Большой опрос молодых поэтов о трудностях вхождения в литературный процесс и пребывания в нем, проведенный Борисом Кутенковым, становится интереснее, если его сравнивать с реалиями другого поколения. Например, моя первая московская книжка вышла в 2012 году. Только это, помимо уровня стихов, конечно, позволило мне претендовать на внимание в толстых журналах. Куда просто так пробиться сложно было и тогда, и сейчас. Новых медиа не было практически вообще, сейчас это большая часть поля. Прорывом того времени стало появление издательств, которые котировались и в принципе могли издать книжку малоизвестного поэта. То есть социализация шла через книги. Сейчас - через новые медиа. Некоторые закрываются, но их все равно больше, чем мы можем посчитать. Проблема, которую в итоге высказывают авторы, состоит не в том, чтобы войти в поле. Кто-то прямо раздражается тем, что там есть стратегии, которые он считает неправильными, а они отвлекают внимание от того, что он считает правильным. Кто-то страдает от того, что в литературном процессе нельзя делать вообще все, что не придёт в голову и получать при этом признание. Кто-то говорил, что нет никакого литературного процесса, это мне ближе всего, кстати. А ведь еще появилась куча премий для молодых, молодых у нас сейчас ищут. Если сравнивать с моим поколением, возможности для социализации уникальные. Есть одна проблема: сделать событие из своей поэзии, чтобы она при этом осталась поэзией. Эта проблема только усугубилась, если не считать скандал нормальным путем к успеху. Проблема в том, чтобы вернуть понимание событийности поэзии, работать на нее, а не в том, чтобы заполучить крохи очень маленького пирога.

Пока я работал над избранным Григорьяна, я думал о том, что такие люди есть во многих регионах. Совершенно состоявшиеся, если судить о качестве поэзии, игравшие важную роль в культурной среде своего региона, как правило, очень привязанные к своим регионам, но при этом остающиеся региональными фигурами. Пока я делал книгу Григорьяна, я подумал, что надо попытаться запустить проект, посвященный таким фигурам. Название проекта - "Гении места". Первая публикация содержит и описание проекта и формат, в котором предлагается работать - приглашаю вспомнить своих гениев и подготовить мемориальные публикации о них!

Глаза над маской

Я вижу в этих глазах
детскую гладь реки
ранним утром в местах,
где оставлены старики.

Я вижу в этих глазах
не умеющее говорить
смирение, уводящее за
стремление покорить.

Я вижу в этих глазах
страх небольшого зверька,
не бойся, хочется мне сказать,
но – глазами пока.

Я вижу в этих глазах
уровень полноты
воздуха в парусах,
уровень пустоты.

Я вижу в этих глазах
неба бесстрастную синь,
это приветственный знак
тому, кто взыскует сил.

Я вижу в этих глазах
слабое существо,
преображающееся на глазах
в сильное существо.

В XVIII веке было несколько иное представление о том, что такое профессиональный литератор, нежели то, которое утвердилось позднее. Утвердилось представление о том, что профессионалом следует называть того, что зарабатывает литературой. В XVIII веке таковых в России не было, а потому и представления такого быть не могло. Когда дворянин Карамзин ушел через три года с военной службы, чтобы заняться литературой, на него смотрели как на безумца, который скорее всего закончит в нищете, как Тредиаковский или Сумароков. Временами Карамзину перепадали выгодные заказы – например, на издание «Вестника Европы» - но и от них он довольно быстро отказывался – чтобы не мешали заниматься делом. «В XVIII веке термин «профессиональный автор»… имел другое значение: это был человек, который занимался литературой не только в свободное от работы время, но отдавал ей все время и силы вне зависимости от того, зарабатывает он ею или нет», - цитата из труда Иоахима Клейна, прекрасного специалиста по русскому XVIII веку. Вот это понимание профессионализма мне гораздо ближе. Понимание, на практике, конечно, чуть сложнее.

30 ноября в рамках Школы поэзии Бориса Кутенкова в 19.00 состоится творческая онлайн-встреча с вашим покорным слугой. Что-то почитаю, расскажу про книжки, поговорим про все, о чем захотите. Желающие — пишите на boris.kutenkov@mail.ru, Борис обещает прислать ссылку на зум-конференцию в день встречи.

