Блеск и нищета контрактных юрисдикций

Хотя идея свободных договоров о вопросах добра и справедливости в сообществе может показаться спасительным маяком в эпоху диктата тотальной бюрократии, она оказывается принципиально уязвимой для фундаментальных вопросов политической философии. Чем предпослана моральная нормативность положений контракта? Где проходят границы допустимых договорённостей? Как исполнимость и общеобязательность норм может быть признана в отсутствие предпосылки о естественном порядке? Нужны ли вообще контрактные юрисдикции в случае признания этой предпосылки?

Обо всём этом в лекции Родиона Бельковича об идее контрактных юрисдикций как альтернативы государственному закону.

P.S. Хотите первыми получать доступ к лекциям ЦРИ? Подписчики нашего Бусти посмотрели это видео уже месяц назад, там же им доступен другой уникальный контент. Подписывайтесь, чтобы получать доступ к материалам Центра раньше всех.

Фридрих Хайек всегда казался мне мыслителем половинчатым. Либертарианец, который так и не смог до конца порвать с системой. Зачем же иначе он столь осторожен в вопросах государства? Где его решительное заявление, что оно нелегитимно? Почему он не требует полной отмены власти, не зовёт нас в мир анархо-капиталистической утопии? Мне казалось, что если ты за индивидуальную свободу, естественный порядок и рыночные отношения, то будь последовательным до конца. Будь радикальным. Если у тебя есть меч, разящий Левиафана, используй его.

Теперь я думаю иначе. Хайек не избегал радикализма — можем ли мы предположить, что он не понимал теоретической несостоятельности государства? — он сознательно строил более сложную, более взрослую философию. Философию для тех, кто не верит в волшебные кнопки, но понимает — настоящие перемены происходят не в мечтах, а в реальности. Он учит болезненному, но важному уроку: человек не всеведущ и не может знать всего, а уж тем более спроектировать идеальную модель общества. «Человеку удаётся в полной мере использовать свои возможности только тогда, когда он осознаёт свою ограниченность», — писал Хайек. Это не было признанием поражения разума, но, напротив, приглашением к поиску решений, учитывающих сложность человеческой природы и социальной реальности.

В конструктивистской идее, что общество можно перепроектировать, как здание, по заранее составленному плану, он видел утопическую самоуверенность, ведущую к катастрофам. Вместо этого он сосредоточился на традиции, культуре и институтах, которые складывались естественно, на протяжении веков. Спонтанные порядки, как он их называл, имеют свою внутреннюю логику и её невозможно заменить директивой сверху. Эта идея сближает Хайека с республиканизмом: уважение к «общему пространству», где формируется личность, понимание значения традиции и среды, из которой произрастают свобода и ответственность. Без таких основ даже самая благородная идея свободы превращается в пустой лозунг.

Самое яркое проявление этого подхода — его восхищение common law. Для Хайека это пример спонтанного порядка, выросшего не из декретов и указов, а из живой практики. Это право не просто отражало социальные реалии, оно находилось с ними в сложных отношениях, где благодаря взаимному влиянию происходила степенная и в то же время осмысленная эволюция. Даже в исторической школе права, столь привязанной к традиции, он находил черты, созвучные либертарианским идеям.

Хайек понимал, что свобода не возникает в вакууме. Она есть не просто отсутствие властной вертикали, а сложный процесс, опирающийся на культуру, традиции и практики, которые предшествуют нашему пониманию. «Цивилизация, — писал он, — это порядок, который ни один ум не может спроектировать, но который возник через взаимодействие многих». Он застал крах империй, подъём социалистических и националистических утопий, две мировые войны. Его скептицизм по отношению к централизованному планированию был не теоретическим, а практическим: он видел, как амбициозные проекты рушат общества. Свобода невозможна без признания ограниченности человеческого разума и эволюционной природы социальных институтов.

