#offtop
Раз уж у нас тут ведут дискуссии о гуманитаристике (раз, два, три), то вставлю и свои пять копеек.
Сам я закончил политологию, хорошую, одну из лучших в стране (если не лучшую на данный момент). Поначалу я всерьез не понимал, почему меня так активно не хотят причислять к гуманитариям. Ну да, многие коллеги используют математические методы, но ведь суть науки в изучении властных механизмов да и вообще организации общества (которая априори будет политической). Потом пришло осознание.
Классическая political science вообще этим не занимается. Она неспособна осознать явления, существующие вне государства модерна. Собственно, государство модерна — единственно возможное поле исследований для political science. Причем исследования эти сугубо прикладные. Ну знаете, как маркетинг. Маркетолог же тоже исследует, использует научные методы. Но его цель — эффективнее продавать пылесосы Кирби или таблетки от (для) эрекции.
Так и цель political science сделать государство модерна эффективнее. Нежно любимая многими evidence based policy постулирует, что хороша та политика, которая эффективна.В условиях того, что political science в принципе не задается вопросом «зачем?» ставя перед собой лишь вопрос «как?», делать можно что угодно. Истреблять евреев, следить за гражданами, следить за евреями и истреблять граждан. Главное делать это эффективно и выполнять все KPI.
Таким образом, либеральный политолог (в смысле ученый, а не говорящая голова) — основная опора того режима, с которым он борется. Потому что в основе основ его главная претензия к Путину\Саддаму\КНДР — неэффективность. Какой уж тут герменевтический круг, это герменевтическое не знаю что.
Раз уж у нас тут ведут дискуссии о гуманитаристике (раз, два, три), то вставлю и свои пять копеек.
Сам я закончил политологию, хорошую, одну из лучших в стране (если не лучшую на данный момент). Поначалу я всерьез не понимал, почему меня так активно не хотят причислять к гуманитариям. Ну да, многие коллеги используют математические методы, но ведь суть науки в изучении властных механизмов да и вообще организации общества (которая априори будет политической). Потом пришло осознание.
Классическая political science вообще этим не занимается. Она неспособна осознать явления, существующие вне государства модерна. Собственно, государство модерна — единственно возможное поле исследований для political science. Причем исследования эти сугубо прикладные. Ну знаете, как маркетинг. Маркетолог же тоже исследует, использует научные методы. Но его цель — эффективнее продавать пылесосы Кирби или таблетки от (для) эрекции.
Так и цель political science сделать государство модерна эффективнее. Нежно любимая многими evidence based policy постулирует, что хороша та политика, которая эффективна.В условиях того, что political science в принципе не задается вопросом «зачем?» ставя перед собой лишь вопрос «как?», делать можно что угодно. Истреблять евреев, следить за гражданами, следить за евреями и истреблять граждан. Главное делать это эффективно и выполнять все KPI.
Таким образом, либеральный политолог (в смысле ученый, а не говорящая голова) — основная опора того режима, с которым он борется. Потому что в основе основ его главная претензия к Путину\Саддаму\КНДР — неэффективность. Какой уж тут герменевтический круг, это герменевтическое не знаю что.
Forwarded from roguelike theory
Негарестани против Агамбена, ч. 2
Понятийно, главное различие между Негарестани и Агамбеном (а точнее, различие их традиций) – это различие между законом и парадигмой. У Резы всё время речь про законы и нормы. Научный закон пытается быть максимально близким к реальности, а какая-нибудь обсуждаемая “норма” пытается быть максимально адекватной реальности – в обоих случаях немного не поспевая. У Агамбена парадигма, которая работает в обратную сторону. Парадигма это что-то, на что реальность сама пытается быть похожа. Например, если тюрьма это парадигма всего общества, и в частности школ, то это не тюрьма – хорошее “приближение” школы, а наоборот, школа сама явно и в реальной жизни пытается быть похожа на тюрьму. Это понятие, ищущее выражение для становления, хорошо вписывается в психоаналитический метод или в эстетику, подход, за ним стоящий, произвел немало важных трудов (в частности, Фуко), но совершенно не имеет никакого отношения к науке, что делает его, в общем-то, куда полезнее для этики.
Следуя параллельно описанию Человека, которое пытается приблизиться к недостижимому, но окончательному идеальному описанию, законы (или нормы) Резы тоже пытаются приблизиться, все ближе, к некому идеальному Закону. Обсуждение за обсуждением законодатели его стараются забыть и заболтать произвольные и насильственные истоки своих законов. Но произвол и насилие их не в переменчивом содержании, а в самой претензии на исключительность и единичность всей формы и традиции. Претензии наукоревнивой философия на главенство своего собранного на симпозиуме признанных академиков фоторобота человека для меня просто смешны, и никто кроме людей этого сорта не претендует создать "автопортрет человечества". Мне, и может и вам, куда более интересны ограниченные, парадигматические, гордые своей неполнотой и малоприменимостью образы из шуток, "жизни", компьютерных игр, блогов, действительно хорошей философии, искусства и прочих форм развлечений – эстетических форм, чей диалог никак не описывается как аргументированная дискуссия умных людей в духе Брендома. И в то время как академическая философия, как одна форм биополитики, настойчиво требует от нас продолжать выживать, настоящая революция может начаться с признания собственного "права на смерть", роднящего ее с произволом литературы (у Бланшо есть очень красивое эссе об этом).
Проект Резы с самого начала был парадигматически Аристотелевским, проектом этики полезной власти, в которой самое главное – "продолжайте работать, надо чтобы все могли продолжать работать, а мы разберемся". Философская проблема такого проекта в том, что непонятно, зачем ему философия – власть сможет произносить эту фразу и так. Зачем нам конкретно философские труды РН, кроме как чтобы напоминать себе "продолжать работать", мне тоже до сих пор неясно, сколько я их не читаю. Туалетная бумага... действительно вполне символ попытки оставаться человеком до конца. Поэтому да – мы сидим дома, стараемся не кашлять друг на друга, вытираем жопу и другими способами продолжаем оставаться людьми – и украдкой думаем о том, какие формы все-таки может продолжать принимать наша свобода. Пусть это будет, за отсутствием хорошей философии, хотя бы не резино романтическое приспособленчество, а – что поделать – приспособленческий романтизм.