Последний раз моя подборка выходила в Prosodia полтора года назад - нельзя сказать, что злоупотребляю служебным положением. Сегодня вышла новая подборка. Главный текст из нее вылеживался целый год. Завтра что-то почитаю из нее (см. предыдущий пост).

Вещь, которая дала название последней подборки сочинилась так. Я был приглашен на церемониальный концерт по случаю юбилея одной крупной организации. Когда я подходил в концертному залу, остановился и записал пару строчек. А когда заканчивался концерт, дал жене прочесть готовый текст в смартфоне. А потом ничего не поправил. Редко так случается, но случается.

Немного времени

Пятеро поклялись, четверо отреклись -
зримы итоги дня.
Мне б чуть-чуть времени, просит лист,
помнили бы меня.

Шестеро обнялись, семеро развелись -
наша пока не берет.
Дайте мне время поймать мою мысль
и обучить ей рот.

Восемь возвысить, девять прикрыть -
это работает власть.
Дайте нам время умерить прыть,
тишь воплощая да гладь.

Дайте мне время: впервые я знал,
знал, куда мне идти,
но вместе с тем насколько я мал
в свете масштаба пути.

Пятеро радость, четверо грусть,
я, если можно, не в счёт.
Дайте мне время, я очень боюсь,
больше никто не дойдет.

Трое остались, двое слились -
мизерный перевес.
Вот твое время, осенний лист,
значим твой вес.

Целиком подборка тут.

Вчера почти два часа общались на темы, связанные с поэзией, на мероприятии, которое организовал Борис Кутенков. У меня собственно доклада не было, почти все время заняли ответы на вопросы. Большинство из них - темы, затронутые в книге "Зачем поэзия". Ее сравнительную популярность я объясняю тем, что ни филология, ни критика не позволяют ставить главные вопросы, на которые вынужден отвечать человек, впустивший поэзию в свою жизнь, но до конца не понимающий, что именно он впустил. Уверен, что книга эта будет писаться и дальше, потому что на каждой встрече я проговариваю что-то, что раньше не проговаривал - и после встречи спешу записать мысль. В этом смысле мне самому вчера было очень интересно, спасибо участникам!

Я тоже посмотрел фильм "Лермонтов" Бакурадзе, и он заставляет о себе сказать. Про то, что кадр на редкость эстетичен, все написали. А я хочу про прочтение главного героя. Дело в том, что ни одна постановка по Лермонтову мне никогда не нравилась. Мне кажется, поставить адекватно "Героя нашего времени" невозможно, потому что глубокого героя из Печорина сделать все равно невозможно, он недалеко ушёл от Грушницкого в развитии, а показывать это никто не решался. Но поздний Лермонов сумел выйти из-под обаяния своих демонических героев, он даёт голос не только им, но и людям, которые видят их со стороны, дает голос гораздо более зрелому автору. Поздний Лермонтов и в поэзии даёт надежду на то, что этап бесконечных лирических монологов о бессмысленности прошёл. Этого сюжета я не видел ни в каких экранизациях. Лермонтов Бакурадзе взял все ключевые мотивы из произведений, взял на себя все грехи своих героев - и не вынес бремени. То, что у Печорина выглядит мелкой игрой, тут оказывается бессмысленной и неразрешимой трагедией, за которую платять можно только жизнью, но ее уже не жалко, потому что она обесценена совершенно. Это прочтение, абсолютно целостное на уровне мысли, образа и актёрского исполнения. Просто оно полностью противоречит моему пониманию развития позднего Лермонтова как поэта. Но поскольку у Бакурадзе нет поэта, а потому образ крайне убедителен. Лермонтов прочитан как Печорин, текст о котором, увы, не позволял все это время показать его таким, каков он есть.