Сегодня я смотрю на Хайека как на философа зрелости. Он не говорил о свободе, оторванной от реального мира, но предлагал работать с тем, что можно изменить. Его идеи о том, что свобода не может быть «выстроена» на пустом месте, что она рождается из традиций и спонтанных порядков, звучат особенно актуально в мире, где живая спонтанность и подлинная традиция все чаще подменяются их казённым суррогатом — умозрительно сконструированной идеологией. Отказ идти на какие-либо компромиссы с этим сугубо технократическим взглядом — важнейшая особенность Хайека. Если вам, как и мне когда-то, казалось, что Хайек недостаточно радикален, я приглашаю взглянуть на него заново.

На бусти мы запустили серию видео о его наследии. Мы говорим о борьбе с конструктивизмом, о понимании права и традиции, о философии свободы. Возможно, вы, как и я, откроете Хайека для себя с другой стороны — как человека, который понимал, что свобода — это не только мечта, но и труд

Родион Белькович и Роман Юнеман — Национальные интересы: искусственная концепция или необходимость?

Могут ли национальные интересы стать основой успешной политики, или это лишь удобная ширма для укрепления позиций государства?

Через две недели состоится долгожданная дискуссия. Политик Роман Юнеман выступит в защиту национальных интересов как фундаментального принципа, необходимого для построения сильного и независимого государства.

На противоположной стороне — научный руководитель Центра Республиканских Исследований Родион Белькович, который подвергнет эту концепцию критике, указывая на ее риск превращения в инструмент централизации и гипертрофии государственной власти.

Какое мнение возьмет верх в этом интеллектуальном противостоянии? Узнаете уже очень скоро.

Спешите приобрести билет на конференцию — количество мест ограничено

Где: Санкт-Петербург, наб. реки Смоленки, 2, «Конгресс-Холл Васильевский»
Когда: 14 декабря (сб), 13:00

Грузия вновь становится ареной противостояния, где сталкиваются мечты о Западе, страх перед Россией и извечное кавказское стремление быть свободным. Наблюдать за этим больно — не как за очередным сюжетом в новостях, а как за страной, которая всегда была близка, как за местом, где каждый камень дышит гордостью, а каждая песня звучит от сердца.

Сегодня Грузия вынуждена выбирать между двух зол. С одной стороны — западный курс, который для многих воплощает мечту, но в действительности превращает страну в инструмент. Европейские и американские элиты не ищут счастья для Грузии, они ищут новые точки давления на Россию. В этом противостоянии нет места для эмоций, есть только расчёт: кто кого переиграет, кто кого измотает. Грузия для Запада — не цель, а средство. Не партнёр, а фигура на шахматной доске.

С другой стороны — власть, которая методично повторяет знакомый сценарий постсоветских режимов: законы об иноагентах, мутные схемы на выборах и постепенное закручивание гаек. Всё это, как мы уже знаем, приводит не к стабильности, а к постепенному отчуждению народа, который больше не чувствует себя частью страны.

Судьба Грузии — монета, которую подбросили в чужой игре. Одна сторона обманчиво блестит европейскими звёздами, другая — тускнеет обещаниями стабильности. Но её бросили, даже не спросив, хочет ли сама Грузия играть в эту игру. Какая бы сторона в итоге ни выпала, исход кажется удручающим: либо изоляция, либо беспомощная зависимость.

Сердцем я понимаю протестующих. Их негодование — искренне, их порыв — честен. Кто из нас не мечтал взломать систему, когда кажется, что другого выхода нет? Но головой я понимаю, что снос «Грузинской мечты» может привести не к мечте, а к кошмару. Грузия не станет членом ЕС, её не ждут в Брюсселе с распростёртыми объятиями. Вместо евроинтеграции придёт эмбарго со стороны России, политическое разочарование и реальность, в которой европейские обещания растворяются в очередях за хлебом.

И в этом контексте флаги ЕС на митингах выглядят как символ не силы, а вторичности. Они будто говорят: «Мы не справимся сами». Но дядя из Брюсселя не прилетит с волшебной палочкой. Румыния и Болгария остались собой после вступления в ЕС, Великобритания осталась собой и после Brexit. Грузия, конечно, тоже останется Грузией, но не благодаря иностранным партнерам, какими бы они ни были, а вопреки.