Понятийно, главное различие между Негарестани и Агамбеном (а точнее, различие их традиций) – это различие между законом и парадигмой. У Резы всё время речь про законы и нормы. Научный закон пытается быть максимально близким к реальности, а какая-нибудь обсуждаемая “норма” пытается быть максимально адекватной реальности – в обоих случаях немного не поспевая. У Агамбена парадигма, которая работает в обратную сторону. Парадигма это что-то, на что реальность сама пытается быть похожа. Например, если тюрьма это парадигма всего общества, и в частности школ, то это не тюрьма – хорошее “приближение” школы, а наоборот, школа сама явно и в реальной жизни пытается быть похожа на тюрьму. Это понятие, ищущее выражение для становления, хорошо вписывается в психоаналитический метод или в эстетику, подход, за ним стоящий, произвел немало важных трудов (в частности, Фуко), но совершенно не имеет никакого отношения к науке, что делает его, в общем-то, куда полезнее для этики.
Следуя параллельно описанию Человека, которое пытается приблизиться к недостижимому, но окончательному идеальному описанию, законы (или нормы) Резы тоже пытаются приблизиться, все ближе, к некому идеальному Закону. Обсуждение за обсуждением законодатели его стараются забыть и заболтать произвольные и насильственные истоки своих законов. Но произвол и насилие их не в переменчивом содержании, а в самой претензии на исключительность и единичность всей формы и традиции. Претензии наукоревнивой философия на главенство своего собранного на симпозиуме признанных академиков фоторобота человека для меня просто смешны, и никто кроме людей этого сорта не претендует создать "автопортрет человечества". Мне, и может и вам, куда более интересны ограниченные, парадигматические, гордые своей неполнотой и малоприменимостью образы из шуток, "жизни", компьютерных игр, блогов, действительно хорошей философии, искусства и прочих форм развлечений – эстетических форм, чей диалог никак не описывается как аргументированная дискуссия умных людей в духе Брендома. И в то время как академическая философия, как одна форм биополитики, настойчиво требует от нас продолжать выживать, настоящая революция может начаться с признания собственного "права на смерть", роднящего ее с произволом литературы (у Бланшо есть очень красивое эссе об этом).
Проект Резы с самого начала был парадигматически Аристотелевским, проектом этики полезной власти, в которой самое главное – "продолжайте работать, надо чтобы все могли продолжать работать, а мы разберемся". Философская проблема такого проекта в том, что непонятно, зачем ему философия – власть сможет произносить эту фразу и так. Зачем нам конкретно философские труды РН, кроме как чтобы напоминать себе "продолжать работать", мне тоже до сих пор неясно, сколько я их не читаю. Туалетная бумага... действительно вполне символ попытки оставаться человеком до конца. Поэтому да – мы сидим дома, стараемся не кашлять друг на друга, вытираем жопу и другими способами продолжаем оставаться людьми – и украдкой думаем о том, какие формы все-таки может продолжать принимать наша свобода. Пусть это будет, за отсутствием хорошей философии, хотя бы не резино романтическое приспособленчество, а – что поделать – приспособленческий романтизм.
Forwarded from Сон Сципиона | ЦРИ
Последний рыцарь XX века
Ровно 125 лет назад, 29 марта 1895 года, родился главный ниспровергатель известной обывательской мудрости «бережёного бог бережёт» – писатель, мыслитель и офицер Эрнст Юнгер.
Когда речь заходит об этом знаменосце консервативной революции, концентрация героического в рамках одной человеческой жизни многократно превышает все мыслимые пределы. Для любого другого это была бы десятикратно смертельная доза. Но не для Юнгера, буквально бросавшегося в каждую раскрытую львиную пасть. Его интересы и авантюры не поддаются исчислению и вполне могли бы лечь в основу легенды о каком-нибудь персонаже немецкого эпоса, обычно исполняемой средневековым шпильманом. Разница лишь в том, что его жизненный путь фиксируется неоспоримыми доказательствами, а не двусмысленными летописями.
Побег из дома, иностранный легион, две мировые войны, бесчисленные ранения, личный пиетет со стороны Гитлера при одновременной связи Юнгера с покушавшейся на фюрера группой Штауффенберга, отказ пройти через процедуру денацификации после победы союзников – и это лишь некоторые засечки на его жизненном пути. Представляете масштаб этой немецкой скалы в бушующем море событий XX века?
Он не выдуманный титан эпохи модерна и не плод воображения выхолощенных человеческих сообществ, изнывающих от отсутствия авторитетного покровителя, но теллурический солдат героического пессимизма. На его фоне растиражированные образы «Индианы Джонса», символа искателя приключений, и «Горца», символа долголетия, выглядят беззубой подделкой – словно дошкольники, неловко примеряющие на себя взрослые профессии в детском парке игрового обучения. Героическое для Юнгера – это не приписанное ему кем-то качество, а нечто онтологически явленное его собственной жизнью.
Сегодня ему могло бы исполниться 125. Забавно, что в отношении Юнгера это «могло бы» звучит не просто как общепринятая форма чествования давно ушедших, но как указание на вполне допустимую возможность его земного присутствия. Ведь и правда, удивились бы мы, если бы узнали, что этот железный старик сегодня отпраздновал свое 125-летие? Не думаю. Как именно? Легко представить, что сейчас он продолжает заниматься своим любимым делом: ловит чешуекрылых и ухаживает за лазистанскими ирисами в своем загородном доме в весеннем Вильфлингене, при этом, не забыв положить под язык то, что полагается в юнгеровском возрасте, согласно рецепту его всемирно известного товарища Альберта Хофмана. И вряд ли это корвалол. Гораздо труднее представить, что он прожил бы последние 20 лет в бессмысленных филистерских конвульсиях, растрачиваясь на всякую суету.
В любом случае, сама мысль о том, что люди подобной породы жили совсем недавно (многие из нас успели пожить с ним под одним небом), приносит воодушевление. Сама жизнь Юнгера говорит, что человеческий род не мог настолько измельчать, чтобы в этом мире не нашлось больше места для героизма и добродетели. Юнгер напоминает, что несмотря ни на что, по этой планете могут ещё ходить античные герои и боги. И пока это так, республика не может умереть.
Ровно 125 лет назад, 29 марта 1895 года, родился главный ниспровергатель известной обывательской мудрости «бережёного бог бережёт» – писатель, мыслитель и офицер Эрнст Юнгер.