Лирический субъект, любое лирическое «я» представляет собой хор голосов. С одной стороны, говорящий субъект переживания, с другой – субъект ритма, с одной – герой, с другой – автор. Но это не все. Потому что вот этот хоровой субъект начинает говорить в результате внешнего ценностного воздействия мира, являющегося в образе возлюбленной, травинки, кинжала, звезды, иконки. Без встречи с миром, представшим в качестве Другого, говорить не о чем, нет повода открывать рот. С Другим в нас входит нечто неконтролируемое, желанное и пугающее, нарушающее наши границы, угрожающее нашей целостности или впервые ставящее вопрос о ее существовании. Таков Другой для героя. А ведь есть еще Другой и для автора. Этот Другой представляет мировую культуру, в его лице автор ведет диалог с самой мировой культурой о ее собственном предназначении. Но и это не все. Позиция автора позволяет выбирать себе героя, делать героем самых разных субъектов, говорить от их имени, переживать ими, смотреть на мир их глазами, в которых тоже будут стоять свои Другие. А еще можно переключаться между различными голосами – и делать это даже по ходу текста. Пока художник заперт в персонаже, его творчество пытается вместить в одного субъекта то, что в него вместить не дано. Лишь иногда он прорывается на уровень автора – и тогда границы вдруг расширяются. Открытие и освоение позиции автора обеспечивает субъектную сложность, субъектную текучесть поэтического высказывания. Вопрос только – как эту позицию открыть и освоить? Не всегда понятно, что вообще надо сделать, чтобы ее открыть. Но по факту это как-то происходит.

Рильке, юбилей которого праздновали в эти дни, для меня один из главных поэтов XX века, хотя по-немецки я не читаю. Но в нем есть дух, стиль поэтического мышления, который содержится даже в бледных переводах - и этот дух мне очень близок. Это то, что было в русском символизме, но не удержало баланса между мирами. Когда-то поразили "Сонеты к Орфею" - и я подумал, что это то, что в русской поэзии большая редкость - погружение в мир стихотворения целой книгой. Русская поэзия не столь последовательна и философична, она не любит реализовывать замыслы. А тут... Приведу один из сонетов в переводе В.Микушевича:

II

С напевом лира ласково слилась,
и вышла девушка из их слиянья;
сквозь ткань весны разбрызгала сиянье
и, как в постель, мне в ухо улеглась,

И было всё в ее глубоком сне:
луга, деревья, близость, отдаленье,
внезапный мой восторг и удивленье,
когда-либо ниспосланное мне.

Мир - сон ее. И как ты мог дойти,
о певчий бог, до мастерства такого?
Ее ты сотворил, не разбудив.

А где же смерть? Последний где мотив?
Ведь песня поглотить себя готова.
Не выронить бы... Девочка почти...

В русской поэзии аналогов такой поэтике я не знаю. Смесь Жуковского с Аронзоном, возможно.

Разрабатываю сейчас курс о современной поэзии, скорее всего это будет совместный проект Prosodia и Южного федерального университета. В курсе теория и практика, предполагающая разбор произведений. Самое сложно баланс между ники. Вы бы очень помогли, если бы дали какой-то образ идеального курса для вас. Или подсказали тему, которая интересна для вас лично, которая обязательно должна найти в нем отражение.

После вчерашнего разговора о том, как делать курс о современной поэзии, я подумал: а действительно ли существуют литературные сообщества сегодня? Есть ощущение, что сообщество - это приложение к медиа, и медиа первично. Медиа может быть пабликом, издательством, ивент-агентством, каналом, журналом, школой письма, премией - и вокруг него, если оно состоятельно, формируется сообщество. Но это гораздо более условное и аморфное образование, чем "Группа Черткова" или "Московское время". Кажется, что время таких сообществ прошло. Составляя справки об авторах при подготовке публикаций, я забыл уже, когда в последний раз указывал в ней, что автор состоит в каком-то сообществе. А вы знаете живые литературные сообщества, которые не связаны с медиа?

Как писать для проекта "Гении места"

После первой же публикации проекта «Гении места», посвященного недооцененным региональным фигурам, в Prosodia пришло несколько предложений, и даже вышла вторая публикация - и я подумал, что надо подробнее о том, как не надо писать в эту рубрику, это поможет авторам.

1. Не надо писать на основе личных воспоминаний. Они лишь доказывают, что вы неравнодушны к человеку, но не то, что он – интересная фигура. То, что он интересная фигура, надо показать уровнем отобранных стихов и информацией о его роли в живом культурном процессе: как его воспринимали, как издавали, как слушали – интересовало ли вообще кого-то то, что он делает? Наконец, не надо воспоминаниями заменять базовую информацию о поэте.