И проблема не только в наивных ожиданиях. Протесты в Грузии хаотичны. У них нет структуры, нет авторитетных лидеров, которые могли бы стать объединяющим началом. Оппозиция не пользуется доверием молодёжи, а сама молодёжь не имеет своих харизматиков. Это делает протест одновременно бурным и бессильным. Это не восстание, а гнев, который ищет выход. Есть атаки на парламент, фейерверки в полицию, но этого недостаточно, чтобы превратить возмущение в революцию. Власть буквально валялась эти дни на улице, но никто не поднял её. Молодёжь злится, но не знает, что делать. Оппозиция хочет власти, но не готова ни рисковать по-крупному, как когда-то рисковал Саакашвили, ни предложить людям что-то большее, чем старые лозунги.

Именно поэтому, наверное, многие и уповают на Европу, дескать, там они смогли обустроить жизнь, и нам помогут. Грустно то, что народ, кажется, осознаёт свою субъектность только в отношении выбора между двумя сценариями. Как будто есть только вариант А) и вариант Б). Как будто без переложения ответственности за свою жизнь на внешние силы никак не обойтись.

А потому Грузия оказалась в состоянии между. Между Западом и Россией. Между протестом и революцией. Между хаосом и порядком. И в этом состоянии главный вызов — не потерять себя.

Грузия — это страна, которая всегда умела находить своё место в мире, не теряя самобытности. Страна, которая танцует на своей земле так, что горы отзываются эхом. Её сила — в верности корням, в гордости за свою культуру, в непокорном духе

Грузии не нужны чужие сценарии. Ей нужен свой путь — путь, где нет места ни копиям, ни подражанию. Путь, который держится на том, что всегда делало её великой: сила характера, стремление к свободе и вера в будущее, которое она способна выстроить сама

Центр Адама Смита совместно с московскими либертарианцами приглашает 10 декабря 2024 года в 19:00 на лекцию ведущего эксперта Центра Республиканских Исследований Андрея Быстрова "Индивидуалист вопреки: философия свободы Алексея Борового", которая пройдет в Буддийском центре Рипа по адресу: Москва, Аптекарский переулок, дом 9 (м. Бауманская).

11 ноября 1875 года родился Алексей Боровой — русский философ и теоретик анархизма. О том, каковы были взгляды Борового и почему его наследие важно для современных сторонников идей свободы — анархистов и либертарианцев расскажет Андрей Быстров. Вход бесплатный по регистрации.

Нравится, не нравится — ставки повышаются!

Внимание! ЦРИ пошёл на решительные меры: на ютуб выложен новейший и не имеющий аналогов выпуск подкаста «Радио Республика»! Белькович и Кормановская обсудили феномен эскалации во всех проявлениях: от политики и истории до искусства и уличной драки.

Кому будет судьёй «Орешник» и куда остаётся жать тем, чей поезд в огне? Что делать опущенному эскалатором и нужно ли бить в морду, если потерял лицо? Принято ли идти ва-банк в зале для игры в мяч и как Казимир Малевич перестал бояться и полюбил супрематизм? Ну и куда же, в конце концов, плывёт через бурю страстей кораблик ЦРИ?

Ставьте лайки по центрам принятия республиканских решений!

Художественная критика этатизма 3. Императору здесь не место

Лето 2021 года, Санкт-Петербург. В Гатчине собираются президент, губернаторы Беглов и Дрозденко, Мединский и Пиотровский, десяток представителей музеев и исторических организаций. Словом, культура РФ, стабильно представленная в чёрных и тёмно-синих пиджаках. Но повод был исключительный: во дворе Арсенального каре Гатчинского дворца проходило торжественное открытие нового бронзового памятника императору Александру III. Автор — одессит, выпускник Российской академии художеств Владимир Бродарский, выигравший конкурс, инициированный «Гатчиной».