Когда речь заходит об этом знаменосце консервативной революции, концентрация героического в рамках одной человеческой жизни многократно превышает все мыслимые пределы. Для любого другого это была бы десятикратно смертельная доза. Но не для Юнгера, буквально бросавшегося в каждую раскрытую львиную пасть. Его интересы и авантюры не поддаются исчислению и вполне могли бы лечь в основу легенды о каком-нибудь персонаже немецкого эпоса, обычно исполняемой средневековым шпильманом. Разница лишь в том, что его жизненный путь фиксируется неоспоримыми доказательствами, а не двусмысленными летописями.
Побег из дома, иностранный легион, две мировые войны, бесчисленные ранения, личный пиетет со стороны Гитлера при одновременной связи Юнгера с покушавшейся на фюрера группой Штауффенберга, отказ пройти через процедуру денацификации после победы союзников – и это лишь некоторые засечки на его жизненном пути. Представляете масштаб этой немецкой скалы в бушующем море событий XX века?
Он не выдуманный титан эпохи модерна и не плод воображения выхолощенных человеческих сообществ, изнывающих от отсутствия авторитетного покровителя, но теллурический солдат героического пессимизма. На его фоне растиражированные образы «Индианы Джонса», символа искателя приключений, и «Горца», символа долголетия, выглядят беззубой подделкой – словно дошкольники, неловко примеряющие на себя взрослые профессии в детском парке игрового обучения. Героическое для Юнгера – это не приписанное ему кем-то качество, а нечто онтологически явленное его собственной жизнью.
Сегодня ему могло бы исполниться 125. Забавно, что в отношении Юнгера это «могло бы» звучит не просто как общепринятая форма чествования давно ушедших, но как указание на вполне допустимую возможность его земного присутствия. Ведь и правда, удивились бы мы, если бы узнали, что этот железный старик сегодня отпраздновал свое 125-летие? Не думаю. Как именно? Легко представить, что сейчас он продолжает заниматься своим любимым делом: ловит чешуекрылых и ухаживает за лазистанскими ирисами в своем загородном доме в весеннем Вильфлингене, при этом, не забыв положить под язык то, что полагается в юнгеровском возрасте, согласно рецепту его всемирно известного товарища Альберта Хофмана. И вряд ли это корвалол. Гораздо труднее представить, что он прожил бы последние 20 лет в бессмысленных филистерских конвульсиях, растрачиваясь на всякую суету.
В любом случае, сама мысль о том, что люди подобной породы жили совсем недавно (многие из нас успели пожить с ним под одним небом), приносит воодушевление. Сама жизнь Юнгера говорит, что человеческий род не мог настолько измельчать, чтобы в этом мире не нашлось больше места для героизма и добродетели. Юнгер напоминает, что несмотря ни на что, по этой планете могут ещё ходить античные герои и боги. И пока это так, республика не может умереть.
Вторая подборка либертарианских и праволиберальных каналов с оригинальным контентом, поддержи подпиской:
President Trump — старейший телеграм-канал об американской политике с точки зрения правого и либертарианского дискурса.
Campaign Insider — канал про выборы и избирательные кампании, который ведет политтехнолог Павел Дубравский (создатель Юнемановского чуда).
Furydrops — телеграм-канал научно-популярного блога об экономике на YouTube, который ведет профессиональный экономист Григорий Баженов со своей командой.
Libertarico — канал с актуальными переводами статей, авторскими заметками и подкастами на либертарианскую тематику.
Вооружённый гражданин — телеграм-канал автора одноименного YouTube блога, посвященный стрельбе, гражданскому оружию и множеству смежных тем.
Правый Аргумент — либертарианский ликбез по государству, экономике и политической теории.
Секира лектора — канал с авторскими статьями про историю от либертарианца Вадима Политикова.
Анкап-тян — канал, где вы можете задать вопрос касательно анархо-капитализма. Задать вопрос можно тут.
Crypto-Libertarian — канал о либертарианстве, крипто-анархизме и методах коллективного принятия решений.
Слава богу не 90-е — либертарианский агрегатор российских новостей. Кто сказал что 90е прошли?
Сможет — канал про законы и право в либертарианской мысли, который ведёт Председатель центрального органа ЛПР Буряков Сергей.
Libertarian State — сообщество либертарианцев, формирующих собственное политическое движение за федерализм и панархию.
Жизнь с другими — политэкономист Артем Северский пишет о столкновении этики, политики и права в формировании обществ.
InLiberty — просветительский проект и дискуссионная площадка для обсуждения свободного общества и изменений, которые происходят с ним на наших глазах.
Если вам хочется действительно полного сборника ссылок на все либертарианские каналы, а скоро и на праволиберальные, то эта коллекция собирается на канале @libertarian_links
President Trump — старейший телеграм-канал об американской политике с точки зрения правого и либертарианского дискурса.
Campaign Insider — канал про выборы и избирательные кампании, который ведет политтехнолог Павел Дубравский (создатель Юнемановского чуда).
Furydrops — телеграм-канал научно-популярного блога об экономике на YouTube, который ведет профессиональный экономист Григорий Баженов со своей командой.
Libertarico — канал с актуальными переводами статей, авторскими заметками и подкастами на либертарианскую тематику.
Вооружённый гражданин — телеграм-канал автора одноименного YouTube блога, посвященный стрельбе, гражданскому оружию и множеству смежных тем.
Правый Аргумент — либертарианский ликбез по государству, экономике и политической теории.
Секира лектора — канал с авторскими статьями про историю от либертарианца Вадима Политикова.
Анкап-тян — канал, где вы можете задать вопрос касательно анархо-капитализма. Задать вопрос можно тут.
Crypto-Libertarian — канал о либертарианстве, крипто-анархизме и методах коллективного принятия решений.
Слава богу не 90-е — либертарианский агрегатор российских новостей. Кто сказал что 90е прошли?
Сможет — канал про законы и право в либертарианской мысли, который ведёт Председатель центрального органа ЛПР Буряков Сергей.
Libertarian State — сообщество либертарианцев, формирующих собственное политическое движение за федерализм и панархию.
Жизнь с другими — политэкономист Артем Северский пишет о столкновении этики, политики и права в формировании обществ.
