Запись онлайн-лекции «Цифровая общественная архивистика: практики работы с домашними собраниями личных документов» можно посмотреть по ссылке.

Сегодня в рубрике «Случайный дневник» Ирина Савкина рассказывает о дневниковых записях за 1899—1900 гг. Ивана Владимировича Цветаева (1847—1913).

Тайный советник, профессор Московского университета, член корреспондент Петербургской академии наук по разряду классической филологии и археологии, он знаком большинству людей как отец поэтессы Марины Цветаевой, а также как основатель Музея изящных искусств имени императора Александра III, который сейчас называется Государственным музеем изобразительных искусств им А. С. Пушкина. Именно проектированию и обдумыванию концепции этого музея посвящены опубликованные на сайте проекта «Прожито» записи.

Перед нами монотематический дневник, весь сосредоточенный на описании процесса «вынашивания» Цветаевым своего любимого детища (Марина Цветаева называла музей — «наш гигантский младший брат»). Записи позволяют увидеть, как происходило обсуждение архитектурного и декоративного облика будущего музейного здания. Цветаев был очень увлечен проектом архитектора Ф. О. Шехтеля, который предложил новые по сравнению с выигравшим конкурс на лучший музейный проект архитектором Р. И. Клейном решения. Интересно, что именно привлекает Цветаева в идеях Шехтеля:

4.01.1899
Находя, что прямая лестница будет неудобна для людей пожилых, болезненных и всех, кто боится большого пространства <…> Шехтель остановился на форме лестницы с поворотами как на единственно целесообразной. Через это у него в клетке, уходящей в прежнем проекте на прямую лестницу, явились два новых больших зала <…>. Это уже огромная экономическая выгода. Верхний этаж, как совершенно выделенный из общей связи, может идти на разные назначения: <…>. Да если бы наше поколение и ничего не нашло для этого зала, то он останется как прекрасный резерв для будущих потребностей Музея, которые легко предвидеть не в состоянии. Устройство Музея без запасных зал для следующих поколений было бы большой несправедливостью и непростительным упущением.

Кроме того, Цветаеву очень нравится в проекте Шехтеля соприродный русскому искусству византийский стиль.
А дальше дневниковые записи показывают, как влияют на решения не только художественные вкусы и пристрастия, но зависимость от денег (главный спонсор строительства миллионер Ю. С. Нечаев-Мальцов, ярый противник Шехтеля) и власти (нельзя идти против мнения императора), как вступают в дело амбиции, конкуренция, зависть, интриганство и т. п.

Дневник имеет безусловную информативную ценность, а также вызывает огромную симпатию к самому автору. Хотя Иван Владимирович практически не пишет о себе, о своих чувствах или переживаниях, но бесконечная увлеченность, страстный энтузиазм пятидесятилетнего солидного профессора, юношеская влюбленность в проект и в будущий музей, абсолютное бескорыстие (при практицизме и владении искусством компромисса) подкупают читателя этого «делового» дневника.

Сегодня в рубрике Ирины Савкиной «Случайный дневник» — коллективный дневник, который вела студентка химфака Свердловского университета Нина Чепурнова (1920—1958) вместе с тремя подругами-однокурсницами: Еленой, Тоней и Люсей.

Дневник этот показался мне интересным по нескольким причинам. Во-первых, потому, что он коллективный — это еще один, особый тип дневника, о котором еще не было разговора в рубрике. Во-вторых, потому, что этот текст абсолютно не соответствует нашим (или моим) ожиданиям: априорным представлениям, о чем будут писать свердловские девушки в 1939 году.

