«Прабабушка родила моего деда в поле, собирая урожай пшеницы, прямо на земле. Мама рассказывает об этом с гордостью, я говорю: бедная женщина. Покупать вещи до рождения – плохая примета. Я не верю в приметы. Хожу мимо новой коляски в прихожей, каждый раз провожу рукой по люльке, ручке из фактурной кожи.»

«Неделя за неделей я выбирала поработать еще немного. Коллега расписывал, что такое выпадает несколько раз в жизни, а иногда всего однажды, что грех этим не воспользоваться, что прогулки в будни, сон без будильника — ценнее любой зарплаты. Я кивала, говорила, что подумаю, а в голове прокручивала стоимость контракта в родильном доме, коляски, кроватки, пеленального столика, остеопата, который вернет мои распластанные объемом плода органы на место, стоимость первых месяцев жизни, когда я буду разве что ползать около кровати, перемолотая родами, и заказывать готовую еду. Крутила, куда смогу приложить сумму ежемесячного пособия в размере шестидесяти восьми тысяч рублей, что меньше половины арендного платежа за квартиру, который нам подняли на сорок процентов этой осенью.»


Ольга Григорьева Maternity leave

Новый роман издательства shell(f) Ольги Григорьевой «Maternity leave» обещает рассказать историю беременности автогероини, но на деле касается тем жизни и смерти в их совокупности и тесной взаимосвязи, потому что оба процесса всегда неотвратимо зависят друг от друга.

В марте 2024 года Ольга узнает, что у её отца произошёл инсульт, который полностью изменил течение жизни всей семьи - отец-фермер больше не может вести привычный быт, его место в каждодневном изнурительном труде ухода за коровами, заготовкой сена и удоем приходится занять матери Ольги, пока она сама курсирует на бесконечных ласточках между Смоленском и Москвой. Примерно в это же время становится понятно, что Ольга беременна, и дальше повествование ведёт отсчёт по размеру плода, сравнимого с разными фруктами. Начиная от макового зёрнышка, заканчивая арбузом, маленький человек постепенно развивается в теле женщины, пока она пытается осмыслить и привыкнуть - и к своему новому положению, и к новым привычкам, и даже к осознанию изменений в своей семье.

Мое новое летоисчисление приобрело и географические координаты: Платформа Серп и Молот, Краснокурсантский сквер, Екатерининский дворец, Лефортовское СИЗО, Роддом имени Н. Э. Баумана, Госпиталь им. Н.Н. Бурденко, Стадион «Энергия», Введенское кладбище, Лефортовский парк, Плотина Венеры. Работающие, служащие, рожающие, родившиеся, заключенные, мертвые и прогуливающиеся тела.

Беременность - уже давно не самый таинственный процесс, но это всё ещё Terra incognita для множества женщин, которым по-новому приходится взглянуть не только на своё тело, но и на все прошлые убеждения. В одном из эпизодов автогероиня размышляет как неубедительно выглядели для неё достижения мам в декрете. Рабочий режим требовал от неё скорости и быстрого реагирования, начальство строило на неё свои планы, и собственный декретный отпуск Ольги выбивался из привычной картины мира, в котором принято с лёгким презрением говорить о «беременности головного мозга»: «невозможно было относиться к беременным женщинам иначе, когда ты взрослеешь в мире, где принято выбирать мужские компании, иметь кумиров-мужчин, читать книги, написанные мужчинами, потому что женских в школьно-литературном каноне практически нет, потому что писатель и поэт — слова, принадлежащие мужчинам».

В писательской резиденции героиня изучает исторические дневники на тему беременности. Очень скоро становится понятно, что в них никто не пишет о глубоких переживаниях. Имеющиеся записи прошлого рассказывают о беременных женщинах, как об обузе, из-за чего приходится раз за разом соизмерять собственное положение, скрывать его, нивелировать его значение, пытаясь попасть в условно принятые рамки, в которых беременным женщинам отведено совсем немного места.

Вместе с этим меняются и привычки Ольги, которая пятнадцать последних лет была вегетарианкой. Ребёнок требует мясо, а мясо неотвратимо вызывает воспоминания об отцовской ферме - маленьких телятах с несформировавшимися рожками, подготовленными на убой. Весь роман похож на ритуал, на практики принятия и смирения с новой вехой в жизни, а оттого его картины точно также полны метафор и неспешного медитативного повествования, как будто сошедшие из фильмов Соррентино.