InLiberty — просветительский проект и дискуссионная площадка для обсуждения свободного общества и изменений, которые происходят с ним на наших глазах.
Если вам хочется действительно полного сборника ссылок на все либертарианские каналы, а скоро и на праволиберальные, то эта коллекция собирается на канале @libertarian_links
Там Анна пела с самого утра
И что-то шила или вышивала.
И песня, долетая со двора,
Ему невольно сердце волновала.
А Пестель думал: «Ах, как он рассеян!
Как на иголках! Мог бы хоть присесть!
Но, впрочем, что-то есть в нем, что-то есть.
И молод. И не станет фарисеем».
Он думал: «И, конечно, расцветет
Его талант, при должном направленье,
Когда себе Россия обретет
Свободу и достойное правленье».
– Позвольте мне чубук, я закурю.
– Пожалуйте огня.
– Благодарю.
А Пушкин думал: «Он весьма умен
И крепок духом. Видно, метит в Бруты.
Но времена для брутов слишком круты.
И не из брутов ли Наполеон?»
Шел разговор о равенстве сословий.
– Как всех равнять? Народы так бедны, –
Заметил Пушкин,– что и в наши дни
Для равенства достойных нет условий.
И потому дворянства назначенье –
Хранить народа честь и просвещенье.
– О, да,– ответил Пестель,– если трон
Находится в стране в руках деспота,
Тогда дворянства первая забота
Сменить основы власти и закон.
– Увы,– ответил Пушкин,– тех основ
Не пожалеет разве Пугачев…
– Мужицкий бунт бессмыслен…– За окном
Не умолкая распевала Анна.
И пахнул двор соседа-молдавана
Бараньей шкурой, хлевом и вином.
День наполнялся нежной синевой,
Как ведра из бездонного колодца.
И голос был высок: вот-вот сорвется.
А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»
– Но, не борясь, мы потакаем злу, –
Заметил Пестель,– бережем тиранство.
– Ах, русское тиранство-дилетантство,
Я бы учил тиранов ремеслу, –
Ответил Пушкин.
«Что за резвый ум, –
Подумал Пестель,– столько наблюдений
И мало основательных идей».
– Но тупость рабства сокрушает гений!
– В политике кто гений, тот – злодей, –
Ответил Пушкин. Впрочем, разговор
Был славный. Говорили о Ликурге,
И о Солоне, и о Петербурге,
И что Россия рвется на простор.
Об Азии, Кавказе и о Данте,
И о движенье князя Ипсиланти.
Заговорили о любви.
– Она, –
Заметил Пушкин,– с вашей точки зренья
Полезна лишь для граждан умноженья
И, значит, тоже в рамки введена. –
Тут Пестель улыбнулся.
– Я душой
Матерьялист, но протестует разум. –
С улыбкой он казался светлоглазым.
И Пушкин вдруг подумал: «В этом соль!»
Они простились. Пестель уходил
По улице разъезженной и грязной,
И Александр, разнеженный и праздный,
Рассеянно в окно за ним следил.
Шел русский Брут. Глядел вослед ему
Российский гений с грустью без причины.
Деревья, как зеленые кувшины,
Хранили утра хлад и синеву.
Он эту фразу записал в дневник –
О разуме и сердце. Лоб наморщив,
Сказал себе: «Он тоже заговорщик.
И некуда податься, кроме них».
В соседний двор вползла каруца цугом,
Залаял пес. На воздухе упругом
Качались ветки, полные листвой.
Стоял апрель. И жизнь была желанна.
Он вновь услышал – распевает Анна.
И задохнулся:
«Анна! Боже мой!»
<1965.>
И что-то шила или вышивала.
И песня, долетая со двора,
Ему невольно сердце волновала.
А Пестель думал: «Ах, как он рассеян!
Как на иголках! Мог бы хоть присесть!
Но, впрочем, что-то есть в нем, что-то есть.
И молод. И не станет фарисеем».
Он думал: «И, конечно, расцветет
Его талант, при должном направленье,
Когда себе Россия обретет
Свободу и достойное правленье».
– Позвольте мне чубук, я закурю.
– Пожалуйте огня.
– Благодарю.
А Пушкин думал: «Он весьма умен
И крепок духом. Видно, метит в Бруты.
Но времена для брутов слишком круты.
И не из брутов ли Наполеон?»
Шел разговор о равенстве сословий.
– Как всех равнять? Народы так бедны, –
Заметил Пушкин,– что и в наши дни
Для равенства достойных нет условий.
И потому дворянства назначенье –
Хранить народа честь и просвещенье.
– О, да,– ответил Пестель,– если трон
Находится в стране в руках деспота,
Тогда дворянства первая забота
Сменить основы власти и закон.
– Увы,– ответил Пушкин,– тех основ
Не пожалеет разве Пугачев…
– Мужицкий бунт бессмыслен…– За окном
Не умолкая распевала Анна.
И пахнул двор соседа-молдавана
Бараньей шкурой, хлевом и вином.
День наполнялся нежной синевой,
Как ведра из бездонного колодца.
И голос был высок: вот-вот сорвется.
А Пушкин думал: «Анна! Боже мой!»
– Но, не борясь, мы потакаем злу, –
Заметил Пестель,– бережем тиранство.
– Ах, русское тиранство-дилетантство,
Я бы учил тиранов ремеслу, –
Ответил Пушкин.
«Что за резвый ум, –
Подумал Пестель,– столько наблюдений
И мало основательных идей».
– Но тупость рабства сокрушает гений!
– В политике кто гений, тот – злодей, –
Ответил Пушкин. Впрочем, разговор
Был славный. Говорили о Ликурге,
И о Солоне, и о Петербурге,
И что Россия рвется на простор.
Об Азии, Кавказе и о Данте,
И о движенье князя Ипсиланти.
Заговорили о любви.
– Она, –
Заметил Пушкин,– с вашей точки зренья
Полезна лишь для граждан умноженья
И, значит, тоже в рамки введена. –
Тут Пестель улыбнулся.
– Я душой
Матерьялист, но протестует разум. –
С улыбкой он казался светлоглазым.
И Пушкин вдруг подумал: «В этом соль!»
Они простились. Пестель уходил
По улице разъезженной и грязной,
И Александр, разнеженный и праздный,
Рассеянно в окно за ним следил.
