Кто ещё не видел наш прекрасный выпуск с кандидатом политических наук Ильёй Михайловичем Локшиным о демократии: https://www.youtube.com/watch?v=OYhLesirOPg

🔔 @studvolya

🇷🇺 К спору о флаге. Часть I. Олег Пырсиков

В последнее время на фоне понятных событий дебаты о знамени российской оппозиции и будущей свободной России сильно ужесточились. Одни политэмигранты настаивают на сохранении и использовании национального бело-сине-красного, другие — требуют «отмыть» его от «крови».

Сразу же вспоминается контекст протестов 2010-х, когда выходить под российским триколором было не просто чем-то безальтернативным в силу отсутствия запроса на другой отличительный знак, но и модно — все были убеждены в необходимости вырвать флаг страны из лап режима. И постепенно нам это удавалось.

Весь интернет был забит фотографиями толп возмущённых граждан, держащих наперевес российский флаг. Такой бесхитростный перфоманс патриотизма производил сильнейшее впечатление в первую очередь не на и без того заряженную и готовую протестовать под чем угодно аудиторию политических ютуб-каналов, но на обычных россиян, которые наконец увидели, что оппозиция это не какие-то агенты коллективного запада, ненавидящие Россию и желающие ей пепла, а точно такие же, нормальные люди, любящие свою страну и её жителей.

Как следствие — российский стяг стал знаменем грядущих перемен и общенародного единения в борьбе с захватившим страну авторитаризмом. Именно под триколором десятки тысяч людей выходили на улицу и рисковали своими жизнями и свободой. Именно за этот флаг пострадали многие мои друзья, оказавшиеся в вынужденной эмиграции или за решёткой.

Но, скажут мне апологеты кристальной белизны, всё это было в прошлой жизни, до рокового февраля 2022 года, изменившего кардинально расклад сил. А рациональное мышление и логика требуют отказаться от личных, субъективных предпочтений.

С практической точки зрения, всё довольно очевидно — триколор в сухую побеждает какие-либо другие флаги. Прежде всего потому, что его значение понятно самым широким слоям российского населения, не нужно разъяснять его смысл километрами простыней и срачей в твиттере. К тому же, его вряд ли запретят, чего не избежать при любых других знамёнах, играющих тем самым на раскол гражданского общества по принципу уехавших и оставшихся.

Возражающим на это, мол заграницей не поймут, советую проверить счёт в банке. Кажется, туда не пришёл очередной грантоедский транш и больше никогда не придёт, а значит «положняк» по флагу пора менять вслед за дуновением ветра.

Да и с какой стати нас, русских людей, вообще должно волновать, что думают о нас за какой-то там границей? Попахивает, откровенно говоря, национал-куколдизмом и классической для либералов-западников фиксацией на том, что скажет уже, по всей видимости, даже не давно почившая княгиня Марья Алексеевна, а фрау фон дер Ляйен.

Если же говорить об истории, то тут всё несколько сложнее. Изначально триколор был в том или ином варианте списан с европейских аналогов при Алексее Михайловиче, а затем доработан «царём-антихристом» Петром I, сначала став достоянием российского торгового флота, а затем государственным символом возводившегося в России абсолютизма, также известного как самодержавие.

Ни тот ни другой правитель не запомнились особой любовью к простолюдинам и демократии, зато устроили кровавую резню после церковной унификации и во время многочисленных завоевательных походов против соседей. Петру же мы вдобавок обязаны закрепощением русских крестьян ещё на 300 лет, когда по всей Европе происходило в точности противоположное — освобождение землепашцев от личной зависимости и переход экономики на рыночные рельсы.

Так триколор и оставался за властью вплоть до конца XIX века, когда революции удалось добиться реформ от Николая II, и в Российской империи начался процесс, напоминающий формирование политической нации с её национальной атрибутикой.

Между вече и вертикалью: как Россия искала свободу в тени государства

Русская история — это история народа, который веками искал способы жить «по правде», минуя жёсткие рамки государства. Самоуправление для него никогда не было абстрактной идеей — это был способ выживания, форма сопротивления хаосу и произволу. От вечевых колоколов Новгорода до сельских сходов, от земских школ до современных ТОСов — в этих институтах всегда пульсировала «гражданственность снизу», которую власть то осторожно поддерживала, то безжалостно рушила.

Ещё до крещения Руси община-«мир» решала споры, собирала ополчение. Князья зачастую правили, но не управляли: их власть была договорной. Новгородское вече, где бояре и «чёрные люди» сообща выбирали посадника, — не аномалия, а логика древнерусского мироустройства. Даже под игом Орды эта система сохранилась: крестьяне платили дань, но жили по своим законам, а города вроде Пскова столетиями оставались «республиками» в миниатюре.

Смута XVII века, расколовшая страну, показала удивительное: когда государство слабеет, народ не впадает в анархию, а самоорганизуется. Ополчение Минина и Пожарского — это не только подвиг, но и свидетельство зрелости земских сил. Казачьи круги, где атамана могли сместить голосованием, артели, строившие без чиновничьих указов, деревенские сходы, решавшие, кому идти в рекруты — всё это была альтернативная система власти, основанная на доверии и общей цели. Даже в имперскую эпоху, когда чиновник заменил выборного старосту, народ сохранил привычку договариваться без государства. Крестьянские общины продолжали жить по неписаным традициям: сообща пахали, судили провинившихся, спасались от голода.

Земства 1864 года, казалось, возродили забытое. Они строили больницы, открывали школы, вели статистику — и делали это без министерских циркуляров. Но и здесь государство испугалось самостоятельности: губернаторы контролировали бюджеты, цензура запрещала обсуждать «политику». Земский врач или учитель становились не чиновниками, а народными героями — теми, кто служил не царю, а «земле». Именно поэтому Лев Толстой, открывая школы в Ясной Поляне, работал через земство, а не через министерство.

Русский человек всегда относился к государству с подозрением. Казак бежал на Дон от царских законов, старовер — в сибирскую тайгу, крестьянин — в общину, где «мир» был выше бумаг. Государство ассоциируется с податью, рекрутчиной, запретами, а самоуправление же строится на взаимовыручке и личном слове. Исторический опыт и современные исследования сходятся в одном: местное самоуправление в России возможно только «снизу вверх». Земства, общины, сельские сходы — все они выросли из естественной потребности людей управлять своей территорией.

На днях Госдума окончательно утвердила реформу местного самоуправления. Почти 15 тыс. поселений могут быть ликвидированы. Это очередной акт в многовековой драме русского самоуправления. Как пишет философ Симон Кордонский, государство, создавая «вертикаль», вынуждает гражданскую активность уходить в тень, превращая её в «чёрный рынок» решений. Уничтожение поселений — это не только ликвидация муниципальных единиц, но и стирание только-только устоявшихся неформальных сетей. Потенциальная потеря тысяч муниципальных депутатов — это очередное «обнуление» социального капитала, который десятилетиями копился в сёлах и малых городах.

Однако, как предупреждает профессор ВШЭ Юрий Плюснин, даже в условиях «государственной покинутости» изолированные сообщества находят способы выживать. Реальная самостоятельность органов власти возникает там, где есть изоляция — территориальная, социальная или ресурсная. Муниципалитеты, удалённые от региональных центров демонстрируют высокий уровень самоорганизации. Их сила — в локальной солидарности и способности адаптироваться к дефициту. Попытки загнать гражданскую активность в формальные рамки лишь усиливают её сопротивление.

И кто знает — может депутаты-реформаторы ещё пожалеют о своём решении оставить тысячи сёл и малых городов на периферии государственного внимания.

🔔 @studvolya