Согласно условиям, конкурсанты должны были ориентироваться на небольшую скульптурную модель самоучки эпохи fin de siècle Паоло Трубецкого, у которого император представлен сидящим в кресле. Поза, нетипичная для памятников правителей, статусу которых в полной мере соответствовал конный монумент, была отчасти оправдана динамизмом пластического чувства Трубецкого: он попытался внедрить покой властности в косность и подвижность материи, условно обозначенной как стихия земли, окружающей фигуру Александра. Кроме того, скульптура насыщена глубинами, в ней есть воздух и пространство, позволяющие царю не слиться с тяжестью массы. Это не самый умный и чуткий образ, но даже во времена импрессионистов, стремившихся растворить человека в материальности среды, далеко не всем мастерам удавалось преодолеть антропоцентризм. Скульптору Бродарскому это удалось.

Теперь олицетворение власти уже не выдерживает сопротивления липкой и грязной массе: фигура стала в разы шире и коренастее, Александр подчинён тяжести земли. Левое плечо ещё венчает эполет, но правое уже безропотно отдано кускам глины. Они, кажется, должны были изображать что-то вроде энергии движения, пламени, ветра... Возникает вопрос: объясняют ли теперь учащимся Академии разницу в выразительных возможностях материала? Ведь не нужно быть Бернини, чтобы понимать, что то, что дозволено глине, непозволительно бронзе, а живой и захватывающий эффект в миниатюре оказывается несуразностью в монументальном масштабе. Задачу сохранить эстетику импрессионизма ставили инициаторы конкурса. Уразуметь, почему сложно увидеть, мягко говоря, противоречие между пастозной пластикой, мимолётностью преходящего момента и публичной исполинской фигурой Всероссийского Императора, я не в силах.

У Бродарского суверен грузно оседает в навсегда обронзовевшей грязи, его фигура не вырастает из земли, а растекается к диаметру своего круглого пьедестала. По счастью, скульптор оставил правителю характер хотя бы во взгляде — Александр ещё может сопротивляться аморфности не своего века. Известно, что ему и раньше не везло с памятниками, однако быть поглощённым хлябью в современной России, по всем широтам которой модернистски-эффектный, пассионарный Ильич указывает дорогу революции, должно быть особенно трудно.

Кроме того, современный художник, как правило, не мыслит своё творение внутри реальной среды: он не учитывает ни архитектуру, ни характер пространства. Грузному императору руки Бродарского попросту тесно в классицистских, избавленных от всего чрезмерного фасадах Ринальди. Из-за тонкости и графичности легчайшей разработки стен замкнутого двора фигура становится ещё более аморфной и неподъёмной. Она поставлена в центр, но монумент не был рассчитан на круговой обход, так как сбоку или из окон различить в окостенелом коконе глины что-то, напоминающее об императорском достоинстве, почти невозможно.

Скульптор сказал, что памятник передаёт «ощущение русской большой государственности». На этом месте нужно вздохнуть и немного помолчать.

Что это? Здесь обнаруживает себя уже не этатистское, не вполне художественное и не то чтобы мышление. Наверное, равнодушие к достоинству и теплохладность к форме. Бродарский, к слову, сейчас ваяет интерьерный метамодернистский китч, что подходит характеру современной власти, но совершенно чуждо человеку. Император-миротворец им был.

Асад пал, в Дамаске маршируют бородатые ребята в шлёпанцах, и где-то в Вильнюсе или Берлине некоторые бывшие наши соотечественники открывают шампанское. Ненависть к Путину застилает глаза, и каждый новый кадр — толпы ликующих людей, сорванный флаг, рушащаяся статуя — вызывает у них что-то вроде детского восторга. «Вот оно, досиделся! Путинский дружок рухнул!» И в этом коротком и таком привычном «ура» вся порочность их мышления: любое зло, если оно против «плохого», становится добром.