Шел русский Брут. Глядел вослед ему
Российский гений с грустью без причины.
Деревья, как зеленые кувшины,
Хранили утра хлад и синеву.
Он эту фразу записал в дневник –
О разуме и сердце. Лоб наморщив,
Сказал себе: «Он тоже заговорщик.
И некуда податься, кроме них».
В соседний двор вползла каруца цугом,
Залаял пес. На воздухе упругом
Качались ветки, полные листвой.
Стоял апрель. И жизнь была желанна.
Он вновь услышал – распевает Анна.
И задохнулся:
«Анна! Боже мой!»
<1965.>
Forwarded from Артемий & Сыч
Искрá.Подкаст #1: Родион Белькович. Часть 1
В гостях у Искры́ — Родион Белькович: руководитель Центра республиканских исследований, доцент факультета права НИУ ВШЭ, кандидат юридических наук. Родион Юрьевич взрывал большие залы бунтующей городской молодёжи, говоря о необходимости вспомнить истинную суть либертарианства и придать оппозиции консервативный облик, а теперь заглянул к нам. Темы первой части разговора:
• «Русскому народу вообще не понятен феномен государства». Коронавирус, русские и власть: почему пандемия ничего не изменила?
• «Мне не хотелось бы расти в более сытые двухтысячные: эта сытость рождает тиранию». Руководитель ЦРИ о 90-х как удачном времени для политического «самоосознания».
• Удачная идея «антиполитики» и сопротивление «очередному скукоживанию политического»: чем гениален Лимонов и чем хороша запрещённая в РФ НБП?
• «Быть лучше, чем та ситуация, в которой ты оказался»: зачем нужна республиканская теория?
• Средневековые республики Новгорода и Пскова: что мы знаем?
Совсем скоро подкаст появится на других платформах. Ежемесячно поддерживать многостаночное русское медиа можно здесь. К слову, вторую часть подкаста наши патроны услышат раньше всех. Оставайтесь с Искро́й.
В гостях у Искры́ — Родион Белькович: руководитель Центра республиканских исследований, доцент факультета права НИУ ВШЭ, кандидат юридических наук. Родион Юрьевич взрывал большие залы бунтующей городской молодёжи, говоря о необходимости вспомнить истинную суть либертарианства и придать оппозиции консервативный облик, а теперь заглянул к нам. Темы первой части разговора:
• «Русскому народу вообще не понятен феномен государства». Коронавирус, русские и власть: почему пандемия ничего не изменила?
• «Мне не хотелось бы расти в более сытые двухтысячные: эта сытость рождает тиранию». Руководитель ЦРИ о 90-х как удачном времени для политического «самоосознания».
• Удачная идея «антиполитики» и сопротивление «очередному скукоживанию политического»: чем гениален Лимонов и чем хороша запрещённая в РФ НБП?
• «Быть лучше, чем та ситуация, в которой ты оказался»: зачем нужна республиканская теория?
• Средневековые республики Новгорода и Пскова: что мы знаем?
Совсем скоро подкаст появится на других платформах. Ежемесячно поддерживать многостаночное русское медиа можно здесь. К слову, вторую часть подкаста наши патроны услышат раньше всех. Оставайтесь с Искро́й.
YouTube
Искрá.Подкаст #1: Родион Белькович. Часть 1
В гостях у Искры́ — Родион Белькович: руководитель Центра республиканских исследований (https://teleg.one/repcentre), доцент факультета права НИУ ВШЭ, кандидат юридических наук. Темы первой части разговора:
• «Русскому народу вообще не понятен феномен государства».…
• «Русскому народу вообще не понятен феномен государства».…
Silentium
Оксимирон молчал про лещи 10 лет, мне же хватило творческого перерыва в полтора года. В этот срок уместилось множество событий, от жизненных до академических. Была и диссертация, и попытки привнести республиканские практики в реальную политику. Было плодотворное сотрудничество с @repcentre, несколько лекций, многие часы плодотворных бесед, осмысления и переосмысления.
Так что давайте продолжим говорить про республиканизм, дополнив древнейшую традицию свободы осмыслением империи и гражданской войны, возникновения государства модерна и коммунитарной теории за пределами греко-римского мира.
Как прокомментировал главный сегодняшний инфоповод Рунета куда более близкий мне герой: готовьте жепы.
Оксимирон молчал про лещи 10 лет, мне же хватило творческого перерыва в полтора года. В этот срок уместилось множество событий, от жизненных до академических. Была и диссертация, и попытки привнести республиканские практики в реальную политику. Было плодотворное сотрудничество с @repcentre, несколько лекций, многие часы плодотворных бесед, осмысления и переосмысления.
Так что давайте продолжим говорить про республиканизм, дополнив древнейшую традицию свободы осмыслением империи и гражданской войны, возникновения государства модерна и коммунитарной теории за пределами греко-римского мира.
Как прокомментировал главный сегодняшний инфоповод Рунета куда более близкий мне герой: готовьте жепы.
Когда я только начинал заниматься республиканизмом и исследовал Отцов-основателей США, то обратил внимание на два магистральных подхода, которые легли в основу программ Федералистской и Антифедералистской партий. Первый был более аристократическим, федералисты чурались самого термина «демократия» и противопоставляли ему как раз таки республику, управляемую не страстями толпы, а законами. Антифедералисты же упирали на то, что для реализации свободы нужны народные собрания на самом низовом уровне, нужна бурлящая политическая жизнь, демократия в античном ее понимании.
Разумеется, это разделение пошло не с Отцов-основателей. Его можно обнаружить и у французских просветителей (где точку зрения «аристократов» представлял Монтескье, а «демократов» — Руссо) и ранее, у итальянских республиканских мыслителей Ренессанса. Оно очень ярко прослеживается, если взглянуть на устройство Флорентийской и Венецианской республик и посмотреть на труды Николо Макиавелли и Гаспаро Контарини, описавших подход своих сограждан к политической организации этих городов. Макиавелли утверждал, что свобода республики сохраняется лишь при живом участии граждан и наличии у них добродетели (virtu), для Контарини же ключевым способом защиты свободы выступали грамотно проработанные институты.
