени, а о пространстве, но с названием книги не поспоришь.

Читатель же находится в мире романа, и это тоже особое пространство.
Реальности же героев угрожает опасность, что впоследствии и претворяется в жизнь:

«Нарушение привычного уклада жизни вызывало дискомфорт, но сил на преодоление морока не хватало, поэтому люди испытывали смятение и неуверенность. Сашка вычислял их по взгляду и нервным движениям».

Начинается борьба добра и зла, светлого и тёмного, что есть в человеке. Свет и тьма, тепло и холод — оппозиции, на которых строится повествование.

«От стены веяло холодом, холод пропитал стены старого здания. Эта кафедра, с ее мрачными моргами, где полы выстланы кафелем, где горит голубой неоновый свет, с огромными залами, где лежат препараты и стоят в банках с формалином человеческие органы, даже аудитории, которые едва-едва обогреваются зимой, — все здание целиком показалось Ксене невыносимо чужим и страшным. Скорее домой. Дома горит оранжевый свет. Дома ждет оранжевый кот. Дома можно выспаться».


#знакомство_с_автором
#внутри_текста

продолжение (3)

Некоторые образы в романе наполняются символическим значением — образы трещины, дыры, стеклянного стакана.

Ещё задолго до переезда мир Ксени «пошел трещинами». В день же смерти её деда в той квартире, где находился Сашка незадолго до этого, в шкафу «по стеклянной дверце расползлась жирная трещина».

До встречи с Ксеней Сашка «чувствовал — хотя сам себе в том не признавался — дыру внутри, неустойчивость основ своего мировосприятия. Он кидал в эту дыру все, что попадалось под руку».

Ксеня же однажды вспомнила «как ее палец провалился в дыру на подкладке кармана, и как от этого движения тонкая скользкая ткань разорвалась еще больше. Помада до сих пор лежит где-то там, в подоле пальто, в темноте. Ксеня подумала, что и сама так же падает в прореху на изнанку мира, в то время как остальные живут по-настоящему».

Образ стакана соотносится лишь с одной ситуацией, что разделила жизнь Ксени на «до» и «после»:

«Между движением, которым ты смахиваешь стеклянный стакан с края стола, и его соприкосновением с твердым полом всегда есть мгновение. Этот отрезок времени, когда траектория стакана уже очевидна, — момент последнего отчаянного торга. Это почти неуловимое и одновременно с тем очень, очень длинное мгновение»

— сначала это чувствует Ксеня после разрывающего разговора с матерью, спустя год то же чувствует её мать.


«Слишком много боли в мире», — читаем на странице. Именно эта тема звучит сквозь всю дилогию. Кто-то из персонажей выбирает сторону добра, а кто-то — зла. Примечательно, что этот выбор соотносится с профессиональными интересами героев.

Ксеня учится в медицинском университете (об учёбе в романе рассказывается подробно).

«В детстве Ксеня мечтала быть ветеринаром или врачом, изучать и лечить живое <…> Люди были сложнее, и Ксене хотелось постичь законы, по которым они функционируют. Болезнь представляла собой нарушение порядка вещей, и Ксене хотелось понимать, где <…> происходит сбой».

Антигерой романа выбрал противоположное:

«... он искренне присоединился к стремлению партнеров убивать землян, потому что всегда, с раннего детства, интересовался: каково это — убивать живое создание?».

Не менее интересна и параллель корабли — кораблик.
Ближе к финалу дилогии читаем следующее:

«О том, куда делись корабли с земной орбиты, по телевизору не сообщали. В новостях не было ни слова об инопланетянах: говорили только о раскрытии заговора…».

В первую же встречу с Ксеней Сашка в ней

«увидел крошечную лодчонку, бумажный кораблик в бурном потоке. Огромные волны играли корабликом и вот-вот должны были перевернуть его и утащить в пучину <…> Он поставил его на ровную воду и слегка подул, чтобы кораблик пошел вперед, ровно держа курс».

В дилогии основные события идут с октября по апрель.

