Жара и радиация. Темнота. Я летела куда-то, неотвратимо, необратимо. Я знала, что не могу развернуться на полпути. Я должна пройти этот путь до конца.
Я видела гигантские разрушенные разломанные горы на фоне дегтевого неба. Будто бы разозлившийся ребенок-исполин решить играл, а потом ему надоело, и он захотел все сломать. Тусклый свет черного солнца просачивался сквозь тяжелую атмосферу, тек вниз, на меня, сквозь меня.
Вокруг были только песок, стекло и камни. Бесконечная пустыня осколков. Обломков.
Но когда-то здесь была жизнь. Я чувствовала.
Теперь осталось только тянущееся во все стороны ничто. Я брела босиком, под ногами хрустели куски каких-то материалов, которые я не могла опознать. Тонкие, гладкие, изломанные, они отражали мертвый мир. Каждый из них отражал бесконечность умерших миров. Я не ранила ноги. Мне не было больно.
Поток времени несет нас всех, мгновение за мгновением, он никогда не останавливается. Для животных время движется медленно, для разумных существ — все быстрее, быстрее и быстрее. Каждая новая технология будто притягивает время, и волны становятся все больше и сильнее.
Иногда разумные существа противятся этому потоку, пытаются загородить его плотинами и дамбами, выкопать рвы вокруг своей жизни, построить акведуки и выбраться на берег. Но это лишь видимость. Сначала образуется брешь, вторая, третья, а затем дамба прорывается под бушующими потоками.
Здесь, в этом странном месте, поток времени смыл все что было, оставив после себя лишь руины.
Я еще раз взглянула на горы, и догадка вдруг поразила меня.
Как я раньше этого не заметила?
Это были не горы. Это были постройки. Невообразимо высокие здания-горы, которые снесло потоком времени. Или войны.
Памятники ушедшей цивилизации.

Августовские туманы
...Звезды падают с небес.
Утро светит на поляны,
Завершив сезон чудес.

Инна смотрит на Лину. Поет и смотрит. Смотрит и поет.
Зачем она вообще взяла гитару? Зачем поет эту песню? Зачем сейчас? Зачем так? Зачем здесь столько людей вокруг?

Август, от тебя не скрою —
Мне не совладать с тоскою.

Они сидят вокруг костра, а рядом слышно, как большая река несет свои воды. Дальше, дальше на юг.
Пальцы скользят по струнам, по ладам. Тихий голос бередит душу и сердце. Хотя, на самом деле, это все мозг. За эмоции отвечает лимбическая система.

Август, ты не станешь старше.
Мне же не родиться дважды.

Разговоры смолкают. Никто не говорит, не перешептывается, не смеется. Даже Оля. Она сидит в обнимку со своим новым парнем, положив голову ему на плечо.
Лето заканчивается. Последнее свободное лето. Дальше будут университет, экзамены, сессии, потом работа. И отпуска по две недели. Совсем другая жизнь. Но сейчас, совсем чуть-чуть, она хочет почувствовать себя не до конца взрослой. Она хочет запомнить это чувство.

А в твоих глазах тревожных остывает звездный свет.
Травы шепчут осторожно, что назад дороги нет.

Ее последнее лето здесь.
Самое прекрасное лето.

Дрогнут влажные ресницы, искусаешь губы в кровь…

Потому что этим летом...

Августовские зарницы — предосенняя любовь.

В этой песне рифма «кровь-любовь» не кажется такой уж плохой.
Наверное, Инна просто хорошо поет.

По людским понятиям, сооружение размером с целую планету не могло быть искусственным. Но настолько странной и сложной была форма таинственного объекта, настолько очевидным было в нем некое загадочное предназначение, что нельзя было сомневаться – только разум мог породить колоссальный неправильный многогранник, усыпанный миллионами чашевидных нашлепок, что кружил по полярной орбите вокруг иссиня-белой звезды.

Ее предупреждали – она увидит такое, что окажется неподвластным пониманию. Зима, нескончаемая зима, она в мертвом лесу, и почерневшие от давнего пожара деревья покрыты изморозью, некоторые стволы повалились, образовав решетку из обугленных палок.

It was the best of times, it was the worst of times, it was the age of wisdom, it was the age of foolishness, it was the epoch of belief, it was the epoch of incredulity, it was the season of Light, it was the season of Darkness, it was the spring of hope, it was the winter of despair, we had everything before us, we had nothing before us, we were all going direct to Heaven, we were all going direct the other way—in short, the period was so far like the present period, that some of its noisiest authorities insisted on its being received, for good or for evil, in the superlative degree of comparison only.

Мерр сидела на нагретом растрескавшемся асфальте и смотрела на затонувший город. То тут, то там виднелись верхушки высоких крыш и одиноко торчащих столбов, с которых давным-давно сняли провода. Здесь пахло цветущей водой, теплой пылью и ветхостью ушедших столетий.

Я впервые видел машину времени собственными глазами. Приникнув к толстому стеклу в смотровой, я во все глаза пялился на черную кабину из не известного мне материала.

Никто не ожидал гостей из внешнего мира. Мы с биологами яро спорили про расписание лаборатории, когда в кабинет нашей методистки вошел новенький, и не сразу поняли, что произошло. А потом все разом замолкли.
Новенький.
Здесь.
Сейчас.

— Это «Гелиос», — Лаура с какой-то торжественностью и даже гордостью обвела рукой помещение.
Мы с Йонасом не сговариваясь хихикнули.
— Это смешно? — мрачно спросила она.
Мы оба промолчали. Это была слишком тупая шутка, чтобы объяснять ее.