Собственно, об этом я изначально и хотел писать диссертацию, как сложились эти два течения внутри республиканской мысли (условно «ценностное» и условно «легалистское») и как позже «легалистское» направление превратилось в современный либерализм. Интуиция оказалась верной, разделение действительно обнаружилось. Но дело там было не в институтах или гражданском участии, все оказалось куда интереснее.
Очень важным моментом для еще греческой, солоновской идеи гражданства было представление о stasis, внутреннем гражданском конфликте и роли, которую этот конфликт играет в жизни полиса. В несколько видоизмененном виде она перекочевала и в труды римских теоретиков, для которых bellum civile тоже была неотъемлемой частью цикла жизни политического сообщества. И на мой взгляд споры вокруг гражданских конфликтов предопределили не только развитие республиканской политической философии, но и стали определяющими для политической философии в целом. А как — расскажу в этот четверг в московской «Листве». Вход за свободное пожертвование, требуется регистрация.
Разумеется, это разделение пошло не с Отцов-основателей. Его можно обнаружить и у французских просветителей (где точку зрения «аристократов» представлял Монтескье, а «демократов» — Руссо) и ранее, у итальянских республиканских мыслителей Ренессанса. Оно очень ярко прослеживается, если взглянуть на устройство Флорентийской и Венецианской республик и посмотреть на труды Николо Макиавелли и Гаспаро Контарини, описавших подход своих сограждан к политической организации этих городов. Макиавелли утверждал, что свобода республики сохраняется лишь при живом участии граждан и наличии у них добродетели (virtu), для Контарини же ключевым способом защиты свободы выступали грамотно проработанные институты.
Собственно, об этом я изначально и хотел писать диссертацию, как сложились эти два течения внутри республиканской мысли (условно «ценностное» и условно «легалистское») и как позже «легалистское» направление превратилось в современный либерализм. Интуиция оказалась верной, разделение действительно обнаружилось. Но дело там было не в институтах или гражданском участии, все оказалось куда интереснее.
Очень важным моментом для еще греческой, солоновской идеи гражданства было представление о stasis, внутреннем гражданском конфликте и роли, которую этот конфликт играет в жизни полиса. В несколько видоизмененном виде она перекочевала и в труды римских теоретиков, для которых bellum civile тоже была неотъемлемой частью цикла жизни политического сообщества. И на мой взгляд споры вокруг гражданских конфликтов предопределили не только развитие республиканской политической философии, но и стали определяющими для политической философии в целом. А как — расскажу в этот четверг в московской «Листве». Вход за свободное пожертвование, требуется регистрация.
А дело, дорогой друг, даже не в современных стоиках, а стоиках как таковых. Безусловно, стоицизм как учение очень привлекателен и ничего ужасного в себе не несет. Но если взглянуть на него контекстуально, мы увидим, что римские стоики, например, постулировали возврат к республиканской добродетели, к республиканской этической системе, но исключительно в частном порядке, никак не вторгаясь в пространство политического и не претендуя на изменение дел в Риме в целом. Очень удобная позиция, ты из себя весь правильный на просторах своей Внутренней Монголии, а вокруг слабые духом и терзаемые страстями, отчего и живем так себе.
https://xn--r1a.website/cryptaplatonica/598
https://xn--r1a.website/cryptaplatonica/598
Telegram
Crypta Platonica
Между современными стоиками и инфоцыганами, в сущности, мало разницы.
Очень интересный текст Зыгмонта с «Репаблика» (не забываем, что ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА).
Несомненно, идея жертвенности во имя политического сообщества появилась задолго до идеи наций, однако именно нация как продукт эпохи модерна оказалась с ней неразрывно связанна просто потому, что с идеей жертвы связано само модерновое государство. Сейчас попробую объяснить.
Агамбен понимает гражданскую войну (stasis) как механизм, производящий политический порядок. Она диспозитивна и управляет двумя режимами, в которых может существовать народ, полис и ойкос, то есть политический народ и население. Всевластие политического народа в ходе гражданской войны заканчивается отчуждением собственной политичности (то есть, права на насилие) суверену, а народ экономизируется и деполитизируется, оставив себе частную жизнь. Гражданская война рождает суверенитет, чтобы себя закончить. Агамбен здесь отсылает к «Левиафану» Гоббса, который прямо проговаривает эту идею — общество, охваченное насилием отчуждает право на насилие во имя гражданского мира и этим отчуждает свой суверенитет.
Учреждение суверенитета на пике взаимного насилия и есть жертвоприношение. Народ совершает своеобразное учредительное убийство себя как политического тела и рождает новый социальный порядок. Это первая жертва смертному богу государства. Но и учрежденный порядок будет сохранять в себе признаки гражданской войны, так как врагов этого порядка государство будет преследовать всей силой отчужденного в его пользу суверенитета, «монополии на насилие», как сказали бы политологи. Государство — жестокий бог. И он постоянно будет требовать новых жертв.
Несомненно, идея жертвенности во имя политического сообщества появилась задолго до идеи наций, однако именно нация как продукт эпохи модерна оказалась с ней неразрывно связанна просто потому, что с идеей жертвы связано само модерновое государство. Сейчас попробую объяснить.
Агамбен понимает гражданскую войну (stasis) как механизм, производящий политический порядок. Она диспозитивна и управляет двумя режимами, в которых может существовать народ, полис и ойкос, то есть политический народ и население. Всевластие политического народа в ходе гражданской войны заканчивается отчуждением собственной политичности (то есть, права на насилие) суверену, а народ экономизируется и деполитизируется, оставив себе частную жизнь. Гражданская война рождает суверенитет, чтобы себя закончить. Агамбен здесь отсылает к «Левиафану» Гоббса, который прямо проговаривает эту идею — общество, охваченное насилием отчуждает право на насилие во имя гражданского мира и этим отчуждает свой суверенитет.
Учреждение суверенитета на пике взаимного насилия и есть жертвоприношение. Народ совершает своеобразное учредительное убийство себя как политического тела и рождает новый социальный порядок. Это первая жертва смертному богу государства. Но и учрежденный порядок будет сохранять в себе признаки гражданской войны, так как врагов этого порядка государство будет преследовать всей силой отчужденного в его пользу суверенитета, «монополии на насилие», как сказали бы политологи. Государство — жестокий бог. И он постоянно будет требовать новых жертв.
republic.ru
Кровь — семя нации: что такое национальное мученичество
Мученичество — это средство легитимации и мобилизации, хотя это и не отменяет тех искренних и религиозных по сути чувств, которые каждая нация питает к своим сакральным жертвам.