Октябрь… Он — после осеннего равноденствия, когда начинается подготовка к тёмному периоду года. «Соната с речитативом» длится до января. За это время мы знакомимся с персонажами. В «Сонате с речитативом» время идёт более мягко и плавно. При этом в ней много холода. В ней тревожно звучит тема смерти.

Во второй же части дилогии время ускоряется. Страшные для реальности героев события выпадают на апрель — на весну. Несмотря на ужас происходящего, в этой части романа утверждаются идеи жизни и исцеляющей любви.


«Разбитый вдребезги стакан невозможно собрать из осколков <…> Но можно вымести пол, купить новый стакан взамен разбитого», — читаем на странице.

С Ксеней, главной героиней романа, случилась жизнь.
Родные, которых она потеряла, не вернутся. Но, подобно тому, как смыслы, заложенные в «Сонате с речитативом», во второй части дилогии раскрываются по-новому, Ксене удаётся с её ещё одним близким человеком начать строить отношения уже на другом уровне.


#знакомство_с_автором
#внутри_текста

«прочитала книгу,
но не рассказала о ней» —
четвёртая подборка из этой серии

/предыдущие — первая, вторая и третья/

не обо всём, что читаю, делаю подробные материалы. но я такой читатель, у которого с каждой книгой связана какая-нибудь история. из-за того и произрастают подобные подборки.

«Во вторник начался сентябрь.
Дождь лил всю ночь.
Все птицы улетели прочь.
Лишь я так одинок и храбр,
что даже не смотрел им вслед»

— слова из песни Земфиры «Джозеф». а ещё раньше они же — из «Новых стансов к Августе» Иосифа Бродского.

сентябрь начался несколько дней назад.
а сегодня сентябрьский вторник, но тоже не совсем простой —
3 сентября — день рождения Сергея Довлатова. люблю его прозу (но сейчас не об этом).

сейчас подборка. на её месте мог быть привычный для нашего канала сезонный дайджест публикаций.
но его не будет.

этим летом материалы выходили редко и моя активность в соцсетях ушла в минус. к слову, телеграм-каналы и блоги, на которые подписана, читать продолжала, пусть в основном и молча.

обстоятельства бывают разными, но рано или поздно они завершаются, даже если это происходит вмиг и навсегда.
вслед за ними наступает осень какой-то новый этап, когда что-то меняется и снаружи, и внутри. новый этап, в который я потихоньку встраиваюсь.

это лето получилось тяжёлым. рассуждать о нём и запечатлевать его в дайджесте мне не хочется, а вот рассказать о книгах — это я
с удовольствием.

в подборке — книги, которые прочитала не только летом, но и весной, и о которых ещё не рассказывала.


• Этель Лилиан Войнич. «Овод»

о планах прочесть его писала вот в этом посте. мой апрель прошёл вместе с этой книгой.

много слышала восторженных отзывов о романе. но, прочитав почти половину книги, задумалась о том, почему многих читателей её сюжет цепляет, а меня нет.

поначалу сюжет романа мне казался слишком предсказуемым. не покидало ощущение, что его мне нужно было прочесть на несколькими годами раньше, когда у меня читательского опыта было меньше. но чуть позже разобралась — в нём цепляет не сюжет, а круг вопросов, озвученных и тех, что между строк.

прочитав «Овод», вспомнила о том, почему когда-то давно начала и столько лет уже продолжаю читать книги. когда произведение погружает в такие размышления, это дорогого стоит.


• Рэй Брэдбери. «Октябрьская страна» (сборник рассказов)

в далёком 2012 году, когда этот сборник обнаружил себя на моей книжной полке, мне рассказы из него показались мрачными и страшным. но этой весной, уже не помню почему, захотелось вернуться к ним.

теперь «Октябрьская страна» — одна из любимых для меня книг Рэя Брэдбери.

не найдя в ней ничего отталкивающего и пугающего, задумалась: «может быть, и Эдгара По стоит почитать?». когда-то рассказы Эдгара По мне тоже казались страшными.