Но кто эти люди в шлёпанцах? Какой проект они несут миру? И станет ли сирийцам лучше, как стало, например, афганцам после прихода к власти талибов? Или египтянам, когда к власти пришли «Братья-мусульмане»? Или иранцам после падения шаха? Мы видели это много раз: свободолюбивые массы свергают режим — пусть даже плохой режим — и вместо него приходят те, кто ненавидят свободу ещё больше. Но для многих наших либеральных эмигрантов все это неважно: они видят лишь «плохого Асада» и «свободный народ», который вдруг обретает среди крови и руин мифическую возможность «начать с чистого листа».

Сколько раз это уже было? Сколько раз один тиран уходил, а на его место приходили те, кто хуже его в тысячу раз? Это не значит, что Асада нужно любить и оправдывать. Это значит, что любой человек, у которого сохранилась хоть капля здравого смысла и сочувствия, не будет хлопать в ладоши, когда на смену одному злу приходит другое, возможно, более страшное.

Мышление либералов копирует стратегию коллективной Демпартии США, где «демократия» — это всегда нечто экспортируемое в комплекте с дронами и гуманитарными бомбардировками. Нужно поддерживать любое движение, которое временно выглядит как «демократическое», — а если через месяц выяснится, что это джихадисты, ничего страшного. Это с умным видом будут объяснять «провокациями Москвы», «недостаточной помощью Запада» или чем-нибудь ещё, а о своих бурных рукоплесканиях тому, что где-то «досиделся дружок Путина», предпочтут лишний раз не вспоминать.

Их позиция напоминает какой-то странный гибрид советского идеализма и имперской ненависти к чужой истории. Они же левые и — как полагается настоящим левым — искренне верят, что разрушение «старого мира» само по себе создаст новый, справедливый и чистый. В их картине мира нет места противоречиям, нет места человеческому материалу, который не хочет вписываться в их схемы. Есть только злодеи и герои, есть только революция и прогресс.

Любой политический катаклизм в любой точке мира они оценивают по меркам внутреннего сюжета: «Асад=Путин». Пусть по Сирии прокатится волна террора, пусть в городах введут «шариатские патрули», пусть рухнет то, что ещё стоит — главное, чтобы в телеграме можно было написать: «Путинский режим трещит». И когда завтра в сирийских городах начнут взрывать христианские церкви, когда детей будут забивать камнями за что-то «неправильное», они и бровью не поведут: все беды и ужасы — это издержки «борьбы со злом».

И вот один из них в Твиттере пишет: «Революция в Сирии победила. Победит и в России». Но, позвольте, какая же революция? По этой логике, в России могла бы победить «революция Кадырова». Оппозиция в изгнании, видимо, тоже бы её поддержала?

Это тот же самый типаж, который в своё время приветствовал крах Ливии, восхищался «арабской весной» и даже афганским экспериментом. «Это лучше, чем Каддафи! — кричали они. — Это свобода!» И то, что вместо свободы приходил хаос, что лучше никому не становилось — ни афганцам, ни сирийцам, ни египтянам, — для них не имело значения. Не имеет значения и сейчас.

Шампусик открыт, твиты полетели. Но через месяц, через год — когда картина станет совсем не той, что они себе представляют, — они просто переключат внимание на новую революцию, а в Дамаске всё будет по старым знакомым лекалам.

В этом равнодушии — вся порочность их мышления. Они не видят людей, не видят страну, не видят историю. Они видят только маленькую победу своего эго, от которой им станет чуть теплее в их вильнюсском кафе. Асад пал? Значит, Путин проиграл. А что будет с Сирией? Да какая разница.

Читайте об одном из любимых авторов Андрея Быстрова в заметке для университетского СМИ, если вы почему-то сейчас не на его выступлении об Алексее Боровом.

Хорошие американские

Класс — категория, содержание которой никогда не сводилось к теме финансового благополучия. Даже если бы мы опирались исключительно на марксистский анализ, мы должны были бы признать, что всякий класс в экономическом смысле является носителем одному ему свойственного образа мысли, который не ограничивается «классовым сознанием», проявляющимся в борьбе с антагонистами. Особый характер отношения к действительности свойственен и среднему классу — буржуазии. Последняя так и не смогла до конца «переварить» традиционную иерархическую организацию, выровнять поле взаимодействий, свести его к модели рыночных отношений. Характер деятельности буржуазии требует сохранения других слоёв. А значит, и сосуществования с теми, кто напоминает о старом мире статусов. Отсюда и глубокая, неизбывная беспризорность, которая имеет два возможных следствия.