Замечательный исследователь советских дневников Йохен Хелльбек в своей книге «Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи» пишет о том, что авторы дневников этого времени чувствовали себя участниками уникального исторического эксперимента и ведение дневника воспринимали как акт свидетельства, подчиняя личное коллективному, историческому. Ничего подобного мы не находим в нашем тексте. Приметы советского времени в тексте есть, конечно: девушки сидят на занятиях по основам марксизма-ленинизма, ходят в кружок «Ворошиловский стрелок» и на комсомольские собрания. Но «на лекции марксизма-ленинизма каждый "энергично" занимается какими-то своими неотложными делами» (17.03.1939), на комсомольском собрании «Анни и Минна добросовестно читают книги, а Диана мечтает, но о ком ума не приложу: об Эрнсте или об Эдгаре. Скорей всего о последнем», а «когда мы возвращались с комсомольского собрания (а мы ушли, конечно, при первом возможном случае) у нас зашел вопрос о поцелуях» (10.04.1939). Кружок ворошиловских стрелков тоже используется как удачное место для флирта с вовлеченными в стрелки мальчиками — они-то и есть настоящие «мишени», «которые требуют более меткого попадания» (21.04.39).

Вообще романтические увлечения, флирт, рассуждения о любви и дружбе являются главным предметом и основной темой записей. Подружки выдумывают себе вычурные псевдонимы: Минна, Люция, Диана и Анни, а однокурсников «шифруют» под именами Германов, Эдгаров, Эрнестов и Артуров. Цитируют Пушкина, Лермонтова, Шекспира, но никогда — советских авторов. Хотя, конечно, советский язык проникает на страницы, соседствуя с выражениями из романтического дискурса «Друзья мои!!, Весна — замечательнейшее мероприятие, Весна — сладострастный, призывающий голос соловья, Весной и только весной заливаются такой чудной трелью милые помощницы чувств — птицы» (17.03.39)
Ясно, что их общий дневник — это развлечение, игра, в определенном смысле стилизация. Подругам хочется говорить о мальчиках и любви, но легче, вероятно, делать это опосредованно — через дневник. Конечно, можно поставить вопрос о том, насколько здесь действует самоцензура, о чем они не пишут и почему. Но не менее интересно, на мой взгляд, задуматься и о том, почему девушки хотят записать, зафиксировать, предъявить именно эту сторону своей жизни. Наверное, она для них важна, и, вопреки Хелльбеку, возможно, даже важнее собственного самоопределения во времени и истории

Наши коллеги из петербургского Дома Радио объявили сбор материалов из семейных архивов, связанных с ленинградским радиовещанием и работой Ленинградского радио. Самые разные источники — от личных дневников и писем до служебных документов и звуковых записей — можно передать как на оцифровку, так и на постоянное хранение в архив Дома Радио. Если у вас дома есть документы, проливающие свет на то, как жители города слушали радио, работали на нем, говорили и писали о здании на Итальянской улице, присылайте сведения о них на почту куратора архива Иры Френкель ira.frenkel@musicaeterna.com.

В октябре не стало Аллы Сарибан, автора большого дневника, который мы подготовили к публикации при ее энергичном и доброжелательном участии. Фрагмент дневника вошел в изданный нами том «Хочется жить во всю силу... Дневники подростков оттепели». Впрочем, в разговоре о жизни Аллы Сарибан самое важное не это. О ключевых моментах в ее биографии написала кандидат исторических наук, исследовательница истории феминизма и гендера Анна Сидоревич.

21 октября ушла из жизни Алла Сарибан — участница Ленинградского женского движения, ученая, писательница и художница.

Алла родилась в 1948 году в Одессе, а выросла в Ленинграде. После смерти матери, когда ей было всего пять лет, воспитанием девочки занимались дядя и тетя. В школьные годы Сарибан посещала литературный клуб «Дерзание» при Дворце пионеров, а после окончания школы в 1966 году поступила на физический факультет Ленинградского университета. Затем последовали аспирантура в МГУ и работа в Охтинском научно-производственном объединении «Пластполимер» в Ленинграде, откуда Алла была вынуждена уйти в 1981 году в связи с эмиграцией.