Рэй Брэдбери раскрывает важные вневременные темы с самых неожиданных сторон. для примера приведу цитату из рассказа «Крошка-убийца»:

«Да. Жестокий. Но от него [мира] нас охраняют законы. А когда нет законов, хранит любовь. Моя любовь хранит тебя от моих же оскорблений. Для меня ты более уязвим, чем для других, но любовь — твоя защита».

из «Октябрьской страны» мне больше всего запомнились следующие рассказы:

«Ветер», «Попрыгунчик», «Дядюшка Эйнар», «Толпа» и «Крошка-убийца».

продолжение (1)

• Марина Цветаева. Стихотворения

у меня ни разу не было так, чтобы я начинала читать Цветаеву «потому что вдруг захотелось». обычно погружению в её творчество предшествует какая-нибудь песня на её стихи, что встретилась в ленте ютуба, или статья, где косвенно упоминается её лирика. как будто необходимо что-то внешнее, что вдохновит меня вернуться к её строкам.

в этот раз получилось так же. яндекс.музыка в конце мая подкинула мне песню «Расстояния» малоизвестной группы «КориЦа». песню после первого же прослушивания поставила на повтор, но не сразу до меня дошло, что она написана на стихи Марины Цветаевой. достала сборник её стихотворений и понеслось (в параллель с «Октябрьской страной» Рэя Брэдбери).

в сборнике Цветаевой обратила внимание на стихотворение «Я счастлива жить образцово и просто…» из более ранней её лирики. мне сразу же вспомнилось стихотворение «Я научилась просто мудро жить…» Анны Ахматовой. эти тексты роднит слово «просто» и как будто бы не более того.

погружаясь в стихотворения дальше и глубже, поймала себя на том, что сквозь строки Цветаевой слышны интонации Беллы Ахмадулиной. понятное дело, что всё наоборот, с точки зрения хронологии. но всё же ощущение странное.

запрос в гугле не заставил долго ждать — оказывается, написано много статей об отсылках к лирике Цветаевой в творчестве Беллы Ахмадулиной.


• Вирджиния Вулф. «Дом с приведениями» (сборник рассказов)

в середине июля мне захотелось нырнуть в творчество Вирджинии Вулф. начать с рассказов, а затем и погружаться в её романы в течение второй половины лета. но не случилось (может, осень пройдёт в обнимку с её книгами, посмотрим). при этом с рассказами познакомиться всё-таки удалось.

книги Вирджинии Вулф часто ругают из-за сбитой логики повествования в них. но есть и читатели, кому, наоборот, интересно наблюдать за тем, как выстраиваются ряды ассоциаций. меня в её прозе привлекает то, что она говорит о том, что часто в сюжетных произведениях остаётся невысказанным.

например, рассказ «Вместе и порознь» заканчивается так:

«И они смогли расстаться»

тут важно не само случившееся действие, а то, что герои именно «смогли» его осуществить. о том, что происходило за несколько минут до этого и в какой момент это стало возможным — вот о чём рассказ.

как и в случае сборника Рэя Брэдбери, тоже перечислю любимые рассказы из «Дома с приведениями»:

«Прожектор», «Итог», «Женщина в зеркале», «Ювелир и герцогиня» (с этого рассказа началось моё знакомство с короткой прозой Вирджинии Вулф»), «Пятно на стене», «Вместе и порознь».


• Арсений Тарковский. Стихотворения

не собиралась его читать в августе. не собиралась его читать в ближайшее время. но после некоторых тоже внеплановых событий вспомнила о том, что сборник лирики Арсения Тарковского где-то затерялся среди других моих полкожителей.

открыла сначала сборник на (не)случайной странице и встретила там текст, который оказался очень вовремя, а вместе с тем открыла для себя и лирику Арсения Тарковского.