Первое — агрессивное поведение «хозяина жизни». Мистер Твистер, который рассматривает культуру как набор объектов, которые он должен суметь себе позволить. Этот подход требует фактического контроля над значительными ресурсами и определённой смелости, придающей лоск je ne sais quoi. Однако средний класс включает представителей самых разных структур потребления, а кроме того — разной степени выраженности ресентимента и self-hate, хорошо известных даже школьникам по выходкам господина Журдена из «Мещанина во дворянстве». Ими объясняется та страсть, с которой представительницы богатейших американских семейств Севера искали себе какого-никакого, но английского дворянина в мужья. Не все могут себе позволить такую роскошь, что же делать всем остальным? На помощь приходит субститут в виде highbrow культуры. 

Откуда в США взялись оголтелые сторонники деконструкции? И как так получилось, что в США при этом никогда не существовало влиятельной социалистической партии? Именно поэтому — социализм попросту оказался доступным культурным аналогом брака с европейским аристократом. Потребность в причастности к старой и богатой культуре — вот что, как ни странно, составляет истинный источник леволиберальной страсти к революционным трансформациям.

Это, конечно, проявление культурной дальнозоркости. Ведь американский Юг, например, в XIX веке значительно больше напоминал мир феодальной Европы, чем сам Старый Свет. Однако Европа «у нас дома» требовала бы от янки принятия другого образа жизни. Утончённость нужна была в виде готового товара. Если состоятельные люди утоляли эту жажду приобретением работ «старых мастеров» (отсюда и невероятное количество подделок в американских музеях), то для граждан поплоше подошёл и культурный капитал — в виде европейских теорий, проникших в университеты вместе с эмигрантами 30-х годов. Эмигранты, разумеется, были преимущественно левыми — ну что ж, так даже лучше, интеллектуальнее! Главное, чтобы не наши филистеры из прерий.

Двухпартийная система в США может быть понята очень просто — как внутренний конфликт, разворачивающийся в душе представителя среднего класса. Неудивительно, что США расколоты буквально пополам. То ли американцу сказать — да, мы нувориши, и тем гордимся! И как Трамп демонстративно попросить баночку Coke у Макрона, уверенными стопами попирая плиты отреставрированного Нотр-Дама. То ли всё-таки постараться выглядеть своими, если вдруг куда пригласят. Но как сделать так, чтобы за спиной у нас не смеялись, как посмеиваются над талантливым Рипли? Нужно решительно отвергнуть всякое мещанство! Преодолев пол, например, накрасить генералов в женщин.

Может быть, тогда нас воспримут всерьёз? Может быть, тогда нас сочтут хорошими американскими? Вот и сидит Шэрон Стоун в Италии на туринском кинофестивале и натурально просит простить США за то, что там выбрали Трампа! Мы, говорит актриса, нация в подростковом периоде, мы невежественны, наши люди за границами не бывают, истории не знают, книжек не читают! Ничего вам это не напоминает, дорогие подписчики?

Так что, если вы думали, что извиняться умеют только хорошие русские, вы глубоко заблуждались. Это проблема общая. Как говорят англичане: «We are all middle class now»!

Художественная критика этатизма 4. Похвала собору

Как вы помните, наши частные и политические беды начали постепенно принимать исторический масштаб в 2019 году, когда горел Собор Парижской Богоматери. С той поры мы утратили многое и многих: физическое присутствие как авторитетов, так и близких, наличное чувство неизбежности счастливого конца, переживание эсхатологической радости, которую таят в себе вещи, даже и тени вещей. Алармизм всех людей доброй воли, таких неудобных для свидетелей прогресса и потребителей рыночных удовольствий, обрёл воплощение в уже свершившемся. То ли ещё будет.