Выросшая в атеистической семье, со временем Алла пришла к вере. Именно в церкви состоялось ее знакомство с Галиной Григорьевой, участницей Ленинградского женского движения. Разговор со случайной собеседницей о женских трудностях стал отправной точкой для ее участия в клубе «Мария». В своих текстах, публиковавшихся сначала в самиздате, а затем в тамиздате, Сарибан размышляла о проблемах, с которыми сталкивались позднесоветские женщины — таких, как «двойная нагрузка» и тяжелые материальные условия, — и искала их системные причины. Православное христианство становилось для нее важным источником духовных сил и инструментом переосмысления положения женщины в советском обществе.

В 1981 году Алла Сарибан покинула СССР и обосновалась в ФРГ, где сначала работала научной сотрудницей, а затем открыла собственную консалтинговую фирму. Первые годы эмиграции стали тяжелым испытанием, но несмотря на материальные трудности и проблемы адаптации, Алла стремилась продолжать начатое в Ленинграде дело клуба «Мария». Она продолжала искать средства для публикации тамиздатской версии журнала, налаживала контакты с западными феминистками, стремилась сделать «Марию» доступной для зарубежной аудитории. Новая социокультурная и интеллектуальная среда вдохновляла ее на дальнейшие размышления о соотношении христианства и феминизма. Однако внутренние разногласия привели к прекращению деятельности группы в эмиграции в 1983 году.

Последние два десятилетия Алла Сарибан посвятила живописи и литературе: три ее книги были изданы на немецком языке, проходили её авторские выставки. «Женский вопрос» по-прежнему оставался важной темой ее размышлений. «Однажды ею ставши, — писала она в 2021 году, — я — феминистка пожизненно». Хотя опубликовать книгу на русском ей так и не удалось, ее дневники доступны на портале «Прожито», а личный архив хранится в Архиве Исследовательского центра Восточной Европы в Бремене. История жизни Аллы Сарибан и бережно сохраненные ею материалы — неотъемлемая часть истории феминизма и женского движения в России. Мы будем хранить память о ней, ее смелости, поисках и вкладе в осмысление женского опыта.

Прощание с Аллой Сарибан состоится 27 ноября в 13 часов на кладбище в Момбахе (Waldfriedhof Mainz-Mombach).

Сегодня в рубрике Ирины Савкиной «Случайный дневник» — записи весны 1862 года, сделанные знаменитым художником-пейзажистом Иваном Ивановичем Шишкиным (1832—1898).

В 1860 году Шишкин, заслужив большую золотую медаль Императорской Академии художеств, получил стипендию или, как бы мы сейчас сказали, грант для шестилетней поездки за границу. В отличие от многих, Иван Иванович отправился не в Италию, а в Германию, которая славилась мастерами пейзажной живописи. В первые месяцы пребывания за границей (май — июль 1862) Шишкин ведет дневник, хотя довольно скоро занятие это ему надоедает.

Чем интересен этот небольшой текст? Во-первых, это своего рода «путевой дневник», причем записи человека, впервые оказавшегося на Западе и сравнивающего свои ожидания и априорные представления с реальностью. В этом смысле дневник Шишкина неуловимо похож и на дневниковые записи Д. Фонвизина (1784 г.), и на записи и письма Л. Толстого, совершившего первый свой заграничный вояж в 1857, и на «Зимние записки о летних впечатлениях» Ф. Достоевского, который по очень свежим следам описывает впечатления от Европы, где побывал впервые в том же году, что и Шишкин. Лейтмотив всех текстов один — разочарование и чувство обманутых надежд и ожиданий. Европа для всех названых авторов оказывается «фоном», на котором Россия несомненно выигрывает. Художник Шишкин больше всего пишет о художественных галереях, выставках и увиденных картинах. Кое-что ему нравится, но очень немногое.

20 мая 1862. По невинной скромности себя упрекаем, что писать не умеем или пишем грубо, безвкусно и не так, как за границей, но, право, сколько мы видели здесь и в Берлине — у нас гораздо лучше, я, конечно, беру общее. Черствее и безвкуснее живописи здесь на постоянной выставке я ничего не видал — а тут <…> более или менее все представители великой немецкой нации. А мы, конечно, на них смотрим так же подобострастно, как и на все заграничное. <…>. Понравилось мне то, что во всей этой зале незаметно никакого шику — рамы не бросаются в глаза, весьма скромные. Драпировок около картин нет, и вообще в обстановке преобладает простота. Этим нам хвалиться нельзя — мы иногда любим закатить раму во сто раз дороже самой картины, обвешаем кругом драпировками и раму еще всадим в полированный ящик. До сих пор из всего, что я видел за границей, ничего меня не довело до ошеломления, как я ожидал, а, напротив, я стал более в себе уверен — не знаю, что дальше будет.