#offtop
Начал читать книгу Эммануэля Фая «Хайдеггер, введение нацизма в философию», русский перевод которой недавно вышел в издательстве «Дело». Есть ряд соображений, которые по касательной затрагивают и тематику канала.
Не вижу смысла пересказывать саму книгу, так как основное проблемное место обнаруживается уже во введении. Фай ставит себе цель доказать, что Хайдеггер — убежденный нацист, а значит философом быть не может, потому что философия представляет собой гуманистическое начало человеческой жизни, которому национал-социализм антагонистичен. Автор, конечно, оговаривается, что не требует запрета творчества Хайдеггера, лишь призывает изучать его не как философию, а как труды по политической теории национал-социализма, но именно в бытие философом Хайдеггеру отказывает.
В общем-то аргументация его очень убедительна и основывается на большом корпусе хайдеггеровского наследия, от знакомых и давно опубликованных трудов, до личных переписок, семинаров и курсов лекций. Конечно, рассчитана она в основном на западного читателя, потому что на Западе популяризацией Хайдеггера занималась его ученица Ханна Арендт, которая обходила вопрос политических взглядов учителя. У нас же большой вклад в открытие Хайдеггера русскоязычной аудитории внес Дугин, который в этих взглядах проблемы не видел.
И тут мы обнаруживаем стандартную для либерализма антиномию. Фай отказывает Хайдеггеру в бытии философом, потому что тот — нацист. Точно также как нацисты стремились изгнать из университетов преподавателей-евреев, разрушавших «дух германской нации».
Конечно, помнить о политических взглядах того или иного автора зачастую бывает полезно. Если вы конструируете свой политический или конституционный проект, то вам стоило бы знать, что Карл Шмитт, например, был нацистом, а Ганс Кельзен —жидобольшевиком нацистом не был. Просто чтобы прийти к нужным вам целям. А вот если вы отказываете Шмитту или Кельзену на основании их взглядов в причастности к юриспруденции — у вас большие проблемы.
Вернее не у вас, а у всей модерновой политики. Несмотря на то, что все время своего существования государство модерна стремилось к деполитизации, к запиранию политического внутри себя, добиться этой цели не удалось. И политическое стало еще более антагонистичным, с восприятием оппонента как экзистенциального врага, с которым в принципе невозможно договориться, только уничтожить физически или интеллектуально, вытеснив из дискурсивного пространства. Так что разница между фашистами и антифашистами (как и между всеми политическими идеологиями модерна) исключительно стилистическая, но никак не сущностная. Какой бы путь вы не выбрали, его лебединой песней будут Нюрнбергские законы. Просто в какой-то итерации расовые, а в какой-то гендерные.
Начал читать книгу Эммануэля Фая «Хайдеггер, введение нацизма в философию», русский перевод которой недавно вышел в издательстве «Дело». Есть ряд соображений, которые по касательной затрагивают и тематику канала.
Не вижу смысла пересказывать саму книгу, так как основное проблемное место обнаруживается уже во введении. Фай ставит себе цель доказать, что Хайдеггер — убежденный нацист, а значит философом быть не может, потому что философия представляет собой гуманистическое начало человеческой жизни, которому национал-социализм антагонистичен. Автор, конечно, оговаривается, что не требует запрета творчества Хайдеггера, лишь призывает изучать его не как философию, а как труды по политической теории национал-социализма, но именно в бытие философом Хайдеггеру отказывает.
В общем-то аргументация его очень убедительна и основывается на большом корпусе хайдеггеровского наследия, от знакомых и давно опубликованных трудов, до личных переписок, семинаров и курсов лекций. Конечно, рассчитана она в основном на западного читателя, потому что на Западе популяризацией Хайдеггера занималась его ученица Ханна Арендт, которая обходила вопрос политических взглядов учителя. У нас же большой вклад в открытие Хайдеггера русскоязычной аудитории внес Дугин, который в этих взглядах проблемы не видел.
И тут мы обнаруживаем стандартную для либерализма антиномию. Фай отказывает Хайдеггеру в бытии философом, потому что тот — нацист. Точно также как нацисты стремились изгнать из университетов преподавателей-евреев, разрушавших «дух германской нации».
Конечно, помнить о политических взглядах того или иного автора зачастую бывает полезно. Если вы конструируете свой политический или конституционный проект, то вам стоило бы знать, что Карл Шмитт, например, был нацистом, а Ганс Кельзен —
Вернее не у вас, а у всей модерновой политики. Несмотря на то, что все время своего существования государство модерна стремилось к деполитизации, к запиранию политического внутри себя, добиться этой цели не удалось. И политическое стало еще более антагонистичным, с восприятием оппонента как экзистенциального врага, с которым в принципе невозможно договориться, только уничтожить физически или интеллектуально, вытеснив из дискурсивного пространства. Так что разница между фашистами и антифашистами (как и между всеми политическими идеологиями модерна) исключительно стилистическая, но никак не сущностная. Какой бы путь вы не выбрали, его лебединой песней будут Нюрнбергские законы. Просто в какой-то итерации расовые, а в какой-то гендерные.
Ну и небольшой постскриптум ко вчерашнему, основанный на тех же примерах. После поджога рейхстага нацисты смогли убедить Гинденбурга принять закон «О защите народа и государства», который вводил особую подсудность для политических дел и стал основанием первой волны репрессиий. Закон этот основывался на веймарском законе «О защите республики», принятом либеральными и левыми партиями в 1922 году после убийства министра Вальтера Ратенау ультраправыми террористами. По нему судили всех радикалов: националистов, нацистов, коммунистов. В 1933 круг замкнулся.
Поэтому отошлю к своему старому тексту для @repcentre — философ не может не быть политическим, потому что ему необходимо защищать свою философскую экзистенцию. А сделать это без участия в политическом не представляется возможным. Потому что государству модерна философская экзистенция не нужна. Ему нужно обоснование собственного господства, и неважно Третий Рейх это или либеральная демократия. До мысли, что никакая философия не нужна, потому что необходимые мантры можно произносить и самостоятельно, государство тоже неизбежно доходит. Доходит раньше или позже, но всегда, как говорит нам исторический опыт.
