Новый роман издательства shell(f) Ольги Григорьевой «Maternity leave» обещает рассказать историю беременности автогероини, но на деле касается тем жизни и смерти в их совокупности и тесной взаимосвязи, потому что оба процесса всегда неотвратимо зависят друг от друга.

В марте 2024 года Ольга узнает, что у её отца произошёл инсульт, который полностью изменил течение жизни всей семьи - отец-фермер больше не может вести привычный быт, его место в каждодневном изнурительном труде ухода за коровами, заготовкой сена и удоем приходится занять матери Ольги, пока она сама курсирует на бесконечных ласточках между Смоленском и Москвой. Примерно в это же время становится понятно, что Ольга беременна, и дальше повествование ведёт отсчёт по размеру плода, сравнимого с разными фруктами. Начиная от макового зёрнышка, заканчивая арбузом, маленький человек постепенно развивается в теле женщины, пока она пытается осмыслить и привыкнуть - и к своему новому положению, и к новым привычкам, и даже к осознанию изменений в своей семье.

Мое новое летоисчисление приобрело и географические координаты: Платформа Серп и Молот, Краснокурсантский сквер, Екатерининский дворец, Лефортовское СИЗО, Роддом имени Н. Э. Баумана, Госпиталь им. Н.Н. Бурденко, Стадион «Энергия», Введенское кладбище, Лефортовский парк, Плотина Венеры. Работающие, служащие, рожающие, родившиеся, заключенные, мертвые и прогуливающиеся тела.

Беременность - уже давно не самый таинственный процесс, но это всё ещё Terra incognita для множества женщин, которым по-новому приходится взглянуть не только на своё тело, но и на все прошлые убеждения. В одном из эпизодов автогероиня размышляет как неубедительно выглядели для неё достижения мам в декрете. Рабочий режим требовал от неё скорости и быстрого реагирования, начальство строило на неё свои планы, и собственный декретный отпуск Ольги выбивался из привычной картины мира, в котором принято с лёгким презрением говорить о «беременности головного мозга»: «невозможно было относиться к беременным женщинам иначе, когда ты взрослеешь в мире, где принято выбирать мужские компании, иметь кумиров-мужчин, читать книги, написанные мужчинами, потому что женских в школьно-литературном каноне практически нет, потому что писатель и поэт — слова, принадлежащие мужчинам».

В писательской резиденции героиня изучает исторические дневники на тему беременности. Очень скоро становится понятно, что в них никто не пишет о глубоких переживаниях. Имеющиеся записи прошлого рассказывают о беременных женщинах, как об обузе, из-за чего приходится раз за разом соизмерять собственное положение, скрывать его, нивелировать его значение, пытаясь попасть в условно принятые рамки, в которых беременным женщинам отведено совсем немного места.

Вместе с этим меняются и привычки Ольги, которая пятнадцать последних лет была вегетарианкой. Ребёнок требует мясо, а мясо неотвратимо вызывает воспоминания об отцовской ферме - маленьких телятах с несформировавшимися рожками, подготовленными на убой. Весь роман похож на ритуал, на практики принятия и смирения с новой вехой в жизни, а оттого его картины точно также полны метафор и неспешного медитативного повествования, как будто сошедшие из фильмов Соррентино.

Новая жизнь возникает из клеток размером меньше зёрнышка, прорастает в материнском организме, формируется до состояния нового маленького человека, и этот сакральный процесс происходит одновременно с внешней бытовой рутиной. При этом даже самим названием романа Григорьева пытается поставить фокус на ощущениях матери, которая проходит этот этап лимба - подготовки к своему материнству, страху лишения своего собственного дочеринства по отношению к своим родителям. Здесь смесь из ужаса от одной мысли потерять отца и ревности, что ребёнок займёт в их сердцах больше места, чем она сама.