Но в этой записи (как и в других) Шишкин не только критикует. Он всегда отмечает и описывает подробно и то, что ему понравилось: отдельные картины или пейзажи, хорошую уличную музыку, уважительное нелюбопытство гуляющей публики к работающему на пленэре художнику. Но не нравится больше: и мост через Эльбу плох, и речка мелка, и на дрянной огромной картине Шольтца «какой-то банкет средних веков», и даже Сикстинская мадонна не производит «никакого впечатления».

Очевидно, что существование в новой стране без языка (он совсем не знает немецкого), без друзей, без привычных русских пейзажей ему тяжело. Но очень интересно следить за тем, как цепкий глаз художника видит окружающее и описывает его в зримых, картинных, удивительно точно подмеченных деталях. Любимое слово-похвала — «живописно». Июльские записи о Праге, куда он переезжает из Дрездена, — более спокойные и благожелательные, но все же, судя по всему, Иван Иванович к Европе так и не привык: не смог дотерпеть до конца обеспеченных стипендией шести лет, выпросился на родину, домой раньше. Но еще раньше закончил писать дневник.

2 декабря в 19:30 поговорим о блокадных дневниках ленинградских женщин в компании сотрудников Центра изучения эго-документов «Прожито» ЕУСПб.

Проект, стартовавший три года назад, опубликовал третью книгу серии «Библиотека «Прожито». Блокада» — «Пока я жива, живешь и ты».

В сборник вошло восемь дневников, которые вели представительницы самых разных занятий, профессий и возрастов: геолог, учительница, рабочая, партийный сотрудник, медсестра, директор детского дома, школьница и студентка.

Исследователи «Прожито» более пяти лет изучают жанровые особенности блокадных дневников и их место в культурной памяти страны.

На встрече сотрудники центра поделятся опытом собирания текстов, а также расскажут о концепции книжной серии.

Участники:
— Анастасия Павловская и Алексей Павловский — научные сотрудники Центра «Прожито»
— Галина Артеменко, журналист

Вход свободный!

10 декабря в 18:30 приглашаем в Европейский университет на встречу с Фридрихом Тетьеном «Что может частная фотография рассказать о большой истории?», организованную совместно Школой искусств и культурного наследия ЕУ СПб и Центром «Прожито».

Основными сюжетами частной фотографии — не только исторической, но и той, которую большинство из нас хранит в смартфонах — становятся прекрасные моменты нашей «маленькой» истории: встречи с друзьями и семьей, поездки, праздники. «Большая» история чаще всего остается за кадром. И все же, какой может быть ценность этих снимков для осмысления истории и настоящего? Лекция будет посвящена двум исследовательским и кураторским проектам на материале частной фотографии в Австрии (1930—1950-е) и Восточной Германии (1980—2000-е) — выставки экспонировались в Музее народного искусства Вены и в Фонде Райнбекхаллен в Берлине.

Фридрих Тетьен — исследователь истории и теории фотографии, приглашенный преподаватель Венского университета, Академии визуальных искусств Лейпцига. Фридрих возглавляет архив, библиотеку и фотоколлекцию Еврейского музея во Франкфурте. Соорганизатор конференции «После (пост)фотографии», соредактор и соавтор книг Hybrid Photography. Intermedial Practices in Science and Humanities (Routledge, 2021) и Private Photography in East Germany, 1980–2000 (Leipzig, 2024).

Встреча пройдет на английском языке. Будет доступна трансляция.

Регистрация.

Адрес: Гагаринская ул., 6/1, Гагаринский зал.