2. Не надо обосновывать его связь со своим регионом парой расхожих образов из стихов. Этого недостаточно. Если это региональная фигура, то что это значит? Какую роль он играл в культурной жизни региона? Что связало его с регионом? Была ли эта связь личным выбором? Помнят ли его в регионе? Есть ли признаки того, что место питало и творчество?

3. Не надо думать, что всем очень интересно читать про никому не знакомого человека. Увы, но этих людей почти никто не знает. Более того, многие могут подумать, что их никто не знает потому, что они неудачники или что-то вроде того. Поэтому надо постараться заинтересовать своим пониманием этой личности и ее творчества, не впадая в состояние аффекта. В таком случае это понимание надо как-то сформулировать.

4. Не надо больших текстов. Иногда полторы-две странички плюс классные стихи (15-20 штук) говорят все, что нужно для начала знакомства.

Приглашаем подготовить для Prosodia мемориальную публикацию о вашем региональном поэте!

Откладывать поэзию на потом невозможно. А такое искушение всегда возникает, когда много работы, забот о хлебе насущном. Думаешь: ну вот подразгребу, а потом сяду. А когда садишься, думаешь только об одном: как я мог потерять столько времени, как я мог не понимать, что такие вещи в один присест не делаются, что смысл именно в том, чтобы жить с ними каждый день, и однажды, в обычный рабочий день, окажется, что рукопись закончена. Я знал только одного хорошего поэта, который писал месяц-два в год - когда уезжал в деревню. Я так не умею. Возможно, это как-то связано с тем, что у меня нет деревни, чтобы туда уехать.

В русской традиции первый поэт современного типа, который процветает и ныне, - Доржавин. Смешение одических традиций внутри одного текста, ориентация поэта не на канон жанра, а на соответствие своему замыслу или тому пути, на который указывает открывшаяся ему «истина», – важнейшая заслуга Державина. Этот поворот сделал живыми связи между элементами, которые теоретики классицизма сменились представить как жесткую систему. Умение Державина образовывать органические единства из элементов разных жанровых традиций станет обязательным для авторов неканонической эпохи.

Так, ода «Бог» (1784), которая по количеству переводов и подражаний считается не просто самым популярным произведением Державина, но и русской литературы XVIII века вообще, написана строфой и размером русифицированной торжественной оды, ассоциирующейся с государственным панегириком, с другой — самой установкой на гимн Богу отсылает к традиции духовной оды, восходящей к Псалтыри. В то же время текст напрямую не восходит ни к одному из текстов Псалтыри, он представляет собой размышление о природе Бога и его связи с человеком, мыслимым одновременно в контексте в цепи существ, что характерно для научного, просветительского взгляда на мир. Такого рода размышления характерны для горацианской традиции оды, называемой также философской. Однако размышление здесь очевидным образом проникнуто христианским переживанием непостижимости величия Божия, чего, конечно, в горацианской традиции быть не могло. Но религиозное переживание, однако, прославляет не столько Творца, сколько человека, что для духовной оды странно.

Вовсе не жанровый канон здесь определяет развитие лирического сюжета, а авторский замысел использует ресурсы жанровых форм для собственной реализации. Именно так выглядит жанровое мышление поэта неканонической эпохи, за тем только исключением, что пространство его свободы в последующем значительно расширилось. Уже Пушкин был поэтом, который мог брать из традиции и истории литературы, чтобы соединить, самые разные начала. Главное препятствие для авторской свободы такого рода – уровень знания и понимания традиции.

В свежих "Вопросах литературы" вышла моя рецензия на книгу Г. М а ц ц о н и. О современной поэзии.

В 2024 году на русском языке вышла книга итальянского теоретика литературы Гвидо Маццони1, которая появилась на его родине в середине нулевых, однако не потеряла актуальности, поскольку претендует на системность в осмыслении феномена «современной поэзии», характерного «для всех западных литератур» (с. 47). Этот взгляд будет интересен отечественному читателю тем, что представляет собой кривое зеркало для русской традиции — то есть зеркало, в котором русская поэзия может себя не только узнать, но и заметить значительные и совершенно неслучайные различия по сравнению со своим собственным обликом.