На фоне всего, что происходило последние пять лет, ради собора и ради мира трудились тысячи людей — ради мира как эпифеномена естественного порядка, чем традиционно и является храм, особенно в случае с французской классической готикой, энциклопедически приветливой к познанию сущего, математически совершенной в стремлении объять нездешний свет. Такие события, как восстановление Нотр-Дама, оповещают нас: труд мастеров, способных стяжать для сущего благо, совершается неустанно. Заняты делом не только тирании и торговцы.

Последние, будучи олицетворёнными, присутствовали на церемонии открытия 7 декабря, в субботу, то есть до совершения первой мессы. Всё скучно и понятно: масоны по преимуществу, бенефициары такого абсурдного человеческого эксперимента как национальные государства собираются на светском мероприятии, многие среди прибывших уже не воплощают собой даже просвещенческого идеала государственной элиты. Они своевременны и самоуверенны только среди себе подобных и в окружении полицейских кордонов: под шатром на площади перед собором, где гостей встречает президент и фотографы. Этих господ, конечно же, никто бы не пригласил на богослужение, так как даже во время молебна на национальном языке почти никто из них не сложил руки в молитве. В современном мире правители Европы не кланяются Богородице и не упоминают в речах Иисуса Христа. Может это и к лучшему, однако церемония лишний раз явственно продемонстрировала неуместность истеблишмента в делах человеческих. Так, президент Макрон, при котором право на аборт было закреплено в Конституции, начинает выступление с похвалы нации, символом которой, по его словам, является Собор. Это закономерный для этатизма ход мысли: со времён Революции всё, что раньше конкретные люди посвящали друг другу, общине и Богу, стало лишь знаками и объектами, которыми обладает общество. Здесь уместнее Гюго и оптика "культурных ценностей", чем миропомазание монархов и святость мощей.

Сложно не ощутить, насколько светский саммит мал и неловок в сакральном пространстве: господа этатисты, вы окружены! Символическое и материальное оцепление едино и тотально: необъятность нефов, ангельский хор, огромные рукава трансепта, цветные знамёна приходов епархии, белизна и тепло известняковых вертикалей, стройный и будто бесконечный ряд которых затягивает паломника к алтарю. Колонны, стены, своды, воздух, затаившийся в капеллах и деамбулатории, озвучены колоколом и голосом органа. Архиепископ трижды просит у последнего воспрянуть ото сна, и трубы отзываются то ли любовью, то ли гневом — одно почти невозможно отличить от другого в страхе и трепете, тяжести и благодати. Со стороны апсиды на гостей смотрит клир, со стороны наоса — люди, которые участвовали в спасении храма, пожарники и мастера. Так сама архитектура заново переопределяет иерархию и различия в обществе тотальных неразличимостей.

Отдельно нужно отметить литургические облачения, разработанные де Кастельбажаком. На светло-кремовые ризы нанесены простые геометрические элементы в виде осколочков и блоков цвета, а также золотые равноконечные кресты. Бархат в колорите детской гуаши напоминает изысканную и простую аппликацию — по существу, она проще и строже проектов в духе Капеллы Матисса, но выразительнее в силу образа праздничного смирения. Глядя на движение этих одежд в пространстве собора, думаешь о том, что признание немощи и радость — лучший образ надежды из возможных. Начнём всё ещё раз сначала. Да будет милость Твоя, Господи, над нами, как мы уповаем на Тебя

В преддверии выхода альбома "Окаянные дни" группа Октябрь проводит для вас розыгрыш.
Переходите по ссылке: https://band.link/okayannye
Подпишитесь на нас в ВК, Телеграм или Яндекс.музыке (а лучше — везде: так выше шансы) и получите возможность выиграть следующие призы:
— книги Родиона Бельковича "Рождённые контрреволюцией" и "Кровь патриотов" с дарственной надписью;
— плакат группы "Октябрь";
— талисман группы "Октябрь" — открытку с фотографией Регимантаса Адомайтиса (и автографами участников группы).