Наш совместный со Школой искусств и культурного наследия ЕУ СПб разговор о частной фотографии продолжится в пятницу 12 декабря. В 19:15 в Европейском университете в Санкт-Петербурге состоится круглый стол «Фотография из домашних собраний: проблемы архивации, исследования, публикации».

Участники круглого стола обсудят вопросы, неизбежно возникающие в процессе работы архивной институции с фотографиями из семейных архивов и частных коллекций. Как быть с атрибуцией фотографий, когда отсутствуют необходимые ключи и источники? Можно ли выстроить такую политику комплектования, которая была бы одновременно недискриминирующей и реалистичной? Как организовать цифровую репрезентацию коллекции фотографий из семейных архивов так, чтобы пользователи с разными задачами могли в ней ориентироваться? Как регулировать общий доступ к документам, чтобы были соблюдены авторские права и права граждан на собственные изображения? Что делать с проблемой рабочих ресурсов, необходимых для описания и обработки потенциально бесконечного количества материалов?

В круглом столе примут участие исследователи, фотографии, архивисты, коллекционеры:

Мария Гурьева (Школа искусств и культурного наследия ЕУСПб)
Михаил Доможилов (фотограф, коллекционер частной фотографии)
Василиса Зуйкова (Центр «Прожито» ЕУСПб)
Вадим Лурье (антрополог, коллекционер частной фотографии)
Галина Орлова (Школа исторических наук НИУ ВШЭ)
Анастасия Павловская (Центр «Прожито» ЕУСПб)
Алексей Савкин (фотограф, коллекционер вернакулярной фотографии)
Екатерина Соловьева (Дом Смодора, Центр фотографии и визуального наследия, Галич)
Людмила Старилова (РОСФОТО)
Георгий Шерстнев (Центр «Прожито» ЕУСПб)

Будет доступна трансляция.

Регистрация.

Адрес: Гагаринская ул., 6/1, Гагаринский зал.

Для тех, кто не добрался до выставки «Прожито и записано», проходившей в этом году в Европейском университете — до 30 декабря ее можно посетить в Библиотечном Центре Общения «Современник» .

А 11 декабря в 19:00 в рамках параллельной программы к выставке архивистка «Прожито» Марина Попова расскажет о том, как устроены домашние архивы и что мы можем узнать, обращаясь к их содержимому.

Регистрация.

Адрес: Санкт-Петербург, Заневский пр., 28.

Сегодня в рубрике Ирины Савкиной «Случайный дневник» — записи за 1970—1971 годы пенсионера Владимира Васильевича Щастного.

Автор записок — типичный советский человек: в начале жизни — железнодорожный рабочий с двухклассным образованием, затем, после вступления в 1919 году в компартию — функционер-общественник (высшая ступень этой карьеры — депутат Тюменского горсовета). С 1923 года — рабкор местной газеты. Получив уже в 1927 году инвалидность, работал весовщиком и сторожем до выхода на пенсию в 1968 году.
Стиль дневниковых заметок Щастного представляет собой микс бытового, простонародного и газетного, официального идеологически выдержанного.

25 марта, среда. Облачность с прояснением. Т. —2+4 гр. Весна даёт знать о себе. Сегодня пришлось неплохо поработать на водозащите, чтобы не пустить воду в подпол. Вынесено из ограды 60 ведер, вычерпывалась вода банкой с переливом в ведро. В спецполиклинике. Сегодня Христиньюшке назначили вливания в ягодицу от ушной боли. Новое время № 12, 1970 г. Происки империализма в Индокитае. Фашистский закон. Союз монополий и военщины в США
Сегодня. После вчерашней выпивки Христиньюшка всю ночь не спала и вела очень плохо, допивая свою зубровку. Сегодня весь день лежала в постели. Сегодня же, 5.10.1970 г. начал читать книгу Владимир Ильич Ленин. Биография.