Нашел стишок, десять лет назад написано, никогда не публиковал.

Титры

Иногда я вижу вдруг отчетливо
одну и ту же сцену — камера
фиксирует, как мы встречаемся на улице,
минуту говорим неслышно, дальше только спины —
под руку, медленно, как старикашки,
уходим по алее — в тень, от солнца,
и разговоры ни о чем, обретшем важность,
и ни малейшего желанья обернуться:
никто не смеет больше говорить нам о долгах —
и мы идем, чтобы исчезнуть под каштаном,
и кадр невыносимо долог,
возможно, ты в этот момент
и будешь счастлива, как никогда
возможно, даже донесется смех
с порывом ветра, дальше,
должны пойти большие титры,
поскольку мы уже потеряны из виду.

Стартовал краудфандинг для выпуска 24 номера Prosodia, посвященного современной поэзии 2025 года

Заканчиваем работу над новым бумажным номером журнала Prosodia — и просим наших читателей помочь его напечатать!

Последние три года наш просветительский проект живет исключительно за счет продаж своих изданий, спонсорской помощи и волонтерского труда — и мы видим, что наши читатели помогают нам делать этот проект. Поэтому просим поддержки и в этот раз!

Основные затраты: печать, верстка и транспортные расходы. Стоимость выпуска номера - около 70 тысяч. Жертвование в адрес организации можно сделать на специальной странице.

Что в номере: Ежегодно по итогам года Prosodia выпускает номер, включающий 35 лучших поэтических подборок года, а также фигуру номера, которой посвящается большой материал. В этом номере такой фигурой стал поэт Вячеслав Попов, о котором написала Ирина Кадочникова.

Поэты номера: Ксения Август, Анна Аликевич, Ольга Аникина, Денис Балин, Андрей Баранов, Виктория Беляева, Тимур Битанов, Дмитрий Блажкевич, Антон Васецкий, Артем Василевский, Юлия Вшивцева, Надежда Горбик, Янис Грантс, Кира Грозная, Надя Делаланд, Юлия Долгановских, Евгений Дьяконов, Алексей Дьячков, Ольга Ефимова, Сергей Золотарев, Михаил Калинин, Яков Карпов, Алиса Каширина, Михаил Квадратов, Владимир Козлов, Борис Кутенков, Виталий Лейбин, Екатерина Малиновская, Елена Перминова, Степан Самарин, Полина Синёва, Евгений Сыроваткин, Анастасия Трифонова, Одиссей Шаблахов, Ростислав Ярцев.

В номере также:
❕ Программное высказывание: Новая история русской поэзии и кризис понимания традиции
💡Лучшие эссе лауреатов и финалистов конкурса «Пристальное прочтение поэзии 2025»

Объем номера: 228 страниц. Номер выйдет из печати до конца января.

💡Мы увидим каждый ваш платеж — и обещаем выслать экземпляр журнала каждому жертвователю суммы более 1,5 тыс. рублей.

Для каждого жертвователя на сумму более 5 тыс. рублей - индивидуальная благодарность в журнале.

Надеемся на вашу поддержку!

Поддержать Prosodia

Инструкция к одной эпохе

Неготовым к истерике,
повышению голоса,
не имеющим навыка
заклинаний на публике,
сторонящимся манипуляции,
удовольствия декламации,
потрясания перед лицами
кулаками и ягодицами,

белоручкам и неженкам,
эскапистам и подкаблучникам,
рассчитывающим на царствие
скотолюбам с фантазией

сделать два шага назад
и ещё два шага назад:

это не ваша эпоха,
вы ее пропускаете.

Богомольцы, любовнички,
веганы, имбецилы,
обитатели мамкиных юбок,
гребаные вы трусы,

это не ваша эпоха,
приедется ее пропустить,

займите исходную,
освещаемую восходами,
тихую, откровенную,
якобы благословенную,
пройдите в библиотеки
бани и пинакотеки,
в беседки и спальни,
в намоленный гроб сусальный

и страдайте сто лет в надежде,
что вас ещё позовут,

а если можете - будьте счастливы.