«Прабабушка родила моего деда в поле, собирая урожай пшеницы, прямо на земле. Мама рассказывает об этом с гордостью, я говорю: бедная женщина. Покупать вещи до рождения – плохая примета. Я не верю в приметы. Хожу мимо новой коляски в прихожей, каждый раз провожу рукой по люльке, ручке из фактурной кожи.»

«Неделя за неделей я выбирала поработать еще немного. Коллега расписывал, что такое выпадает несколько раз в жизни, а иногда всего однажды, что грех этим не воспользоваться, что прогулки в будни, сон без будильника — ценнее любой зарплаты. Я кивала, говорила, что подумаю, а в голове прокручивала стоимость контракта в родильном доме, коляски, кроватки, пеленального столика, остеопата, который вернет мои распластанные объемом плода органы на место, стоимость первых месяцев жизни, когда я буду разве что ползать около кровати, перемолотая родами, и заказывать готовую еду. Крутила, куда смогу приложить сумму ежемесячного пособия в размере шестидесяти восьми тысяч рублей, что меньше половины арендного платежа за квартиру, который нам подняли на сорок процентов этой осенью.»


Ольга Григорьева Maternity leave

Новый роман издательства shell(f) Ольги Григорьевой «Maternity leave» обещает рассказать историю беременности автогероини, но на деле касается тем жизни и смерти в их совокупности и тесной взаимосвязи, потому что оба процесса всегда неотвратимо зависят друг от друга.

В марте 2024 года Ольга узнает, что у её отца произошёл инсульт, который полностью изменил течение жизни всей семьи - отец-фермер больше не может вести привычный быт, его место в каждодневном изнурительном труде ухода за коровами, заготовкой сена и удоем приходится занять матери Ольги, пока она сама курсирует на бесконечных ласточках между Смоленском и Москвой. Примерно в это же время становится понятно, что Ольга беременна, и дальше повествование ведёт отсчёт по размеру плода, сравнимого с разными фруктами. Начиная от макового зёрнышка, заканчивая арбузом, маленький человек постепенно развивается в теле женщины, пока она пытается осмыслить и привыкнуть - и к своему новому положению, и к новым привычкам, и даже к осознанию изменений в своей семье.

Мое новое летоисчисление приобрело и географические координаты: Платформа Серп и Молот, Краснокурсантский сквер, Екатерининский дворец, Лефортовское СИЗО, Роддом имени Н. Э. Баумана, Госпиталь им. Н.Н. Бурденко, Стадион «Энергия», Введенское кладбище, Лефортовский парк, Плотина Венеры. Работающие, служащие, рожающие, родившиеся, заключенные, мертвые и прогуливающиеся тела.

Беременность - уже давно не самый таинственный процесс, но это всё ещё Terra incognita для множества женщин, которым по-новому приходится взглянуть не только на своё тело, но и на все прошлые убеждения. В одном из эпизодов автогероиня размышляет как неубедительно выглядели для неё достижения мам в декрете. Рабочий режим требовал от неё скорости и быстрого реагирования, начальство строило на неё свои планы, и собственный декретный отпуск Ольги выбивался из привычной картины мира, в котором принято с лёгким презрением говорить о «беременности головного мозга»: «невозможно было относиться к беременным женщинам иначе, когда ты взрослеешь в мире, где принято выбирать мужские компании, иметь кумиров-мужчин, читать книги, написанные мужчинами, потому что женских в школьно-литературном каноне практически нет, потому что писатель и поэт — слова, принадлежащие мужчинам».

В писательской резиденции героиня изучает исторические дневники на тему беременности. Очень скоро становится понятно, что в них никто не пишет о глубоких переживаниях. Имеющиеся записи прошлого рассказывают о беременных женщинах, как об обузе, из-за чего приходится раз за разом соизмерять собственное положение, скрывать его, нивелировать его значение, пытаясь попасть в условно принятые рамки, в которых беременным женщинам отведено совсем немного места.

Вместе с этим меняются и привычки Ольги, которая пятнадцать последних лет была вегетарианкой. Ребёнок требует мясо, а мясо неотвратимо вызывает воспоминания об отцовской ферме - маленьких телятах с несформировавшимися рожками, подготовленными на убой. Весь роман похож на ритуал, на практики принятия и смирения с новой вехой в жизни, а оттого его картины точно также полны метафор и неспешного медитативного повествования, как будто сошедшие из фильмов Соррентино.