Кажется, что это дневник героя Зощенко или Андрея Платонова. Да, в общем-то так оно и есть. Степан Попов, исследуя на страницах студенческого научного журнала «Своими словами» (2022, вып. 3) опубликованный там же дневник Щастного, называет его стиль монструозным и приходит к выводу, что автор записей лишен субъектности. Однако, с моей точки зрения, сама потребность писать дневник, записывать свою жизнь в странных подробностях, где чтение трудов В. Ленина или изложение газетных передовиц соседствует на равных с описанием запоев жены или поведения желудка соседа по комнате в интернате для ветеранов труда, — говорит о том, что Владимир Васильевич считает свою жизнь, свою личность достойными запечатления, то есть несомненно ценными. Владение идеологическим шаблоном, внеличностным идеологическим языком парадоксальным образом удостоверяет в его глазах персональную личностную ценность. Дневник Щастного — не «наивное письмо», не текст малограмотного человека, не имеющего опыта письменной речи, это скорее текст рабкора, который пишет о своей семейной жизни или об отправлениях своего организма так же, как писал бы о работе шахты или почты. Индивидуальный живой человеческий голос не может пробиться через монолит иделогического, которое диктует не только темы и слова, но и грамматику, синтаксис и т. п.

31 декабря, пятница. Ясная погода. Темп. —33–25 гр. Последний день проходящего 1971 года в нашем доме ветеранов труда прошёл довольно оживлённо. В столовой во время ужина горела ёлка разноцветными электролампочками и среди обеспечиваемых чувствовалось приятное настроение. А после ужина люди с хорошим состоянием здоровья группировались для встречи нового года с закусками и конечно же, вином, после распевали песни. Другие слушали радиопередачи, как я с Николаем Васильевичем.

Автор дневника — маленький человек советской эпохи — и жалок, и страшен, и беззащитен перед болезнью и старостью. Он и сам почти полностью присвоен советским дискурсом, но и другим не дает права мыслить и жить иначе.

В рубрике «Случайный дневник» Ирина Савкина рассказывает о дневнике Георгия Эфрона (1925—1944), сына Марины Цветаевой и Сергея Эфрона.

Сохранившиеся его дневники, написанные частично по-русски, частично по-французски, охватывают период с марта 1940-го по август 1943 года. Георгий, которого все домашние и близкие называли Муром, родился в Праге, жил в Париже. Вскоре после его возвращения с матерью в Россию были арестованы сестра и отец; в августе 1941 года в эвакуации в Елабуге повесилась мать.

Дневники Мура — текст очень избалованного, эгоцентричного, хорошо образованного, умного, уверенного в своей избранности подростка и юноши. Оказавшись 14-летним подростком в Советском Союзе в результате сложных обстоятельств и не им принятых решений, Мур находится в состоянии тотального одиночества. Его текст — это продукт травмы и боли. Лейтмотив первых тетрадей дневника: надо быть реалистом, не жить прошлым, надо найти достойное себя место в новой жизни. Мур чувствует себя чужим среди чужих и делает усилия, чтобы стать своим, преодолеть стигматизацию и стать «нормальным», усвоить (или скорее освоить) новые модели поведения и языка. Он хочет приспособиться к советской жизни — искренне или в страхе повторить участь отца и сестры. Но советский дискурс — один из многих в дневниках Мура. Чаще всего он наблюдает и описывает окружающую жизнь с позиции постороннего, фланера, человека из будущего: потенциальной знаменитости на каком-нибудь из гуманитарных поприщ. Особенно явственно отделение от советского видно в записях после гибели матери, в первую военную осень. Советское коллективное Мы перестает быть референтной группой, точкой отсчета и отчета. В записях середины октября 1941 года русские, советские то мы, наши, то они, красные, Rеd Armey, «наши» (в кавычках). Показательно и то, что большинство записей этого времени сделано по-французски.

Ташкентские записи 1942 года демонстрируют уже полное отделение себя от советского мира и вообще от мира обычных, «нормальных» людей, в число которых включаются и соболезнующие ему домохозяйки, и литераторы.