Мне до безумия нравится голос рассказчицы, ведущей читателя по тексту сквозь жизненные коллизии своей семьи. В этой отстранённости есть магнетизм прозы Мэгги Нельсон и Мари Дарьесек, на которую она, кстати, и ссылается в своём тексте. Автогероиня вбирает опыт во многом также, как его приобретаю я - через наблюдения, через читаемую в момент кризиса литературу. Эта опора - зыбкая и шаткая - находится на том самом хлипком островке между «авто» и «фикшн», но, тем не менее, порой как никогда живительна.

Сборник Лаймы Андерсон, соосновательницы издательства Shell(f), объединяет тексты разных форм и жанров: заметки в телефоне, рассказы с вкраплениями поэзии, эссе и списки. Эти фрагменты складываются в цельное повествование об эмиграции — о расставании с родной комнатой в папиной московской квартире и любимыми улицами Петербурга, о попытках создать новый дом в незнакомом городе, будь то Флоренция, Стамбул или Белград — и он становится способом говорить не только об утрате, но и о любви: к местам и людям, покинутым и встреченным.

«Набережная реки Фонтанки, четная сторона» Лаймы Андерсон — на платформе 24.

В одном из слоёв книжки "Одиночества нет, ждите" Кати Крыловой речь идет о том, от чего мы сегодняшние почти безвозвратно отдалились — от понимания живой природы, содержания и характера леса. Катя упоминает старт-причину этого: модернизация деревни. Коллективизация и раскулачивание забрали не только корову в колхоз и мешок зерна из амбара (если все это было), но и постепенно отдалили и отвернули вчерашних крестьян от живой природы (земли, если хотите). Следующее поколение, и следующее. А дальше прошло 100 лет. Привет. Наша древняя крестьянская потребность в своём наделе, ценность своего куска земли сейчас предстает в форме покупки недвижимости (зато своя). А вот с лесом плохи дела. И если бабушки-дедушки не успели нам передать/рассказать (и то, если сами знали), как себя вести в общении с лесной, степной, горной природой вашей местности, то остается идти за такими знаниями на курсы спортивного ориентирования, выживания в дикой природе, поисково-спасательные отряды. У автора этим знанием обладала мама. А вы говорите: при чем тут раскулачивание?

Книжку, кстати, очень рекомендую.

Лес не обновляет свою методичку, продолжая преподавать одни и те же уроки выживания. Отправившись в поход, я могу не вернуться, если разрядится телефон или подведет геолокация. <...> Если быть слишком городским, достаточно беспечным, старым или пьяным, в русском лесу всё еще можно пережить смерть, и метафорическую, и реальную, и, если повезет, катарсис.

Когда-то именно бескрайние леса учили великороссов наблюдать, терпеть и лавировать — между Самсоном-сеногноем, что в июле дождем сено гноит, мартовской Авдотьей-подмочи порог, апрельским Федулом-ветренником. Воспитанные лесной стихией люди умели смотреть по сторонам и уклоняться от лиха, почуяв его дыхание на шее [11]. Модернизация деревни отодвинула дикую природу за границы колхозного поля. Пейзаж за палисадником стал неопасным и несвободным.



Национально-романтический шишкинский пейзаж с его палехской декоративностью давно слился с материальной культурой стариковского быта — перебрался на конфетные фантики, кухонные клеенки, вышивки крестиком, настенные коврики с бахромой, интерьерные картины из-под моста. Русская природа в виде палаточно-пасторального туризма или ничейного довеска к шести соткам остается легкодоступной, совсем не экзотичной любовницей с крестьянским профилем, к такой привязываешься не от восторга, а между делом, в отсутствие вариантов получше. Для нее не надевают лучший костюм и не чистят ботинки. В лес идут будто в «Пятёрочку» — на ногах шлепки, на телефоне — одно деление. При случае такую природу легко променять на живописную тосканскую или альпийскую — что тут думать? А потом оказывается, что русский лес невозможно забыть.