Поэтому отошлю к своему старому тексту для @repcentre — философ не может не быть политическим, потому что ему необходимо защищать свою философскую экзистенцию. А сделать это без участия в политическом не представляется возможным. Потому что государству модерна философская экзистенция не нужна. Ему нужно обоснование собственного господства, и неважно Третий Рейх это или либеральная демократия. До мысли, что никакая философия не нужна, потому что необходимые мантры можно произносить и самостоятельно, государство тоже неизбежно доходит. Доходит раньше или позже, но всегда, как говорит нам исторический опыт.
Telegraph
Между теологией и философией
На сегодняшний день мы имеем два основных способа мышления о политике: философский и теологический. Именно эту характерную для европейской цивилизации антиномию знания и веры иллюстрирует, например, Тертуллиан, сравнивая Афины и Иерусалим. Ведь на чем строится…
Сегодня хочу напомнить людям республиканских взглядов одну вещь, о которой я уже писал — для республиканизма ключевое значение имеет история, подвиги героев, гражданская традиция. И другой истории, кроме русской, у нас нет. Нет других героев, и нет другой традиции. Поэтому давайте на словах и на деле продолжать доказывать, что четвёртому не бывати.
Вчера брал интервью у Глеба Олеговича Павловского и он высказал довольно очевидную, в общем-то мысль, что у нас в России именно население, а не общество. Люди, мол, просто живут на этой территории, а частью РФ как политического субъекта не являются. Ну это ладно, такого кто только не говорил. Но дело в том, что это не специфически российская черта.
Агамбен писал про два полюса существования народа — народ-oikos и народ-polis. В первом случае это частная жизнь и хозяйствование, во втором случае жизнь политическая. И в модерновом государстве население всегда находится в режиме oikos.
И революционный пролетариат, и осознанный средний класс выражают абсолютно экономические запросы к правительству. «Мы хотим жить достойно и хорошо» (а кто не хочет). Если жить достойно не получается, то правительство или систему управления надо менять. А вот когда люди поймут, что их проблемы проистекают не из управленческих качеств политиков и чиновников, а из отсутствия у этих самых людей политической субъектности — вот тогда они станут народом-polis’ом. Агамбен убеждён, что вслед за этим наступит ситуация stasis. Проще говоря — ебнет.
Агамбен писал про два полюса существования народа — народ-oikos и народ-polis. В первом случае это частная жизнь и хозяйствование, во втором случае жизнь политическая. И в модерновом государстве население всегда находится в режиме oikos.
И революционный пролетариат, и осознанный средний класс выражают абсолютно экономические запросы к правительству. «Мы хотим жить достойно и хорошо» (а кто не хочет). Если жить достойно не получается, то правительство или систему управления надо менять. А вот когда люди поймут, что их проблемы проистекают не из управленческих качеств политиков и чиновников, а из отсутствия у этих самых людей политической субъектности — вот тогда они станут народом-polis’ом. Агамбен убеждён, что вслед за этим наступит ситуация stasis. Проще говоря — ебнет.
Так уж повелось со старика Гоббса, что главная политическая эмоция государства это страх. Оно возникло из страха, поддерживается страхом и расширение его в пространстве (не границ государства, а границ государственности в нашей с вами жизни) тоже всегда происходит после волн страха. Именно страх заставил Гоббса создать это самосбывающееся пророчество о Левиафане, которому мы должны отдать свой суверенитет. И именно страх заставляет нас шаг за шагом отдавать пространство уже не свободы, нет, лишь жалкого ее подобия в виде прав на личную жизнь. Не поддавайтесь страху! Потому что главная республиканская политическая эмоция — это надежда. Вот такое напутствие на третий год «пандемии».
Примерно месяц слежу за российским околополитическим Твиттером и хотелось бы поделиться важным наблюдением: политический класс в России все-таки формируется! Там как раз это увидеть очень легко. Следите за руками.
Вся местная политтусовка готова круглосуточно обливать друг друга помоями, но в бытовом общении все с друг другом предельно милы. Совместные фотографии и пьянки, поздравления с днями рождений, крестинами и именинами. Реальный конфликт возможен, но только из-за самых простых человеческих вещей, никак с политическим не связанных. Короче говоря, четкое разделение где тут личное, а где мы на работе.
Ровно ту же претензию сейчас на Западе популисты высказывают своему политическому классу. Мол, на публике вы друг другу глотки рвёте, а сами состоите в одних и тех же клубах, крестите друг у друга детей, а потом договариваетесь как для вас всех лучше будет.
И это важная черта любого политического класса — он осознаёт себя как общность интересов (главное условие для достижения политической субъектности). А общность интересов у ребят из «синей» и «красной» партии одна — не допустить до власти чертов народец. Западные политики это знают по опыту, там публичная политика в нынешнем виде существует уже давно, наши политактивисты пока, скорее, чувствуют, что такова основа их выживания.
Потому что если чертов народец осознаёт себя, то скоро задастся вопросом — а нахера ему вообще нужны профессиональные политики?
Вся местная политтусовка готова круглосуточно обливать друг друга помоями, но в бытовом общении все с друг другом предельно милы. Совместные фотографии и пьянки, поздравления с днями рождений, крестинами и именинами. Реальный конфликт возможен, но только из-за самых простых человеческих вещей, никак с политическим не связанных. Короче говоря, четкое разделение где тут личное, а где мы на работе.
Ровно ту же претензию сейчас на Западе популисты высказывают своему политическому классу. Мол, на публике вы друг другу глотки рвёте, а сами состоите в одних и тех же клубах, крестите друг у друга детей, а потом договариваетесь как для вас всех лучше будет.
И это важная черта любого политического класса — он осознаёт себя как общность интересов (главное условие для достижения политической субъектности). А общность интересов у ребят из «синей» и «красной» партии одна — не допустить до власти чертов народец. Западные политики это знают по опыту, там публичная политика в нынешнем виде существует уже давно, наши политактивисты пока, скорее, чувствуют, что такова основа их выживания.
Потому что если чертов народец осознаёт себя, то скоро задастся вопросом — а нахера ему вообще нужны профессиональные политики?
Если кто сомневается — главная res publica (в смысле общее дело) сейчас в Донецке. Нахожусь сам и всем советую. Заодно рассказываю всем по телефону, что Донецк будет биться.