29.7.42 Я совершенно не собираюсь ежедневно тратить 12 часов моей жизни на грязные станки. Человек живет только один раз. и жизнь драгоценна <…> Кроме того я -- не рабочий. Я могу быть полезным переводчиком или литературоведом -- и, надеюсь, когда-нибудь этим стану. А для рабочего ремесла вполне годны полчища праздношатающихся беспризорных и ленивых узбеков. И вообще сейчас мода -- «завод, завод». Ну и что? Не всем же под одну мерку. И пока я смогу не идти на завод, я туда не пойду. Я на это имею полное внутреннее право, право человека, который жил в Париже и Брюсселе, который ездил летом в горы и к морю, человека, хорошо осведомленного политически, человека, который много пережил, много видел, право человека весьма культурного и даже утонченного (2, 276).

Две главные темы в дневнике Мура этого периода: еда и литература, писание дневника. Процесс поглощения реальной и духовной пищи оказывается маниакально самодостаточным. В травматической экстремальной ситуации выживания дневник становится не столько способом самовоспитания или самоконструирования, сколько способом удостоверить сам факт существования.

Писать, чувствовать, мыслить, пока еще есть время, о несравненное наслаждение! Еще, еще один час, еще один выигранный день (2,45).

Дневник Георгия Эфрона оказывается для него в этот период его короткой жизни единственным реальным пространством самореализации.

Один из отличных способов провести время на праздниках! В последний день уходящего года мы публикуем в Цифровом архиве «Прожито» материалы, работа над которыми потребовала много времени и усилий, в том числе методологических. На сайте доступны оцифровки рукописных дневников, которые вел в 1990-х гг. в Кирове Сергей Скачков, сотрудник уголовного розыска. Текст дневника — детальная хроника того, как переживались 90-е в небольшом российском региональном центре, а также живое повествование о милицейских буднях.

При этом перед нами ровно тот случай, когда визуальная и материальная стороны источника ничуть не менее важны. В каждую тетрадь вклеено около сотни этикеток и упаковок от самой обыкновенной повседневной продукции, которую покупала семья Скачковых. Складывать в дневниковые тетради памятные или рутинные бумаги — традиция давняя и хорошо нам известная. Рукописи Скачкова, в которых каждый предмет подписан, датирован, снабжен сведениями о стоимости товара — это уже полноценный систематизированный архив, или скорее, учитывая визуальное богатство источника и неожиданные монтажные решения, — музей постсоветского потребительского рынка.

На видео — одна из тетрадей с дневником.

Дневник Сергея Скачкова в Цифровом архиве «Прожито».

Договорился с Игорем Шариповым, что возьму у него на новогодний праздник транковый телефон (такая штука типа сотового, только берет он в радиусе 30 км, я его беру на дежурстве, а так начальник УР возит его постоянно с собой), чтобы перезваниваться с коллегами во время празднования, думал и соседке Клюкиной позвонить (она дежурная). Однако перед уходом домой прибежал Сырчин и тоже обратился к Игорю с аналогичной просьбой. Он был ответственным по отделу на сутки и в праздничный вечер мог оказаться в каком угодно месте г. Кирова. В общем, телефон я отдал ему. Уже перед самым наступлением Нового года планировал взять его у Сырчина хотя бы на пару часов, но он уперся: «Я еду на гулянку где нет телефона и без него (мобильного) никак не обойдусь». Так что зря я ходил вечером на вокзал к 307-му поезду встречать Сырчина из Яра.

В Яр ответственного по отделу вызвали из-за чрезвычайного происшествия: грузовой поезд совершил наезд на легковой автомобиль! Результат — семь трупов!!! По предварительным данным криминала там никакого нет — несчастный случай...

<...>

Часов в 19 сходил на вокзал и отметил наступающий Новый год с дежурным Юрой Плишиным. Спустя 3 часа еще раз посетил вокзал, чтобы забрать телефон, но об этом я уже писал выше.

Непосредственно наступление 1999 года встречали уже только с Таней. Мне пришлось очень постараться, чтобы открыть «Шампанское», еле-еле успел это сделать к бою часов.

Дневник Сергея Скачкова. 31 декабря 1998 года.