Новая жизнь возникает из клеток размером меньше зёрнышка, прорастает в материнском организме, формируется до состояния нового маленького человека, и этот сакральный процесс происходит одновременно с внешней бытовой рутиной. При этом даже самим названием романа Григорьева пытается поставить фокус на ощущениях матери, которая проходит этот этап лимба - подготовки к своему материнству, страху лишения своего собственного дочеринства по отношению к своим родителям. Здесь смесь из ужаса от одной мысли потерять отца и ревности, что ребёнок займёт в их сердцах больше места, чем она сама.

Мне до безумия нравится голос рассказчицы, ведущей читателя по тексту сквозь жизненные коллизии своей семьи. В этой отстранённости есть магнетизм прозы Мэгги Нельсон и Мари Дарьесек, на которую она, кстати, и ссылается в своём тексте. Автогероиня вбирает опыт во многом также, как его приобретаю я - через наблюдения, через читаемую в момент кризиса литературу. Эта опора - зыбкая и шаткая - находится на том самом хлипком островке между «авто» и «фикшн», но, тем не менее, порой как никогда живительна.

Сборник Лаймы Андерсон, соосновательницы издательства Shell(f), объединяет тексты разных форм и жанров: заметки в телефоне, рассказы с вкраплениями поэзии, эссе и списки. Эти фрагменты складываются в цельное повествование об эмиграции — о расставании с родной комнатой в папиной московской квартире и любимыми улицами Петербурга, о попытках создать новый дом в незнакомом городе, будь то Флоренция, Стамбул или Белград — и он становится способом говорить не только об утрате, но и о любви: к местам и людям, покинутым и встреченным.

«Набережная реки Фонтанки, четная сторона» Лаймы Андерсон — на платформе 24.

В одном из слоёв книжки "Одиночества нет, ждите" Кати Крыловой речь идет о том, от чего мы сегодняшние почти безвозвратно отдалились — от понимания живой природы, содержания и характера леса. Катя упоминает старт-причину этого: модернизация деревни. Коллективизация и раскулачивание забрали не только корову в колхоз и мешок зерна из амбара (если все это было), но и постепенно отдалили и отвернули вчерашних крестьян от живой природы (земли, если хотите). Следующее поколение, и следующее. А дальше прошло 100 лет. Привет. Наша древняя крестьянская потребность в своём наделе, ценность своего куска земли сейчас предстает в форме покупки недвижимости (зато своя). А вот с лесом плохи дела. И если бабушки-дедушки не успели нам передать/рассказать (и то, если сами знали), как себя вести в общении с лесной, степной, горной природой вашей местности, то остается идти за такими знаниями на курсы спортивного ориентирования, выживания в дикой природе, поисково-спасательные отряды. У автора этим знанием обладала мама. А вы говорите: при чем тут раскулачивание?

Книжку, кстати, очень рекомендую.

Лес не обновляет свою методичку, продолжая преподавать одни и те же уроки выживания. Отправившись в поход, я могу не вернуться, если разрядится телефон или подведет геолокация. <...> Если быть слишком городским, достаточно беспечным, старым или пьяным, в русском лесу всё еще можно пережить смерть, и метафорическую, и реальную, и, если повезет, катарсис.

Когда-то именно бескрайние леса учили великороссов наблюдать, терпеть и лавировать — между Самсоном-сеногноем, что в июле дождем сено гноит, мартовской Авдотьей-подмочи порог, апрельским Федулом-ветренником. Воспитанные лесной стихией люди умели смотреть по сторонам и уклоняться от лиха, почуяв его дыхание на шее [11]. Модернизация деревни отодвинула дикую природу за границы колхозного поля. Пейзаж за палисадником стал неопасным и несвободным.



Национально-романтический шишкинский пейзаж с его палехской декоративностью давно слился с материальной культурой стариковского быта — перебрался на конфетные фантики, кухонные клеенки, вышивки крестиком, настенные коврики с бахромой, интерьерные картины из-под моста. Русская природа в виде палаточно-пасторального туризма или ничейного довеска к шести соткам остается легкодоступной, совсем не экзотичной любовницей с крестьянским профилем, к такой привязываешься не от восторга, а между делом, в отсутствие вариантов получше. Для нее не надевают лучший костюм и не чистят ботинки. В лес идут будто в «Пятёрочку» — на ногах шлепки, на телефоне — одно деление. При случае такую природу легко променять на живописную тосканскую или альпийскую — что тут думать? А потом оказывается, что русский лес невозможно забыть.