когда-то много читала о нём, а затем и воспринимала его прежде всего как отца Андрея Тарковского, а ещё как представителя неоакмеизма и переводчика. как-то раз прочла статью о его переводах. из неё узнала и других поэтах — о Вере Звягинцевой и о Марии Петровых — которые, как и он, занимались переводческой деятельностью. после чего зачиталась их стихами, а до лирики Арсения Тарковского тогда дело
так и не дошло.

так что этим летом впервые погружалась в его стихотворения (на канале есть пост с теми из них, которые сильно отозвались).

продолжение (2)

• Нина Бёртон. «Шесть граней жизни»

об этой книге в нашем телеграм-канале я уже писала дважды: о том, что хотела её прочитать, а также о её обложке и оформлении.

надеялась, что она мне понравится и что я буду к ней периодически возвращаться. но, похоже, эти читательские ожидания основывались лишь на визуальной составляющей и на привлекающих меня словах в подзаголовке книги «повесть о чутком доме». как иначе объяснить, что такой урбанизированный человек, как я, вдруг заинтересовался нон-фикшеном о природе.

начала читать её ещё весной — и забросила. в конце лета вспомнила о ней. несмотря на то, что обычно спокойно отношусь к недочитанным книгам и считаю, что, если книга совсем не читается, лучше просто убрать её на полку, в этот раз решила обязательно дочитать.

так сложилось, что этим летом недочитышей накопилось слишком много. одно дело, когда это электронные книги (сколько же всего начатого и заброшенного за три летних месяца у меня висит на букмейте), и совсем другое — когда бумажные.

к тому же вторая часть подзаголовка в книге «Шесть граней жизни» звучит так: «… о природе полной множества языков». эта мысль о языках всячески напоминала о себе. «мне как филологу должно быть интересно читать о языках, надо дочитать эту книгу» — не раз думала я перед тем, как взять книгу в руки.

дочитала её. и вновь убедилась в том, что некое воображаемое обязательство дочитывать книги до конца — не лучшая мотивация. потому что всякий раз вместо того чтобы дочитывать «Шесть граней жизни», занималась чем угодно, только не чтением.

ну а сама книга о том, как всё живое взаимодействует с миром. книга полезная. вопросы в ней масштабные. мысли прекрасные. единственное, что звучат они порой в беспощадно энциклопедическом тоне. метафора «дом — планета» раскрывается в ней подробно, но обозначенному на обложке «чуткому дому» в её содержании почти не отводится места.

книги о природе по-прежнему от меня далеки. быть на природе мне нравится больше, чем читать о ней.


в тот же один из последних августовских вечеров вернула эту книгу на полку и решила продолжить знакомиться с творчеством Вирджинии Вулф. открыла «Орландо». прочитав первые десять страниц романа, встретила близкую моим взглядам цитату:

«Природа со словесностью не в ладу от природы; попробуйте-ка их совместить — они изничтожат друг друга. Оттенок зеленого, который разглядел Орландо, сразу нарушил рифму, сломал ему метр»

а затем задумалась о том, как интересно, когда в новой для читателя книге звучат отголоски тех же тем, что и в книге предшествующей, пусть и сами книги совершенно разные.


такая получилась подборка.

если читали какие-нибудь произведения из неё, комментарии открыты для обмена впечатлениями.


ну а дальше — осень.
мне хочется спокойного и тихого погружения в литературу.

в один из сентябрьских дней ближе к концу месяца будет три года, как наш телеграм-канал существует — значит, подготовлю что-то к этому времени интересное.

да и идеи для новых материалов
о книгах уже дозревают.

спасибо, что читаете.

«Сон» Бориса Зайцева: (не)сгорающее безвременье

«Сон» — рассказ короткий, а значит, прочесть его можно быстро.
Так кажется поначалу.

Но на деле иначе. Рассказ, у которого есть всё, чтобы нас очаровать, разочарует с первых строк, если выделим мало времени на знакомство с ним.

Плотное, тягучее повествование. Едва различимый сюжет. Нагромождение описаний. Вместо активно действующего героя, герой созерцающий и будто бы скучный.

Как такое читать и главное — зачем?
Чтобы остановиться и подышать, медленно погружаясь в этот текст.

А ответ на вопрос «как?» найдём, разбирая рассказ #вслед_за_автором.

/каждый год наступает сентябрь, и первые его недели вдохновляют меня читать такие произведения, вроде «Антоновских яблок» Бунина (этот рассказ разбирали два года назад тоже в сентябре). но и Бунин, и Зайцев — писатели, чьё звучание мне не близко. читать их просто так в любое другое время года не стала бы. но сентябрь, такой сентябрь/

У рассказа «Сон» более чем говорящее название, которое сразу же уносит в мифопоэтику.

Сон — граница.
Сон — переходное состояние.

«Когда Песковский приехал на это новое свое жилье, был четвертый час дня — в июне, при слегка склоняющемся к горизонту желто-раскаленном солнце».

Читаем первое предложение — и встречаем указание на время. Конечно, названо и «жильё», но пока оно умещается в одно слово. Но уже в следующем абзаце описано как будто бы всё: и картинка, и звук, и запах. Причем описание строится от формы к содержанию:

«В комнатах квадратного, стоявшего отдельно, у болота, домика было тихо и пыльно <…> Мебели никакой почти не было, звуки шагов четко звенели в воздухе, стены были окрашены светло-синеватой водяной краской, и стоял особенный, грустный и мертвенный запах. Паутинка висела в углу, и в ней сонно жужжала муха».

«сонно жужжала муха» — первый сонный персонаж, в этом рассказе даже муха погружена в сон.

«Пройдя в свои две комнаты…» — читаем дальше и понимаем, что всё описанное в предыдущем абзаце главный герой видел, находясь снаружи.

«Песковский не раздеваясь сел на подоконник и растворил окошко. В комнату поплыл тихий, слабый и радостный воздух. Ровное болото было перед глазами, а на горизонте проступал кольцом лес».

Окно — вновь перед нами символ границы. За окном другой мир.

Какой он? Точнее, каким его ощущает главный герой? — «тихий, слабый и радостный». Казалось бы, это описание не мира, а воздуха (особенно «радостный»… конечно, о воздухе речь, да?).

Герой рассказа открывает окно, впускает в комнату внешний мир — и эта едва заметная встреча передана в тексте посредством описания воздуха. Уже ради таких тонких моментов хочется читать рассказ дальше.

«Песковский устало глядел перед собой; потом улыбнулся. Этот тихий, странно звучащий, нежно пахнущий и колеблющийся мир показался для него чем-то совсем новым, невиданным и неожиданным».

Сначала ему кажется неожиданным мир, куда он приехал. А через абзац неожиданным ему кажется его состояние:

«Это было странно. Порою Песковскому казалось, что он утратил уж человеческие свойства — кипенье мозга, тяжелую, изнуряющую стукотню в висках, когда бессильно бьется мысль, ползут образы и бедная голова холодеет, устает и начинает болеть».

Что дальше? Типичные дни и недели главного героя, похожие друг на друга. У нас появляется ощущение некой цикличности времени.

Если мы настроены на быстрое чтение, уже в этот момент нам станет скучно. Главному героя рассказа тоже было совсем не весело:

«Песковский забывал о времени, не чувствовал тяжести тела и просиживал часами на крыльце своего домика. Мир истончался тогда для него, все вокруг обращалось в неясное, дымчато-розоватое реяние, точно все было завешено легкими, колыхающимися, смягчавшими контуры пеленами».

Вспоминается Обломовка из романа Гончарова — вневременной мир, заповедное место.

продолжение (1)

«Шли дни, сменялись тихие утра туманами вечеров, с разных сторон дул ветер, и время, не зная задержек и остановок, все дальше уводило Песковского в глушь и тайну новой жизни. Все меньше он думал и недоумевал, все больше любил и сживался с тем, что вокруг».

Снова напоминание о движении времени. Мысль о «тайне новой жизни» рифмуется с образом леса, описание которого дано ещё в начале рассказа, когда герой смотрит в распахнутое окно.

«Белые цветочки, взросшие на болоте под светлым, хрустальным небом, отцвели так же тихо и покорно, как и расцветали, а на их месте появились светло-карминные и звенели иначе. Песковский любил их. Бродя между кочек, где они росли, где ступать было мягко и не было звука от теплого мха и серебристой травы, он старался не мять и не портить их».

В этом абзаце интересны не сами «цветочки» (разве что интересна уменьшительно-ласкательная форма этого слова), а отражение времени в природе. Вновь наблюдаем движение от абстрактного к конкретному, как в случае с комнатой.

Примечательно и то, как герой (не) взаимодействовал с новым для него миром: «старался не мять и не портить их». Значит, он ничего не касался, не трогал. По мысли автора, которая тут выражена прямо, герой «любил их», поэтому и «старался не мять».

Взглянув на это с другого ракурса, можно увидеть, что перед нами герой, который мир созерцал, но не участвовал в его жизни.

«К вечеру, в тихий час заката, в теплом пламени солнца стояли на небе нежно-хрустальные, с фиолетовым, облака, то разлегавшиеся крупными музыкальными массами, то свивавшиеся в длинные тонкие воронки. Тогда казалось, что благовонные светлые потоки, реки дивных лучей истекают с этого безмерного неба и обвевают все здесь внизу — все, внимающее с благоговением и трепетом этим облакам и лучам».

Чем не описание Эдема? Что тогда дальше?
А дальше мы падаем — вслед за взглядом героя:

«А там, глубоко внизу, ниже мха и корней трав, — Песковский чувствовал — лежит этот тысячевековой, рыхлый и жуткий пласт, глухой и безглазый, что принял в себя, подверг тлению и изрыхлил бессчетные мириады цветов, трав, лесов, кольцом толпящихся вдали. На само небо дерзнул бы он, если б имел власть».

Оппозиция верх — низ. А чуть дальше в том же абзаце мысль о быстротечности жизни:

«И дымчатые дали, бледно-розовые цветочки, струящийся и колеблющийся воздух казались легким, лживым миражом, случайной игрой тонов, нежной мечтой, взросшей над страшной и непонятной глубью Неведомого. Прислушиваясь к тихой и таинственной подземной жизни, Песковский чувствовал, что и он сам, и все, что цветет в нем стихийно и бездумно <…> тоже стихийным, тоже недумающим, и кроткие, беззлобные и наивные мечты его безвозвратно сгинут и перейдут в глухую, незримую пыль».

«Сердце трепетно заглядывало только куда-то…» — читаем на странице и понимаем, что стоим на пороге тайны и что повествование дальше будет посвящено тому самому «куда-то».

«Выпали дни полной, загадочной тиши <…> Потом тихо, чуть заметно выпадал дождь. Казалось, тонкие капли его, бороздившие воздух, не весили и сползали вниз с неба неизвестно зачем. Песковский, сидя дома перед раскрытым окошком, часами слушал сонный лепет, полузаглушенный монотонный звон капель, -- и небо, все темневшее, пухнувшее и по-прежнему молчаливое, распростершееся над ним и побледневшим, замершим болотом, небо, славшее такой робкий и странный дождь, казалось таинственным, зловеще-мистичным. Пустота слоем стояла над болотом».

В этом фрагменте важны три момента.
Во-первых и сразу во-вторых, капли «сползали вниз с неба неизвестно зачем». Уже упомянутая выше оппозиция и «неизвестно зачем», которое об отсутствии или даже в какой-то степени о потере смысла.

В-третьих, следом за описанием таинственного и мистического (воздушный импрессионизм, что ощущался в начале рассказа, переходит в типичный романтизм) идёт разговор о пустоте, которая «слоем» и будто бы видимая.


#вслед_за_автором

продолжение (2)

«Но бывали и иные ночи — золотисто-туманные... Волны тумана в нежном месячном свете бродили над болотом, как безгрешные, лучезарные царевны, переплетались и расходились, пока стоял на небе их властелин-жених — желтый месяц, а когда склонялся он вниз <…> зеленоватая звезда вставала на противоположном, углу неба, и в черно-хрустальных водах канав, пересекавших кой-где болото, она дробилась лучами».

/вспоминается рассказ Виктора Астафьева «Лунный блик», написанный существенно позже «Сна» Бориса Зайцева/

Вода в канавах и отражение в них лучей — вновь образ границы. И тут же мысль о сне:

«Песковский в такие ночи не спал. Он ходил взад и вперед по своей комнате в неясном, голубоватом и трепетном сиянии ночи. Странно пустынна была тогда эта просто побеленная комната квадратного домика, с тихо белевшей постелью, с синей лампадкой в углу, с неслышно шагавшим Песковским. Точно стояло в ней что-то невидимое и глубокое — непонятное, глубже и больше Песковского, комнаты, болота, неба».

«с неслышно шагавшим Песковским» — дистанция увеличивается, и текст звучит иначе. Будто издалека. Вроде бы это неудивительно, ведь повествование и так идёт от третьего лица. Но до этого момента не было ощущения, что мы наблюдаем за героем со стороны.

«… глубже и больше Песковского, комнаты, болота, неба» — интересная градация. Ещё более интересной она становится в связи с описанием быстротечности жизни несколькими страницами раньше.

/читая этот абзац, вспоминаю строки из стихотворения Иосифа Бродского «Проплывают облака»: «Что-то выше нас. Что-то выше нас проплывает и гаснет»/

Читаем рассказ дальше.

«В тихий и очень жаркий серый день, незадолго перед осенью, Песковский, выйдя рано утром на крылечко, вдыхая пряно-ароматный и милый воздух воли, вдруг заметил далеко на горизонте, там, где серебристо-зеленоватое болото отграничивалось от неба тающим контуром леса, сизую горизонтальную полосу дыма».

«тихий и очень жаркий день» — чувствуется напряжение сквозь слова.

Главный герой заметил полосу дыма. Неужели дело близится к кульминации рассказа? Хотя бы какие-то события начали происходить.

Но, с точки зрения мифопоэтики, всё намного интереснее.
Полоса ведь горизонтальная. Тоже граница.

Мы уже не раз видели вертикальную линию и скользили по ней взглядом вслед за героем. А тут линия горизонтальная. Будто бы напрямую не названный, но подразумевающийся образ креста.

«Песковский сразу почувствовал что-то, чего раньше не было, чего он еще не знал. Странное, непобедимое влечение толкало его туда, непременно туда, и он торопясь, будто было какое дело, зашагал напрямик по засохшему, горячему и мшистому болоту. Небо стояло над ним пепельное, недосягаемо высокое, среднее и чуждое, как абстракция».

«почувствовал что-то, чего раньше не было, чего он еще не знал» — его влечёт неизвестное почти так же, как и когда он приехал в те места.

«как абстракция» — неожиданное для художественного текста, но не для смыслов этого рассказа сравнение.

/в этом рассказе много метафизического, вот почему, наверное, лирика Бродского и вспомнилась/

Затем следует описание пожара, но как будто бы не такое, к какому мы привыкли: не пожара как разрушительного огня, а пожара как процесса:

«Вблизи у пожара было еще тише — тем особенным беззвучием, которое слышно даже сквозь нарушающие его звуки. Торф, высохший мох и стебельки неизвестных трав тлели покорно и умирали рядами, как и рождались в свое время».

Далее замечаем параллель, а вместе с тем и движение повествования от того, что происходит вокруг к ощущениям героя:

«Все эти посторонние и случайные шорохи не позволяли забывать о главнейшём, что без воли и без желания совершалось в глуби. Несколько раз Песковский расковыривал сучьями торф далеко от поверхности, и всякий раз удушливый сизый дымок вился изнутри, как будто затлела сама земля, произведшая на свет Песковского...»

#вслед_за_автором